Королева демонов
Питер В. Бретт

Война с демонами #5Звезды новой фэнтези
Близится Шарак Ка, решающая битва, которую так давно ждут – одни с ужасом, другие с алчной злобой. Рыщут в ночи чудовищные твари, прекратившие свои свары и объединившиеся ради победы. Все чаще выбираются на поверхность князья демонов – умные, хитрые порождения Недр. У немногих уцелевших и рассеянных по миру людей осталась единственная надежда – на полузабытую магию. Два героя, вставшие на защиту человечества, Арлен Тюк и Ахман Джардир, должны подчинить своей воле могущественного пленника, чтобы он отвел их в Недра, где мать демонов взращивает неисчислимое войско.

Впервые на русском!

Питер В. Бретт

Война с демонами

Книга 5

Королева демонов

Peter V. Brett

THE CORE

Copyright © 2017 by Peter V. Brett

Ward artwork designed by Lauren K. Cannon, copyright © Peter V. Brett

All rights reserved

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Серия «Звезды новой фэнтези»

Карта выполнена Юлией Каташинской.

© А. Смирнов, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Сирене Лилит,

уже во всем изменяющей мою жизнь

Благодарности

За те десять лет, что прошли с продажи «Меченого», претворить цикл о демонах в действительность помогло огромное число людей. Редакторы, литагенты, издатели, пиарщики, маркетологи, книготорговцы и ты, читатель, – вы заслуживаете благодарности большей, чем я в силах выразить, но если мне позволят назвать несколько имен…

Отдельное спасибо доктору Биллу Грину за сведения о травах, а Лорен Грин – за то, что на другой день после отправки этой книги издателю украсила мою жизнь очаровательной девочкой. Благодаря Сирене я ценю как сокровище каждый прожитый миг. И не забудем Кассандру Бретт, которая сама становится блестящей маленькой писательницей.

Спасибо Майку Коулу, который поверил в мой труд раньше всех и сдал меня на руки Джошуа Билмсу, чья команда из «JABberwocky Literary Agency» послужила мне главной опорой.

Я благодарю моих редакторов, особенно Тришу Нарвани и Наташу Бардон, которые взялись за сырой черновик на тысячу сорок три страницы и помогли мне отшлифовать его до бриллиантового блеска, а также Лору Джорстед, моего редактора-корректора, которая присутствует за кадром гораздо настойчивее, чем может показаться.

Спасибо Ларри Ростанту, чьи обложки сразу бросаются в глаза, едва войдешь в магазин, и всем, кто послужил для них моделями, а также студию «Millennium FX», создавшую настоящего Алагай Ка. Спасибо Лорен К. Кэннон за создание меток и Доминику Брониеку за потусторонние иллюстрации; актерам-чтецам Питу Брэдбери, Колину Мейсу и творческому коллективу «GraphicAudio». Зарубежным издателям и переводчикам, чей труд представляет меня мировому читателю.

Я благодарен моей помощнице Карен, которая взваливает на себя столько дел, что я могу сосредоточиться на письме.

И всем, кому выражал признательность ранее и кого не могу поблагодарить снова за неимением места. Спасибо вам всем – без вас я не сумел бы завершить это странствие.

Пролог

Тюремщики

334?П.?В.

Вы потревожили рой. Он скоро поднимется.

Алагай Ка, демон-консорт, изъяснялся устами человека-трутня по имени Шанджат. Консорт лежал скованный в круге силы, но он сокрушил один замок и захватил трутня, не дав поработителям спохватиться.

Безвольный Шанджат превратился в марионетку, и консорт наслаждался горем своих похитителей. Он управлял ногами трутня, познавая его тело. Тот был не так удобен и полезен, как хамелеон, но силен, вооружен примитивным оружием земных скотов, и консорт мог сыграть на его эмоциональной связи с тюремщиками.

– Что это, Недра, означает? – вскипел Разведчик.

Этого называли Арленом или Пар’чином. Он пользовался авторитетом у спутников, но не мог похвастаться подлинным превосходством.

Консорт обратился к речевому центру трутня, все лучше осваивая примитивное хрюканье, которое сходило у людей за язык общения.

– Королева скоро отложит яйца.

Разведчик посмотрел трутню в глаза и скрестил на груди руки. Метки, въевшиеся в его плоть, пульсировали силой.

– Я знаю. При чем тут рой?

– Ты захватил меня и убил моих сильнейших собратьев, – сказал консорт. – При мозговом дворе не осталось никого, кто помешает молодым королевам выпить материнскую магию и созреть.

Разведчик пожал плечами:

– Разве королевы не перебьют друг дружку? На том же месте, где ощенится мамаша, а самая сильная захватит улей. И пусть, уж лучше королева-детеныш, чем матерая.

Консорт глазами трутня смотрел лишь на Разведчика, но сам наблюдал за аурами остальных.

Самым опасным был, безусловно, Наследник, вооруженный плащом, копьем и короной Мозгоубийцы, – его звали Джардиром. И если ему вздум

ется убить консорта, тот не сумеет защититься, ибо скован и заключен в меточный круг, а порабощение Шанджата взбесило Наследника сверх всякой меры.

Однако Наследника выдавала аура. Как бы ему ни хотелось умертвить консорта, он был нужен живым.

Занятнее была паутина эмоций, соединявшая Наследника с Разведчиком. Любовь и ненависть, соперничество и уважение. Гнев. Угрызения совести. Гремучая смесь, и консорту было приятно в ней плескаться. Наследник страстно желал информации, а Разведчик многое скрыл. Наследник шел у него на поводу, негодовал, и его аура потрескивала.

Менее предсказуемой была Охотница по имени Ренна. Свирепую самку грела похищенная магия Недр, ее тело покрывали силовые метки. Она не столь искусно владела приобретенной силой и тяготела к буйству, за ней приходилось присматривать и держать в узде. Ее приструнили, но она сжимала оружие, готовая сорваться, только дай повод.

Последней была вторая самка, Шанвах. В ней, как и в марионетке, не содержалось серьезной магии, и консорт пренебрег бы таким ничтожеством, не убей она своими орудиями князя демонов.

Шанвах была слабейшим его пленителем, но ее аура отличалась пикантностью. Марионетка приходилась ей производителем. Ее воля была сильна и содержала в покое ауру поверхностную, однако на глубине дух Шанвах изнемогал от страдания. Консорт посмакует воспоминание об этом, когда вскроет ей череп и вкусит от нежного мяса ее мозгов.

Консорт заставил марионетку рассмеяться, отвлекая людей от себя самого.

– Молодым королевам не придется сражаться. Силы моих собратьев равны, победителя не будет, а потому каждый украдет по яйцу и скроется.

Разведчик смешался, в нем забрезжило понимание.

– Они построят гнезда по всей Тесе.

– Не сомневаюсь, что уже начали. – Консорт велел марионетке махнуть копьем, и люди предсказуемо вскинули взгляды. – Держа меня в плену, вы обрекаете свое поголовье на гибель.

Консорт осторожно пошевелил цепями, выискивая слабое звено. Метки, вытравленные в металле, жгли, напитываясь его магией, но консорт зорко следил за расходом сил. Он уже расколол один замок и высвободил конечность. Если удастся сломать второй, то марионетка разомкнет цепи и можно будет бежать.

– Сколько мозговиков осталось в улье? – спросил Разведчик. – Пока мы убили семерых, не считая тебя. По-моему, прилично.

– В улье? – переспросил консорт. – Сейчас – ни одного. Они уже наверняка поделили пастбища и перед кладкой усмиряют новые территории.

– Пастбища? – подала голос Охотница.

Марионетка улыбнулась.

– Жители ваших Свободных городов скоро обнаружат, что их стены и метки не столь надежны, как им внушали.

– Смелые речи, Алагай Ка, – заметил Наследник, – ведь ты лежишь перед нами скованный.

Консорт наконец отыскал, что хотел. Крохотный изъян в одном замке, который с минуты его заточения разъедала ржавчина. Если сломать, демон скользнет из оков, но энергия, которая для этого потребуется, вызовет вспышку, и тюремщики заметят попытку бегства раньше, чем она увенчается успехом.

– Вам разрешали до поры оставаться на пастбищах. – Марионетка шагнула в сторону, и взгляды людей последовали за ней. – Вы – охотничьи консервы для моих собратьев. Они созовут трутней и разобьют ваши стены как яйца, наполнят вами кладовые, чтобы растить королев-мальков.

– А в их утробах – погибель для Ала, – подхватил Наследник. – Нам придется это пресечь.

– Так отпустите меня, – сказал консорт.

– Не надейся, – ощерился Разведчик.

– У вас нет выбора, – возразил консорт. – Мой приход еще может предотвратить дальнейшее роение.

– Ты князь лжи, – сказал Наследник. – Мы не настолько глупы, чтобы поверить твоим словам. Выбор есть. Мы отправимся в бездну и раз и навсегда покончим с Алагай’тинг Ка.

– Вы претендуете на ум, но надеетесь выжить на пути к улью? – осведомился консорт. – Вы не дойдете даже до места, где сдался и откуда бежал Каври.

Слова эти попали в цель, как и было задумано, ибо Наследник оцепенел и крепче вцепился в копье:

– Снова ложь. Каджи победил тебя.

– Каври, – подчеркнуто повторил консорт, – убил много трутней. Много князей. Потребовались века, чтобы вновь заселить улей, но его попытки вторгнуться в наши владения провалились. На большее вашему виду надеяться нечего. Этот цикл не первый и не последний.

– Ты обещал отвести нас в Недра, – напомнил Разведчик.

– Ты можешь с тем же успехом попросить отвести вас на дневную звезду, – ответил консорт. – Тебя пожрут задолго до того, как доберешься, и ты это знаешь.

– Тогда в улей, – сказал Разведчик. – К мозговому двору. Проклятому месту, где ощенится королева демонов.

– Вас и это погубит. – Консорт сдвинул марионетку еще на шаг.

– Мы рискнем, – сказала Охотница.

И вот они расположились как нужно. Марионетка вскинула копье и метнула его Разведчику в сердце. Тот, как ожидалось, растаял, и оно, пролетев насквозь, не причинило ему вреда и понеслось к Наследнику, который крутанул своим оружием, чтобы отбить снаряд в сторону.

Марионетка запустила щитом,

острая кромка расколола меченый камень из тех, что держали консорта в плену. Охотница уже рванулась в атаку, но самка-трутень с воплем заступила ей путь, не подпуская к отцу.

Марионетка успела повернуться и схватилась за меченую цепь, а консорт направил в слабое звено разряд магии. Марионетка распустила цепь, как паук, что распарывает поврежденную паутину. Серебряные метки обожгли кожу консорта, но боль была скромной платой за долгожданную свободу.

Он шевельнул когтем, чтобы магическим разрядом отправить в полет крохотный обломок расколотого звена, сбить с Наследника корону и не дать ему вскинуть щит, которым тот некогда поймал консорта в ловушку.

Охотница отшвырнула трутня-самку и метнулась к марионетке, но было поздно. Консорт растаял, едва она замахнулась своим оружием, и воплощенным оставил всего один коготь, чтобы выпустить ей кишки. Он проскользнул в проделанную марионеткой брешь и снова материализовался у внешней границы меток.

Разведчик бросился к своей самке, когда она ахнула и суетливо придержала потроха, грозившие шлепнуться на пол. Охотница не сумела сосредоточиться, лишившись способности растворяться и самоисцеляться по собственному почину. Разведчик потратит драгоценные время и силы на врачевание ее ран.

Консорт начертил в воздухе ударную метку, и под ногами Наследника взорвались камни; шатаясь, тот устремился к короне. Марионетка пинком отправила ее через комнату, а после атаковала Наследника, чтобы выиграть еще несколько секунд.

Консорт повернулся, задрал куцый хвост и выдал струю лишенных магии фекалий, обезвреживая метки.

Он был готов исчезнуть, когда Наследник взревел:

– Довольно!

Он треснул навершием копья в пол, и волна магии свалила всех с ног. Консорт быстро оправился, дематериализовался и устремился к бреши, но Разведчик прибег к крайней мере: отдернул полог – и в щель проник тусклый предутренний свет. Дневная звезда еще не взошла, но даже первые ее лучи воспламенили магию консорта – невыразимая мука. Демон не посмел подойти.

Охотница растаяла и вновь собралась уже исцеленной. Вдвоем с Разведчиком они привычно начертили в воздухе метки, и облако, которым стал демон, пронзила боль в тот же миг, когда оно отпрянуло от света. В бестелесной форме консорт не мог управлять марионеткой, и трутень-самка сжала ее в удушающем захвате. Наследник подобрал корону, поднял щит и вторично взял консорта в полон.

Выбирать не приходилось, придется сдаться и вступить в переговоры. Он все еще был нужен живым. Консорт уплотнился, втянул когти, спрятал зубы и высоко поднял руки в человеческом жесте покорности.

Охотница с силой ударила его в висок, ударные метки сотрясли череп. Бешеная самка. Другие будут сдержаннее.

Но Разведчик, едва консорта развернуло, врезал ему с другой стороны, расколол череп и выбил глаз.

Демон пошатнулся и получил от Наследника третий удар древком копья, которое било сильнее, чем скальный демон.

Избиение продолжилось, и консорт решил, что в своем примитивном зверстве они его наверняка убьют. Он попытался растаять, но, как недавно Охотница, обнаружил, что не в силах сосредоточиться и запустить трансформацию.

Затем он перестал понимать, откуда летят удары, и каждый отзывался лишь гулом и сотрясением.

А потом он и вовсе перестал соображать. На глаза пала черная пелена.

Консорт очнулся в муках. Он попытался исцелиться, Втянув от резервов, но сил осталось мало. Валяясь без сознания, он, видимо, глубоко Втягивал, чтобы заживить самые опасные раны. Прочее восстановится самостоятельно.

Проклятой цепи так и не было. Возможно, ее сейчас чинят. Возможно, рассчитывают, что он не успеет очухаться.

Если так, то они еще глупее, чем он считал. Полог задернули, и консорт чувствовал мрак, царивший за толстой материей. До свободы рукой подать. Он поднял коготь, нарисовал в воздухе метку и сбросил немного оставшейся магии, чтобы ее зарядить.

Но сила рассеялась, не достигнув кончика когтя, а консорт зашипел от боли, которая пронзила все тело.

Он снова Втянул, и сила опять испарилась, а плоть обожгло.

Консорт взглянул на свою кожу; осознание случившегося забрезжило еще до того, как он различил свечение меток.

Его искололи иглами, как сделал с собой Разведчик. Консорта покрыли метками!

Мозговыми, настроенными на родную касту. Символы заключили его в тюрьму собственной плоти, не позволяя ни растворяться, ни простирать сознание наружу. Хуже того: если консорт – или какой-нибудь его поработитель – переборщит с магией и напитает ею метки, начертания его убьют.

Это было намного ужаснее цепей. Позор, превосходивший воображение консорта.

Но все проблемы решаемы. У каждой метки найдется изъян. Он выиграет время и найдет выход.

Глава 1

И то, и то

334?П.?В.

Лиша резко проснулась от схваток.

Десятидневная езда с эскортом из пяти тысяч лесорубов приучила ее терпеть неудобства. Спала она теперь только на боку, а скамья кареты для этого не годилась. Лиша сворачивалась калачиком на полу, как делали

Аманвах и Сиквах в их набитом подушками экипаже.

Боль накатывалась волнами, мышцы матки напрягались и сокращались, готовясь выпустить ребенка на свет. По плану до родов оставалось тринадцать недель, но ранние схватки не такая уж редкость.

«И каждая женщина поначалу впадает в панику, – говаривала Бруна. – Боится рожать раньше срока. Да я и сама испугалась, хотя переправила в мир десятки вопящих младенцев, прежде чем высрала собственного».

Чтобы успокоиться и вытерпеть боль, Лиша задышала быстро и ровно. В боли уже не было ничего нового. Кожа на животе потемнела и покрылась синяками от мощных толчков плода.

За время беременности Лиша не раз пропускала через себя могучую магию меток. Ребенок отзывался неистово. Магическая отдача даровала нечеловеческую силу и живучесть. Старец молодел, а юнец преждевременно созревал. Чувства вскипали, а выдержка подводила. От магии люди делались буйными. Опасными.

Как отразится эта сила на еще не вполне сформировавшемся ребенке? Не проносив его и семи месяцев, Лиша выглядела и чувствовала себя на полный срок. Она предвидела ранние роды и даже желала их, а то как бы дитя не вымахало слишком крупным для естественного родоразрешения.

«Или пробьет утробу и выберется само». Лиша дышала и дышала, но спокойнее не становилось, и боль не унималась.

«Схватки бывают от чего угодно, – учила Бруна. – Например, если паршивец лягнет полный мочевой пузырь».

Лиша нашла ночной горшок, помочилась, но это мало помогло. Она заглянула в фарфоровый сосуд. Моча была мутной и кровавой.

Она застыла, глядя на горшок, и мысли пустились вскачь, но тут младенец пнул от души. Она вскрикнула от боли и поняла.

Время вышло.

Когда с докладом явилась Уонда, Лиша сидела на скамье. Почти рассвело.

Уонда передала поводья и спрыгнула с лошади проворно, как кошка. Она приземлилась на подножку движущейся кареты, распахнула дверцу и легко перемахнула на скамью против Лиши.

– Почти что дома, госпожа, ежли желаете сполоснуться, – сообщила Уонда. – Гар поехал вперед, пока вы спали. Только что прислал весточку.

– Насколько плохи дела? – спросила Лиша.

– Плохи, – ответила Уонда. – Высыпала вся свора. Гар попробовал это пресечь, как вы просили. Но сказал, что легче голыми руками корчевать пень.

– Энджирцы и их проклятущая церемония, – скривилась Лиша.

Она начала понимать герцогиню Арейн, которая рассекала строй кланяющихся и приседающих слуг, при этом их словно не замечая. Иногда только так и дойдешь, куда хочешь.

– Там не только служанки и стражи, – сказала Уонда. – Явилась половина городского совета.

– Ночь! – Лиша зарылась лицом в ладони.

– Одно ваше слово – и я окружу вас стеной лесорубов, они доставят вас прямиком внутрь, – предложила Уонда. – А всем скажу, что выйдете к ним, когда отдохнете.

Лиша покачала головой:

– Я возвращаюсь на родину графиней и не стану начинать с пряток.

– Да, госпожа.

– Уонда, мне нужно кое-что тебе сказать, – проговорила Лиша. – Но ты должна сохранять спокойствие.

Уонда взглянула недоуменно, затем округлила глаза. Она начала подниматься.

– Уонда Лесоруб, держи свою корму на скамье. – Лиша махнула пальцем, как плетью, и девушка рухнула на место.

– Схватки – через каждые шестнадцать минут, – продолжила Лиша. – Я, может быть, рожу через считаные часы. Сегодня, дорогуша, я целиком положусь на тебя, так что слушай внимательно.

Уонда испуганно моргнула, но кивнула:

– Да, госпожа. Скажите, чего хотите, и я все устрою.

– Я царственно выйду из кареты и направлюсь к двери. Пока иду, буду говорить с одним человеком зараз. Мы ни в коем случае не остановимся и не замедлим шага.

– Да, госпожа, – сказала Уонда.

– Я во всеуслышание назначу тебя главой моей домашней охраны, – продолжила Лиша. – Если все, как ты говоришь, собрались во дворе, моих слов хватит, чтобы ты приняла командование и послала женщин-лесорубов охранять особняк. Когда они обезопасят королевские покои, внутрь не войдет никто, кроме тебя, меня и Дарси.

– А Вика?

Лиша мотнула головой:

– Вика несколько месяцев не видела мужа. Я не стану мешать. Она не сделает ничего такого, чего не сумеет Дарси.

– Да, госпожа, – кивнула Уонда.

– Ты никому не скажешь о происходящем, – предупредила Лиша. – Ни стражам, ни Гареду – никому.

– Но, госпожа… – начала Уонда.

– Никому, – сдавленно рыкнула Лиша, переживая очередную схватку. Чрево будто оплетала и сжимала змея. – Я не потерплю болтовни, иначе это превратится в жонглерское представление. Я даю жизнь ребенку Ахмана Джардира. Не каждому это понравится, а после родов мы оба окажемся… под ударом.

Взгляд Уонды посуровел.

– Пока я рядом – никогда, госпожа. Клянусь солнцем.

Уонда легко шагнула из кареты в стремя трусившей лошади и ничем не показала, что дело неладно.

В предутренних сумерках меточный свет потускнел, но вновь разгорелся, когда защелкнулась дверца. Одновременно ожили метки тишины, и Лиша застонала от боли.

Она положила руку на поясницу, другой подперла тяжелый жи

от и грузно встала. Тепловые метки в считаные секунды нагрели чайник. Лиша смочила кипятком тряпицу и прижала к лицу.

В зеркале отразилась бледная и осунувшаяся физиономия с темными кругами вокруг глаз. Лише отчаянно хотелось запустить руку в мешочек с хора и Втянуть немного магии, чтобы укрепиться ввиду скорых родов, но это было слишком опасно. Известно, что магия приводит детей в неистовство. Ей только этого не хватало.

Лиша заглянула в сумку с белилами и румянами и пожалела о том, что никогда не умела толком краситься. Другое дело – рисовать метки. А первым талантом славилась мать. Лиша сделала что могла: расчесала волосы и оправила платье.

Дороги внешних округов Лесорубовой Лощины петляли, следуя кривизнам великих меток, которые Лиша создавала с Арленом Тюком. В Лощине теперь было больше дюжины округов: неуклонно расширявшаяся сеть взаимосвязанных великих меток. Они еженощно оттесняли демонов все дальше, и Лиша знала эти контуры до последней выемки. Ей было незачем смотреть в окно, чтобы понять: кортеж минует Новобитель.

А скоро въедет в Лесорубову Лощину, столицу графства Лощина и центр великих меток. Всего два года назад Лощина была городишком с населением меньше трех сотен душ, чего едва хватало для точки на карте. Сейчас же она стала ровней любому Свободному городу.

Новая боль. Схватки учащались, и теперь их разделяло всего шесть минут. Зев расширялся, и Лиша чувствовала, что ребенок опустился. Она размеренно дышала. Можно прибегнуть к травам, но не раньше, чем она благополучно укроется в покоях.

Лиша выглянула из-за шторки и сразу пожалела об этом – полетели восторженные возгласы. Она надеялась вернуться тишком, приехала до рассвета, но при таком эскорте о тишине не приходилось говорить. И даже в столь ранний час народ высыпал на улицы; другие же приникли к окнам, наблюдая за возвращением посольства на родину.

Думать о крепости Тамоса как о доме было непривычно, но та отныне принадлежала Лише, графине графства Лощина. В ее отсутствие Дарси превратила домик в Лесу травниц в штаб-квартиру их школы – первого из многих, как хотелось надеяться, учебных заведений в Лощине. Лиша мечтала преподавать, но понимала, что добьется намного большего, если поселится в цитадели.

Она поморщилась, когда показалась крепость. Это было массивное здание с прочными стенами, возведенное скорее для обороны, чем красоты, – по крайней мере, так оно выглядело снаружи. Внутри отчасти было хуже и являло собой вопиющее мотовство – как будто кто-то построил дворец в разоренной стране. Что ж, отныне это место принадлежало Лише, и все проблемы решать предстояло ей.

Огромные ворота цитадели распахнулись, вдоль дороги с обеих сторон выстроились остатки деревянных улан, кавалерии Тамоса. Теперь их едва набралось пятьдесят; прочие же вместе с самим графом пали в битве при Доктауне. Они были великолепны на своих могучих энджирских мустангах. Люди и кони стояли, как изваяния. Уланы были вооружены и в доспехах, словно в любую минуту ждали, что Лиша поведет их на сечу.

Двор тоже, казалось, собрался в равной мере и на войну, и на встречу с графиней. Слева сидели в седлах капитан Гамон и его лейтенанты, возглавлявшие сотни вооруженных, стоявших навытяжку мужчин: тяжелые копейные древки воткнуты в землю, острия – под единым углом.

Справа, в форме чистой и отутюженной, не хуже пехоты выстроилась прислуга цитадели – самостоятельное войско.

«Интересно взглянуть, во что превратятся эти стройные ряды, если я разрожусь посреди двора». Мысль была озорной, но тут ребенок наподдал, и перспектива перестала казаться забавной.

Как и предупредила Уонда, у лестницы, которая вела в крепость, собралась группа людей. Впереди высился лорд Артер, затянутый в мундир и при копье. Рядом – Тариса, графская нянька, для Лиши ставшая камеристкой. Гаред ждал в обществе своей сговоренной Розаль и ее матери. С ним стояли инквизитор Хейс, травницы Дарси и Вика, ее отец Эрни и… ночь, даже мать Лиши, Элона, метавшая взгляды-молнии в спину Розаль. Лиша возносила молитву, чтобы сей ранний час уберег ее хотя бы от этого демона, но призыв, как обычно, не получил ответа.

Уонда заглянула в карету:

– Готовы, госпожа?

Лишу скрутило от очередной схватки. Ее бросило в жар и пот, хотя на дворе стоял зимний холод.

Улыбнувшись, Лиша ничем себя не выдала. У нее задрожали ноги, когда она встала, а ребенок опустился на дюйм ниже.

– Да, дорогуша. Теперь поживее.

С прибытием кареты Гамон спешился. Он, Артер и Гаред чуть не сцепились, предлагая Лише руки, когда она сделала шаг. Проигнорировав всех, Лиша схватилась за плечо Уонды и осторожно сошла по ступенькам. Негоже грохнуться на глазах у всего собрания.

– Добро пожаловать обратно в Лощину, графиня Свиток, – с церемонным поклоном произнес Артер. – Великое облегчение видеть вас в добром здравии. Мы убоялись худшего, когда узнали о нападении на Энджирс.

– Благодарю вас, – сказала Лиша, встав твердо.

Двор расцвел поклонами и реверансами. Держа спину прямо, Лиша ответила на почест

величественным кивком, который мог сделать честь самой герцогине Арейн.

Затем она тронулась с места. Уонда изогнулась, чтобы идти первой и одновременно ее поддерживать. Сзади следовали две мускулистые лесорубки.

Растерянные мужчины неуклюже убрались с дороги, но быстро пришли в себя и поспешили вдогонку. Гамон поравнялся с ней первым:

– Миледи, я составил расписание для домашней охраны…

– Благодарю вас, капитан Гамон. – Лишу жгло изнутри. Она свела бедра, боясь, что воды отойдут, прежде чем она успеет дойти до дома. – Будьте любезны передать его капитану Уонде.

Глаза у Гамона округлились, и он резко остановился:

– Капитану… Уонде?

– Тем самым я назначаю Уонду Лесоруб капитаном моей домашней охраны, – громко объявила Лиша, не останавливаясь. – Давно назревшее повышение.

Гамон снова поспешил следом:

– Если мое командование было в каком-то смысле неудовлетворительным…

Лиша улыбнулась, думая, что сейчас ее вырвет.

– Вовсе нет. Ваше служение было образцовым, и ваша доблесть, проявленная ради Лощины, неоспорима. Вы продолжите командовать деревянными солдатами, но за мою личную безопасность будет отвечать только капитан Уонда. Прикажите людям разойтись и вернуться к своим обязанностям. Нападения мы не ждем.

Вид у Гамона был такой, словно он подавился камнем, но после месяцев, проведенных в Энджирсе, где Лиша не знала, кем себя считать – пленницей или гостьей, она устала видеть повсюду деревянных солдат. Уонда уже отобрала лесорубов для охраны дворца и подала им знак обезопасить вход и очистить дворец.

Ошеломленный Гамон отстал, и Артер быстро занял его место.

– Прислуга…

– …накрахмалена и готова приступить к дневным делам, – перебила его Лиша. – Не будем ее задерживать.

Она махнула рукой, распуская собравшихся.

– Разумеется, миледи.

Артер подал знак – и толпа начала расходиться. Он изготовился сказать что-то еще, но вперед протолкнулась мать Лиши. Эрни семенил позади. Элона была на шестом месяце беременности, но умело скрывала это с помощью глубоких декольте, которые отвлекали внимание от живота. Мужчины отшатнулись от нее, как от подземника.

– Дочь моя, графиня Лощины! – Элона распахнула объятия, сияя от… вот, значит, как проявляется ее гордость? Впору устрашиться.

– Матушка, батюшка. – Сдерживая дрожь, Лиша дала им наскоро обнять себя.

Элона почувствовала ее состояние, но ей хватило такта понизить голос:

– Ты выглядишь ужасно. В чем дело?

– Дай мне дойти до постели и отдохнуть.

Лиша сжала плечо Уонды, и они двинулись дальше. Другие, может быть, и боялись мешать Элоне, но Уонда стояла стеной. Элона подалась было следом, однако Эрни ее придержал. Она гневно зыркнула на него, но отец Лиши, как и Уонда Лесоруб, всегда становился на сторону дочери.

– Добро пожаловать домой, графиня. – Розаль присела в отработанном реверансе, и то же сделала ее мать.

– Эмелия, – сказала Лиша, не забыв назвать женщину настоящим именем. – Госпожа Лак. Неожиданно видеть вас здесь в столь ранний час.

Подоспел Гаред, и все трое потянулись за Лишей к ступеням.

– Граф оставил дам здесь, соблюдая приличия. Мы можем найти другое место…

– Брось, – подмигнула Лиша Розаль. – Места у нас полно. Что скажут люди, если такая порядочная юная женщина въедет к барону до свадьбы? Скандал!

Гаред вспыхнул:

– Ценю. У меня приготовлены кое-какие бумаги – взглянешь, когда будет время…

– Пришли их утром. – Лиша уже почти дошла до крыльца.

Следующим с низким поклоном предстал инквизитор Хейс. Его служка Малыш Франк, обычно неразлучный с господином, отсутствовал.

– Графиня. Хвала Создателю, вы в целости и сохранности.

Подкатила следующая карета, отворилась дверца. Хейс округлил глаза при виде рачителя Джоны. Вика с воплем вырвалась из строя встречающих и бросилась к мужу с крыльца.

Хейс был потрясен, но Лиша задушевно улыбнулась ему, хотя содрогалась от боли.

– Вам будет приятно узнать, инквизитор, что ваша временная приписка к Лощине закончилась. В графстве Лощины возобновит свои службы Джона.

– Блажь! – прошипел инквизитор. – Я не собираюсь передавать мой собор…

– Ваш, инквизитор? – повела бровью Лиша. – Это который в моем графстве?

Она все шла. Двери цитадели приближались, но как же до них еще далеко!

Хейсу пришлось пожертвовать достоинством, подобрать рясу и побежать за ней.

– Только герцог Питер властен освободить меня…

Лиша перебила его, предъявив письмо с королевской печатью:

– Ваше следствие завершено.

– Следствие касалось не только одного рачителя-еретика, – возразил Хейс. – Вопрос об Арлене Тюке…

– …относится к тем, которые совет рачителей волен сколь угодно долго обсуждать в Энджирсе, – сказала Лиша. – Паствой Лощины будет руководить пастырь Джона.

Хейс вытаращился даже пуще Гамона:

– Пастырь?!

– Став герцогом, его светлость отрекся от сана, – пояснила Лиша, – а в Лощине теперь населения всяко больше, чем в Энджирсе. Пакт Свободных городов наделяет наших рачителей правом основывать новый орден.

Не зная,

что сказать, инквизитор взял письмо и отстал от решительно шествовавшей Лиши. Герцогский указ вооружал ее властью выбирать духовного лидера графства Лощины, но она перешла границы, повысив Джону до пастыря. Такая декларация независимости не понравится трону плюща, но теперь, когда Лиша вновь осела в Лощине, ей будет трудно помешать.

По сигналу Лиши Дарси быстро шагнула вперед, и ее крупная фигура надежно перекрыла инквизитору путь.

– Хвала Создателю, отрадно видеть вас, госпожа.

– Ты даже не представляешь, как я рада. – Лиша заключила ее в объятия и понизила голос: – Схватки каждые две минуты. Если я в ближайшее время не окажусь внутри, то рожу на этих ступенях. Уонда послала женщин охранять королевские покои.

Дарси хладнокровно кивнула:

– Желаете, чтобы я так и шла впереди, или сопроводить вас?

На Лишу нахлынула волна облегчения.

– Сопроводи меня, пожалуйста.

Дарси взяла ее под другую руку и на пару с Уондой повела дальше. Тем временем подъехал очередной экипаж, откуда вышли мрачные Аманвах, Сиквах и Кендалл. Дарси уставилась на них озадаченно.

– Госпожа, – проговорила она, – где Рожер?

Продолжая дышать глубоко и ровно, Лиша указала на гроб, который выносила из кареты группа лесорубов.

Дарси сдавленно вскрикнула и остановилась как вкопанная. Лиша чуть не упала, ее поддержала Уонда.

– Заглохни, Дарси! – рыкнула Уонда. – Не время сейчас.

Дарси кивнула, взяла себя в руки и продолжила путь.

Аманвах быстро вплыла на крыльцо, не обращая внимания на свирепые взгляды Уонды и Дарси. Лише было достаточно заглянуть ей в глаза.

«Она знает».

– Графиня Лиша, – заговорила дама’тинг.

– Потом, Аманвах, – выдохнула Лиша.

Не вняв, та подступила ближе. Уонда рванулась наперерез, но Аманвах ткнула в ее плечо костяшками пальцев, рука Уонды повисла, и принцесса прошла беспрепятственно.

– Я должна принять роды, – без обиняков заявила Аманвах.

– Забери меня Недра, если примешь! – прорычала Дарси.

– Госпожа, я бросила кости, – негромко сказала Аманвах. – Без меня вы умрете.

– Это типа угроза? – Голос Уонды был глух и свиреп.

– Прекратите, все, – сказала Лиша. – Пусть идет.

– Я могу сделать что угодно… – начала Дарси.

Лиша застонала, уже готовая тужиться:

– Некогда.

Она поставила ногу на ступеньку. Такой короткий подъем, а кажется, будто гору покоряешь.

Тариса ждала наверху. Лиша ухитрилась подняться самостоятельно, но той хватило взгляда, чтобы понять происходящее.

– Сюда, – сказала она, развернулась, распахнула двери и щелкнула пальцами, подавая знак группе служанок.

Те поспешили к ней, и Тариса, как полководец, разослала их с поручениями.

Лиша знала, что молва теперь разойдется быстро, но ничего не поделать. Она целиком сосредоточилась на дыхании и шагах.

Как только они миновали большой зал, Уонда подала сигнал стражам. Те сомкнули ряды, и богатырша, подхватив Лишу на руки, словно дитя, пронесла ее остаток пути.

– Тужьтесь, – скомандовала Дарси.

Призыв не имел смысла. Лиша чувствовала, как движется ребенок, с той секунды, когда ее устроили на краю постели. Он выбирался наружу, тужилась она или нет. Раскрытие было полным, воды сплошь залили красивые деревянные доспехи Уонды. Все должно закончиться в считаные секунды.

Но затем младенец забился, и Лиша вскрикнула от боли. Закричала и Дарси при виде того, как растянулся живот Лиши, а крохотные ручки и ножки уперлись в его стенку. Казалось, что внутри сидит демон, когтями продирающийся наружу. Кожа покрылась свежими синяками поверх уже выцветших.

– Видно его? – выдохнула Лиша.

Дарси втянула воздух и подалась назад:

– Нет, госпожа.

Будь оно проклято! Ведь уже почти все.

– Помоги встать, – приказала Лиша, схватив Уонду за руку. – Будет легче, если я присяду на корточки.

Она напряглась, пытаясь вытолкнуть ребенка на волю.

Младенец лягнулся снова, как тот еще конь. Лиша с воплем пошатнулась, но Уонда подхватила ее и вернула на подушки.

– Все, как я и боялась, – сказала Аманвах. – Госпожа, я должна вырезать ребенка.

– Даже не думай, – немедленно возразила Уонда.

Дарси поднялась и всей своей массой нависла над миниатюрной Аманвах:

– Даже будь ты последней травницей в мире – нет.

– Лиша вах Эрни ам’Свиток ам’Лощина, – сказала Аманвах, – клянусь Эверамом и упованием на Небеса, что ты переживешь эту ночь, только если дашь себя вскрыть.

В руке Уонды появился нож. Лиша знала, с какой скоростью она им орудует.

Но тут Аманвах сделала нечто, чего Лиша не смогла бы вообразить и за тысячу лет. Она опустилась на колени, уперлась в пол ладонями и уткнулась лбом:

– Во имя нашей общей крови, госпожа. Пожалуйста. Ты нужна Ала. Ты нужна Шарак Ка и должна мне поверить.

– Общей крови? – переспросила Дарси. – Что, ради Недр?..

– Делай! – прорычала Лиша.

Толчки продолжались.

– Вы не можете… – начала Дарси.

– Могу и соглашусь, Дарси Лесоруб, – отрезала Лиша. – Она владеет ножом лучше тебя, и ты это знаешь. Сглотни свою гордыню и помогай.

Дарс

заворчала, но кивнула и помогла устроить Лишу на столе. Аманвах вынула камни из мешочка с хора:

– Я погружу вас обоих в сон…

Лиша мотнула головой:

– Уйми ребенка, а я останусь в сознании.

– Пить обезболивающие травы некогда, – сказала Аманвах.

– Тогда суньте мне что-нибудь в зубы, – распорядилась Лиша.

Аманвах прищурилась, а затем улыбнулась под покрывалом. Кивнула:

– Твоя честь безгранична, дочь Эрни. Боль – только ветер. Согнись, как пальма, и дай ему пронестись поверх.

Комната наполнилась детским ором; младенец, завернутый в пеленку, извивался в руках Уонды, а Аманвах и Дарси заканчивали работу. Дарси зашивала рану, Аманвах готовила магию хора для ускорения заживления.

Уонда стояла столбом, как новоявленный отец, отчаянно боясь излишне стиснуть ребенка, – того и гляди раздавит. Она смотрела на крошечное оливкового цвета личико, и Лиша поняла, что девушка готова умереть за это дитя.

Лиша изогнулась, пытаясь до него дотянуться, но ей пришлось лежать смирно. Обработка еще не закончилась. Пока, на миг, она почти удовлетворилась тем, что ребенок жив и здоров.

Почти.

– Кто это? – спросила Лиша.

Уонда встрепенулась, как замечтавшийся и уличенный в этом подмастерье:

– Госпожа?

– Мое дитя, – взмолилась Лиша. – Мальчик или девочка?

Столь многое зависело от ответа. Землепашец мужского пола и наследник Ахмана Джардира станет причиной открытой войны с Красией, но и дочь окажется в неменьшей опасности. Красийцы придут за ребенком – в этом нет сомнений, в чем бы ни клялась Аманвах. Но от слов Уонды зависело, когда именно они явятся – сейчас или через десяток лет.

Пристроив младенца на одной руке, Уонда распахнула пеленку:

– Это… – Она нахмурилась, всматриваясь пристальнее.

Наконец она подняла перепуганное лицо:

– Поглоти меня Недра, если я знаю, госпожа. Я не травница.

Лиша уставилась на нее, не веря ушам:

– Уонда, не нужно быть травницей, чтобы знать, какие органы бывают у мальчиков, а какие – у девочек.

– В том-то и дело, госпожа. – В глазах Уонды стоял ужас. – У ребенка есть и то, и то.

Глава 2

Олив

334?П.?В.

Пожалуй, впервые в жизни Лиша не нашлась с ответом. Она с разинутым ртом уставилась на Уонду, и мысли пустились вскачь. Комната оглашалась детским криком.

Рождение младенца с мужскими и женскими органами не было чем-то неслыханным. Подобные случаи описывались в научных книгах старого мира, но совсем другое дело – узреть такое дитя вживую.

Свое родное дитя.

Тариса заглянула через плечо Уонды, ахнула и отвернулась.

– Дайте взглянуть, – потянулась Лиша.

Дарси перехватила ее руку и прижала к столу:

– Лиша Свиток! Еще раз дернетесь, когда мы работаем, и я вас свяжу.

С порога донесся крик, и Лиша увидела оживший кошмар: охранница Уонды отшатнулась, пропуская разъяренную Элону Свиток.

– Эй, Бекка! – гаркнула Уонда. – Сказано же никого не впускать!

– Прости, Уон! – крикнула Бекка. – Она ущипнула меня за сосок и прорвалась!

– Я ущипну сильнее, если вы не подпустите меня к дочери, – предупредила Элона. – Почему меня не…

Слова застряли у нее в горле, когда Уонда повернулась и Элона увидела ребенка. Она бросилась к нему, простерши руки, но Уонда проворно шагнула в сторону. Взгляд, который послала ей Элона, устрашил бы подземника, но Уонда оскалила зубы.

– Все в порядке, – сказала Лиша, и Уонда, уступая, нехотя разрешила Элоне взять младенца.

Мать прослезилась:

– Кожа как у отца, но глаза твои. – Элона откинула пеленку. – Это мальчик или…

Она застыла, осветившись меточным светом, так как Аманвах запустила целительную магию.

Прилив энергии был подобен глотку воздуха для утопающего. Она пронизала тело Лиши, устраняя причиненный ущерб и наполняя новой силой. Когда свет померк, Лиша приподнялась.

– Постойте, не двигайтесь… – всполошилась Дарси.

Лиша проигнорировала ее:

– Уонда, будь добра, помоги мне лечь на кровать.

Уонда легко подняла ее и перенесла на огромную пуховую перину. Лиша протянула руки, и Элона безмолвно передала ей ребенка. Тот посмотрел на нее ясными голубыми очами, и Лиша дрогнула от затопившей ее любви.

«Милый мой, Уонда Лесоруб не единственная, кто умрет за тебя. Горе всем, кто захочет нас разлучить, – и людям, и демонам».

Она поцеловала прекрасное, совершенное личико и, освободив дитя от пеленки, положила его себе на грудь, чтобы поделиться теплом. Ребенок засуетился, и Лиша помассировала грудь, подготовив ее для кормления. Ротик распахнулся, и она ловко и плотно вставила сосок.

Сколько же матерей она наставила на этом важнейшем этапе? Сколько новорожденных поднесла к соску? Это не шло ни в какое сравнение с личным опытом – картиной того, как насыщается родное дитя. Она задохнулась от силы его хватки.

– Все хорошо? – спросила Дарси.

Лиша кивнула:

– Сильный какой.

Она чувствовала себя опустошенной, но знала, что стерпит любую боль, только бы накормить ребенка. В последние месяцы она отчаянно боялась за его жизнь, но теперь о

был рядом. Живой. В безопасности. Она всхлипнула от счастья.

Возникла Тариса с мокрой тряпицей. Она утерла ей слезы и пот:

– Все матери плачут при первом кормлении, миледи.

Лиша разрыдалась, и слезы помогли ей расслабиться, но без ответа оставалось слишком много вопросов, чтобы она раскисла надолго. Когда дыхание успокоилось, она позволила Тарисе в последний раз утереть глаза и отвела пеленку.

Уонда не ошиблась. На первый взгляд младенец казался крепким мальчиком с нормальными пенисом и яичками. И, только приподняв мошонку, Лиша увидела идеально сформировавшееся влагалище.

Она вздохнула, отстранилась и приступила к полному осмотру. Ребенок был крупный, слишком большой, чтобы пройти по родовому каналу без риска для нее и себя. Аманвах не ошиблась. Операция спасла обоих.

Он был силен – и голоден. Младенец родился здоровым во всех отношениях, без каких-либо других отличительных мужских и женских признаков.

Она надела меченые очки, вникая глубже. Аура ребенка была яркой – ярче, чем приходилось видеть Лише у всех, кроме Арлена и Ренны Тюк. Он был могуч и… жизнерадостен. Ребенок получал от материнской заботы не меньшее удовольствие, чем она. Глаза Лиши снова наполнились слезами, и она была вынуждена смахнуть их, чтобы продолжить обследование.

Осмотрев паховую зону, Лиша убедилась в диагнозе. Мужские и женские органы, здоровые и исправные.

Она кивнула Уонде:

– И то, и то.

– Недра, как же это возможно? – спросила Элона.

– Я читала о таком, – ответила Лиша, – хотя воочию ни разу не видела. Это значит, что при оплодотворении возникло два зародыша, но один поглотился…

Слова застряли, у нее перехватило горло.

– Это моя вина, – выдохнула она.

– То есть? – не поняла Дарси.

– Магия. – Лише казалось, что стены огромной опочивальни смыкаются и грозят раздавить ее. – Я очень много ею пользовалась. Начала, когда мы с Инэверой боролись с мозговым демоном в первую ночь после того, как мы с Ахманом…

У нее вытянулось лицо от полного осознания ужаса случившегося.

– Я сплавила их воедино.

– Демоново дерьмо! – бросила Элона. – Это нельзя предугадать. Сама сказала, что в книгах прочла.

– Не каждый день я соглашаюсь с Элоной, госпожа, – заметила Дарси, – но сейчас ваша матушка права. Незачем приплетать сюда магию.

– Она подействовала, – настойчиво возразила Лиша. – Я почувствовала.

– А хоть бы и так? – скривилась Уонда. – Лучше было перед демоном раскорячиться?

– Конечно нет.

– Бруна говорила, что, коли дерешься и входишь в раж, корить себя незачем, – напомнила Дарси. – Задним числом…

– …все умны, – докончила Лиша.

– Я читала те же самые книги, – продолжила Дарси. – Там сказано, как это лечить.

– Лечить? И как же? – спросила Элона. – Какая-нибудь трава закроет щелку или высушит стручок и он отвалится?

– Разумеется, нет, – пожала плечами Дарси, рассматривая ребенка. – Мы просто… выберем что-то одно. Такая красивая девочка легко сойдет за мальчика.

– А такой милый мальчик – за девочку, – подхватила Элона. – Это ничего не излечит.

– Да, – кивнула Дарси на операционный стол, за которым еще трудилась Аманвах, – но в сочетании с несколькими надрезами и стежками…

– Уонда, – позвала Лиша.

– Да, госпожа? – откликнулась та.

– Если кто-нибудь еще захочет сделать ребенку операцию – пристрели.

Уонда скрестила на груди руки:

– Да, госпожа.

Дарси вскинула ладони:

– Я только…

Лиша пошевелила пальцами:

– Я знаю, Дарси, что ты не желаешь зла, но это был варварский обычай. Мы не прибегнем к хирургии, если не возникнет угрозы здоровью ребенка. Я понятно выразилась?

– Да, госпожа, – ответила Дарси. – Но люди спросят, кто родился – мальчик или девочка. Что им сказать?

Лиша взглянула на Элону.

– Не смотри на меня, – отрезала мать. – Мне лучше других известно, что мы лишены права голоса в этих вопросах. На все воля Создателя.

– Хорошо сказано, жена Эрни, – подала голос Аманвах.

Она последней отошла от операционного стола, и ее руки были красны от родильной крови. Она воздела их перед Лишей:

– Теперь пора, госпожа. Нет гадания более верного, чем при рождении.

Лиша поразмыслила. Если Аманвах омоет алагай хора в крови и родовых водах, ей откроется будущее и Лиши, и младенца. Даже при полном сотрудничестве, которым дама’тинг никогда не славились, она узнает слишком много и не скажет всего. У нее навсегда останутся тайны, секреты, разгадка которых Лише, быть может, остро понадобится.

Однако в ауре Аманвах золотом прописалась забота о ребенке, ее сводном брате-сестре. Она защитит его грудью.

– Есть условия, – ответила Лиша. – И они не подлежат обсуждению.

– Все, что угодно, – склонилась Аманвах.

Лиша выгнула бровь:

– Ты прочтешь свои молитвы по-тесийски.

– Разумеется.

– Всем, что увидишь, ты поделишься со мной, и только со мной, – продолжила Лиша.

– Э, я тоже хочу взглянуть! – воскликнула Элона, но Лиша не свела глаз с Аманвах.

– Да, госпожа, – ответила та.

– И это навсегда, – сказала Лиша. – Если

ерез двадцать лет я спрошу, что ты видела, ты выложишь все полностью и без заминки.

– Клянусь Эверамом.

– Ты не тронешь костей, пока мы не снимем для меня копию расклада.

Теперь Аманвах помедлила. Чужакам запрещалось изучать алагай хора дама’тинг – тем паче вырезать собственные. Инэвера снимет с Аманвах голову, если та согласится с этим требованием.

Но мигом позже дама’тинг кивнула:

– У меня есть глиняные кости, которые можно зафиксировать на месте.

– И ты научишь меня по ним читать, – сказала Лиша.

В комнате воцарилось молчание. Дерзость запроса почувствовали даже женщины, незнакомые с красийскими обычаями.

Аманвах прищурилась:

– Да.

– Что ты увидела в Энджирсе, когда сделала на ребенка расклад? – спросила Лиша.

– Первое, на что учила обращать внимание мать, – ответила Аманвах.

Лиша разложила меченые клаты вокруг древней королевской реликвии, временно ставшей операционным столом. Они с Аманвах склонились, изучая светящиеся кости, а ожившие метки заключили их в звуконепроницаемый пузырь.

Аманвах указала длинным накрашенным ногтем на четко обозначенный символ:

– Ка.

Красийское слово, означавшее «один» или «первый».

Указала на следующий:

– Дама.

«Священнослужитель», «жрец».

Третий:

– Шарум.

«Воин».

– Первый… священнослужитель… воин… – Лиша моргнула, у нее пресеклось дыхание. – Шар’дама ка?

Аманвах кивнула.

– «Дама» – это «жрец», – сказала Лиша. – Значит ли это, что ребенок мужского пола?

Аманвах покачала головой:

– Необязательно. Правильнее перевести так: «первое духовное лицо-воин». Это нейтрально и на Ханну Паш может означать любой пол.

– Выходит, мой ребенок – Избавитель? – спросила Лиша, не веря глазам и ушам.

– Все не так просто, – сказала Аманвах. – Ты должна понимать, госпожа. Кости раскрывают наши возможности, но большинство из них так и не осуществляется. – Она указала на другой символ. – Ирраджеш.

– Смерть, – перевела Лиша.

Аманвах кивнула:

– Смотри, острие кости направлено на северо-восток. Ранняя смерть – самое частое будущее детей.

Лиша скрипнула зубами:

– Нет, если дело станет за мной и я хоть на что-то годна.

– Или я, – согласилась Аманвах. – Клянусь Эверамом и упованием на Небеса. На Ала нет большего преступления, чем покуситься на всеобщего спасителя.

– Ала. – Она указала на следующую кость, лежавшую под углом к грани с символом «ирраджеш». – Даже если есть риск, что спаситель погубит мир.

Лиша попыталась переварить услышанное, но это оказалось чересчур. Она отложила разгадку на потом.

– Как поступят твои соотечественники, если узнают, что ребенок бесполый?

Аманвах нагнулась ниже, изучая не только крупные символы в центре костей, но и десятки более мелких по краям.

– Новость расколет их. Сейчас объявлять о судьбе ребенка слишком опасно, но если молчать, то многие увидят в бесполости недовольство Эверама племенем Лощины.

– И – повод нарушить мир, который мы с Ахманом выковали, – докончила Лиша.

– Для горстки тех, кому еще нужен повод, после того как сын Джефа сбросил Избавителя со скалы.

Аманвах пригнулась снова, вглядываясь в хора.

– Посмотри сюда, – позвала она, указывая на символ, обращенный внутрь россыпи. – Тинг.

«Женщина». Она провела пальцем по краю кости, показывая, как линия пересекается с «ирраджеш».

– Схождение меньше, если ты объявишь, что ребенок – женского пола.

К тому времени, когда Лиша с Аманвах закончили, младенца успели выкупать и перепеленать. Элона держала его на руках и дремала в кресле. Уонда высилась над нею, охраняя, а Дарси нервно мерила шагами комнату. Тариса сдернула окровавленные простыни, постелила новые. Теперь она готовила ванну.

– Это она, – громко произнесла Лиша, шагнув за метки тишины.

Дарси резко остановилась. Элона вздрогнула и очнулась:

– А? Чего?..

Лиша прищурилась в меченых очках, изучая ауры собравшихся женщин:

– Для всех, кто находится вне этой комнаты: я только что родила здоровую девочку.

– Да, госпожа, – сказала Уонда. – Но вы же сами говорили, что дите нуждается в охране денно и нощно. Рано или поздно кто-нибудь взглянет, когда будем менять пеленки. – Ее аура окрасилась тревогой. – Кстати, о них…

Лиша рассмеялась:

– По приказу графини ты освобождаешься от смены пеленок, Уонда Лесоруб. Подтирать задницы – впустую расходовать твои таланты.

Уонда выдохнула:

– Хвала Создателю!

– Я буду лично читать ауры всей прислуги и стражи, вхожей к моей дочери. – Лиша взглянула на Тарису. – Любому, кому нельзя доверять, придется искать другое место.

В ауре служанки вспыхнул страх, и Лиша вздохнула. Она знала, что полностью правду не утаишь, но легче от этого не становилось.

– Мы также поставим в известность Вику и Джизелл, – сказала Лиша. – Мы обязаны следить за ее развитием на случай, если у нее вдруг ухудшится здоровье.

– Конечно, – кивнула Дарси.

– Если скажете Джизелл – считайте, что доложили и маменьке, – предупредила Уонда.

Джизелл стала королевской травницей герцога

етера и напрямую подчинялась герцогине Арейн.

Лиша пересеклась взглядами с Тарисой:

– Думаю, она все равно узнает. Пусть уж лучше от меня.

– Это и к ней относится? – Дарси ткнула пальцем в сторону Аманвах.

– Относится. – (Аура Аманвах осталась спокойной и ровной. Это был законный вопрос.) – Я не стану лгать матери и утаивать от нее правду, но интересы у нас одни. Дамаджах будет положенным образом печься о ребенке, и важно не позволить моему брату предъявить на него права или убить.

Элона открыла рот, но Лиша пресекла спор:

– Я доверяю ей. – Она оглянулась на Аманвах. – Вы с Сиквах останетесь с нами, здесь?

Аманвах мотнула головой:

– Благодарю, госпожа, но в особняке моего достопочтенного мужа построили достаточно комнат, чтобы мы въехали. После столь долгого заточения мне хочется жить под своей крышей, среди своих людей…

– Разумеется. – Лиша положила руку на живот Аманвах. Та потрясенно умолкла. – Но будь добра понять, что и мы теперь твои соотечественники. Кровь повязала нас трижды.

– Да, трижды, – согласилась Аманвах, накрыв руку Лиши своей – движением интимным и еще недавно невозможным.

Странно, как общее горе порой совершает то, чего не удается добиться в добрые времена.

– Что это значит? – спросила Дарси, когда Аманвах удалилась.

– Аманвах и Сиквах носят детей Рожера, – ответила Лиша. – И если кто-нибудь не пойдет им навстречу, когда им чего-то захочется, то пусть подыщет себе, Недра, достойное оправдание.

Брови Дарси изогнулись, но она кивнула:

– Да, госпожа.

– Теперь, если присутствующие меня извинят, я уложу дитя в колыбель и наконец заберусь в эту ванну, – сказала Лиша.

Дарси с Уондой пошли к двери, но Элона задержалась, и в ее ауре обозначилось нежелание расставаться с младенцем.

– Ночь, мама, – заметила Лиша, – ты за час вложила в это чадо больше, чем в меня за всю жизнь.

– И все-таки рот у него не твой. – Элона бросила взгляд на спящего ребенка. – Везучий гаденыш. Родись я со стручком, могла бы править городом.

– Ты была бы отличным мужчиной, – согласилась Лиша.

– Не мужчиной, – возразила Элона. – Никогда этого не хотела. Просто мечтала иметь еще и стручок. Стив как-то сделал мне деревянный. Надраил до блеска и сказал, что пригодится, если дома не окажется дров.

– Создатель!.. – простонала Лиша, но Элона не обратила на это внимания.

– Предназначалось мне, но нравилось твоему папаше, когда я…

– В Недра, мама! – взвилась Лиша. – Ты это нарочно делаешь!

– Конечно нарочно, девонька, – хохотнула Элона. – Ты-то вечно сжимаешь булки, надо же тебя как-то растормошить.

Лиша уткнулась лицом в ладони.

Элона наконец сжалилась и вручила Лише ребенка.

– Я только говорю, что женщины семейства Свиток крутые и без стручков.

– Честное слово, – улыбнулась Лиша.

– Как ты ее назовешь?

– Олив.

– Я всегда удивлялась, почему это имя женское, – сказала Элона. – В оливах есть косточки.

Глава 3

Графиня Свиток

334?П.?В.

Олив быстро заснула в колыбели, и Лиша наконец отвела от нее взгляд. Рядом ждала Тариса. Аура пожилой женщины по-прежнему была как у затравленного кролика, но виду она не подавала.

– Миледи наверняка утомилась. Садитесь, я вас причешу.

Лиша дотронулась до прически, вспомнив, что волосы заколоты с тех пор еще, как она приехала. И с половиной шпилек беда – одни подвылезли, другие потерялись. На ней была пропитанная потом и запятнанная кровью рубашка с шелковым халатом поверх. От высохших слез на щеках осталась корка.

– Я, верно, ужасно выгляжу.

– Ни в коей мере.

Тариса отвела ее к туалетному столику, вынула шпильки и принялась расчесывать. Этот ритуал выполнялся так часто, что на Лишу накатила волна ностальгии. Здесь – покои Тамоса, его слуги, его цитадель. Она собиралась делить крепость с ним, как в сказке, но ее принц отыграл свою роль.

О нем напоминало все – наглядные свидетельства жизни, оборвавшейся в цвете лет. Охотничьи трофеи и копья украшали стены наряду с парадными портретами королевской семьи. Три комплекта лакированных доспехов на стойках были похожи на безмолвных часовых.

Лиша уставилась в пол, но ее предал нос, уловивший аромат масел, которыми пользовался граф: благовоний, будивших мысли о любви, страсти и утрате.

Тариса заметила ее состояние:

– Артер хотел все убрать. Избавить вас от страданий.

У Лиши сдавило горло.

– Хорошо, что он этого не сделал.

Тариса кивнула:

– Я пригрозила отрезать ему семенники, если сдвинет хоть стул.

Лиша закрыла глаза. Прикосновения Тарисы к волосам дарили редкое чувство покоя. Она вдруг осознала, как сильно устала. Целительное чародейство Аманвах вызвало прилив сил, но они истощились, а магия не могла по-настоящему заменить сон.

Однако имелись безотлагательные дела.

Лиша приоткрыла глаз, изучая ауру Тарисы:

– Как давно ты шпионишь для матери-герцогини?

– Дольше, чем вы живете на свете, миледи. – Аура Тарисы выдала свечку, но голос остался спокойным. Умиротворяющим. – Правда, я никогда

е считала это шпионажем. Тамос еще в пеленках лежал, когда меня привели к нему в няньки. Моим долгом было отчитываться перед его матерью. Ее светлость любила мальчика, но ей приходилось править герцогством, а муж показывался редко. И каждую ночь, когда юный принц почивал, я посвящала ее в его дневные дела.

– Даже когда мальчик стал зрелым мужчиной? – спросила Лиша.

– Тогда-то тем более, – фыркнула Тариса. – Вы поймете, как подрастет Олив, миледи. Мать никогда не отпускает дитя.

– О чем же ты ей докладывала?

Тариса пожала плечами:

– В основном о его любовных похождениях. Ее светлость уже и не надеялась утихомирить принца, но желала знать про каждую юбку, на которую он клал глаз. – Тариса встретилась с Лишей взглядом. – Но прочно вниманием Тамоса завладела только одна женщина.

– И у нее было темное прошлое, – подсказала Лиша. – Скандальное детство, а еще слухи о сношениях с демоном пустыни…

Тариса снова потупилась, не прекращая ритмично, успокаивающе водить щеткой.

– Народная молва, миледи. Она гуляет по Кладбищу Подземников и скамьям Праведного дома, среди лесорубов и – Создатель свидетель – на половине слуг. Многие рассказывали, как вы и Меченый смотрели друг на друга и как вы отправились в Красию ко двору Ахмана Джардира. Никто не доказал, что тот и другой укладывали вас в постель, но для сплетен не нужны доказательства.

– Меня не укладывали, – сказала Лиша.

– Я не говорила ее светлости ни о чем, чего бы она не слышала от других, – продолжила Тариса. – Но я просила ее не верить ни единому слову. Вы с его светлостью едва ли хранили тайну. Когда ваша шнуровка натянулась, я решила, что ребенок от принца. Мы все так подумали. Все слуги любили вас. Я с радостью написала ее светлости о моих подозрениях и ходила на цыпочках – все ждала, что вы сообщите и его светлости.

– Но потом мы разошлись, и ты поняла, что любила меня напрасно, – подхватила Лиша.

Тариса покачала головой:

– Как мы могли разлюбить вас, если не разлюбил наш господин?

– Тамос изгнал меня.

– Да, – согласилась Тариса. – И бродил по этим залам, словно призрак, часами простаивая перед вашим портретом.

В горле у Лиши встал комок.

– Возможно, кто-то и ждет, что завтра вы объявите о рождении наследника Тамоса, – сказала Тариса. – Кто-нибудь да мечтает, чтобы осталась здесь частица принца – и можно было любить и лелеять ее в этом доме. Но никто не отвернется от вас, когда увидит Олив.

– Хотелось бы верить, – ответила Лиша.

– Я никогда не знала родного сына, – призналась Тариса. – Я служила на кухне у мелкого лорда и его леди, и, когда леди не сумела родить супругу детей, они заплатили мне, чтобы я легла с господином и выносила ребенка.

– Тариса! – ужаснулась Лиша.

– Со мной поступили честно, – сказала Тариса. – Дали денег и рекомендации, чтобы мать-герцогиня поручила мне нянчить и растить юного принца Тамоса. Он был мне как сын, которого я не знала.

Она бережно возложила ладонь на чрево Лиши:

– Не нам судить, что за детей дает нам Создатель. В этом доме хватит любви для каждого вашего чада, миледи.

Лиша накрыла ее руку своей:

– Полно твердить «миледи». Будь любезна называть меня госпожой.

– Да, госпожа. – Тариса сжала ее кисть и встала. – Вода уже, наверно, нагрелась. Пойду проверю ванну.

Она ушла, и Лиша позволила себе еще раз поднять взгляд, чтобы вобрать напоминания о потерянной любви.

И разрыдалась.

Днем Лиша оставила шторы задернутыми и рассмотрела Олив через меченые очки, гордясь силой и чистотой детской ауры. Олив ела жадно, а проспала мало. Она ответила Лише взглядом ярких голубых глаз. Магия светилась в ней чувством, которое выходило за грань любви, простиралось дальше обожания. Это было нечто корневое и незамутненное.

В дверь постучали, и Лиша, вздрогнув, вышла из транса. Уонда отворила, донесся звук приглушенной беседы. Затем дверь щелкнула – Уонда заперла ее вновь и вернулась в опочивальню.

– Снаружи ждет Артер, – доложила Уонда. – Ему было сказано, что вы заняты, но он не уходит. Говорит, что-то срочное.

Лиша нехотя выпрямилась:

– Прекрасно. Он уже видел меня в халате. Тариса! Будь добра, отнеси Олив в детскую – пусть побудет там, пока мы беседуем.

Олив больно зажала палец Лиши в кулачок, когда Тариса потянула ее к себе. При виде ее ауры у Лиши заныло сердце.

Лорд Артер остановился на почтительном расстоянии от постели и поклонился:

– Прошу простить за вторжение, графиня Свиток.

– Ничего страшного, Артер, – сказала Лиша. – Я верю, вы бы не сделали этого без важного повода.

– В самом деле, – кивнул Артер. – Примите поздравления с рождением дочери. Насколько я понимаю, это произошло… раньше чем ожидалось. Надеюсь, все в добром здравии?

– Благодарю вас, вполне, хотя я думаю, что Уонда уже вам сказала.

– Разумеется, – не стал отрицать Артер. – Я пришел по делу весьма неотложному.

– И в чем же оно заключается?

Артер расправил плечи. Он не был высок, но наверстал упущенное выправкой.

– Я обращаюсь к вам, графиня, со

сем уважением, но если мое управление этим домом завершено и я уволен, то вряд ли попрошу слишком многого, если пожелаю, чтобы меня уведомили прямо.

Лиша моргнула:

– А кто-то вас уведомил косвенно?

– Леди Свиток, – ответил Артер.

– Леди… Ночь! моя мать?

Артер вновь поклонился:

– Леди Свиток въехала в цитадель неделю назад, когда известие о вашем новом титуле достигло Лощины. Ей… трудно угодить.

– Вы и наполовину не знаете – насколько, – сказала Лиша.

– Это ее право, конечно, – ответил Артер. – Вас было не слыхать, и они с вашим отцом стали главными среди домочадцев. Я предположил, что вы направили их подготовить крепость.

Лиша покачала головой:

– Для меня переезд в крепость означает только то, что мебель в ней побогаче, чем в отчем доме.

– Не мне на сей счет высказываться, – ответил Артер. – Но нынче днем, когда объявили о рождении вашей дочери, она сказала, что в моих услугах больше не нуждаются и здешняя прислуга переподчиняется непосредственно ей.

– Я задушу эту женщину! – застонала Лиша. – Будьте покойны – скорее замерзнут Недра, чем я позволю матери командовать моей челядью. Я доведу это до ее сведения, не успеет закончиться день.

– Это облегчение для меня, – сказал Артер. – Но после увольнения Гамона и Хейса я не могу не гадать: не я ли следующий в очереди на вылет? Вам угодна моя отставка?

Лиша смерила его взглядом.

– А вы хотите остаться теперь, когда Тамос мертв?

– Да, миледи, – ответил Артер.

– Почему? – прямо спросила Лиша. – Вы никогда не одобряли мою политику, особенно выплаты беженцам.

Аура Артера дрогнула от негодования, но он только бровью повел.

– Мое одобрение не имеет значения, миледи. Моей обязанностью было поддерживать баланс графских счетов и следить, чтобы его средства расходовались разумно. Я ставил под сомнение все предлагавшиеся советом траты, ибо иначе проявил бы нерадивость. Тем не менее, когда его светлость принимал решение, оно выполнялось исправно и без проволочек. Вы можете не сомневаться, что то же самое я буду делать для вас, если вы меня оставите.

В его ауре не было лжи, но вопрос не получил ответа.

– Почему? – повторила Лиша. – Я думала, что после моего возвращения вы добровольно покинете пост и вернетесь в энджирское родовое имение.

В ауре Артера вспыхнул образ. Искаженный, но Лиша различила некогда величественный энджирский особняк, ныне пришедший в упадок. Этот образ сочетался у Артера со стыдом и ярой гордостью.

– Мое родовое достояние заложили, чтобы выкупить мне чин среди деревянных солдат, – сказал Артер. – Благодаря этой сделке и толике удачи я стал оруженосцем юного принца Тамоса. Моя жизнь принадлежала ему. То же самое произошло и с Гамоном.

Еще один образ. Тамос, Артер и Гамон – неразлучные, как братья.

– Но принца больше нет. – Артер ничем не выдал страдания, разорвавшего его ауру. – Как и Энджирса, который мы покинули. Город захватили Горные Копья Юкора с их огненосным оружием. Деревянным солдатам скоро останется мести улицы, улаживать бытовые ссоры и пресекать незаконные выступления жонглеров. Нам больше нет там места, даже если мы пожелаем вернуться.

Об этом Лиша не подумала.

– Куда же вы подадитесь, если я попрошу вашей отставки?

– Останусь квартирмейстером при деревянных солдатах в Лощине, пока вы не освободите меня и от этой должности, – ответил Артер. – Вернусь в казармы на время, пока буду искать места у баронов. Возможно, у барона Лесоруба.

– Я все еще не уверена в вашей верности, Артер. Боюсь, мне придется действовать очень грубо и читать ответы в вашей ауре. – Она постучала по очкам.

Артер долго смотрел на нее, то и дело косясь на лампы и зашторенные окна, а после переводя взгляд на меченые очки. Его аура буйствовала, но была слишком сложна для прочтения, словно он и сам еще не знал, как отнестись к такому вторжению в личную жизнь.

Наконец он хмыкнул и приосанился:

– Вы прощены, миледи, за все нескромные вопросы к моей особе. Коль скоро моей обязанностью было сомневаться в вашей политике, то ваша – усомниться в моей верности, прежде чем взять меня на службу.

– Благодарю… – начала Лиша.

– Но! – поднял руку Артер. – Если мы собираемся трудиться в дружеском согласии, вы должны пообещать, что без веской причины впредь никогда не подвергнете меня этой… – он махнул на очки Лиши, – необязательной процедуре.

Лиша покачала головой:

– Если вы считаете, что я вторглась в вашу личную жизнь, то приношу извинения, но очки уже сделались частью меня. Я не буду снимать их всякий раз, когда вы войдете. В Лощине грядут перемены, Артер. Если кому-то в моем окружении не нравится магия меток, то я, безусловно, дам этому человеку блестящие рекомендации и щедрое выходное пособие.

– Очень хорошо, миледи. Я уведомлю персонал. Что до меня, если у вас остались вопросы насчет моей искренности – молю вас, спросите, и покончим с этим.

Аура Артера кипела от возмущения. Он считал себя выше упреков и был оскорблен ее недоверием.

Лиша понимала, что должна действовать о

торожно. Артер ей верен, но его оттолкнет отказ в доверии ответном.

Лиша скрестила на груди руки:

– Ребенок от Ахмана Джардира.

Аура Артера не изменилась.

– Я не дурак, миледи. Милорд сказал мне об этом давно, но даже если бы и смолчал, то ваша мать, будь ребенок от Тамоса, кричала бы об этом с башен.

– И все же вы останетесь у меня на службе?

– Ахман Джардир мертв, – ответил Артер. – Что бы ни произошло ранее, я полагаю, с ним умерли все ваши связи с красийцами. После битвы при Доктауне не осталось сомнений, что новый красийский вождь считает Лощину врагом, а я достаточно хорошо вас знаю, и вы ему не сдадитесь.

– Точняк, забери меня Недра, – подала голос Уонда.

– Мертв и мой господин, – продолжил Артер, и возмущение в ауре вытеснилось растущим чувством опустошенности. – Я знаю, что вы любили его, а он – вас. До знакомства же вы оба были… вольны в своих привязанностях. Не мне о них судить.

– Вы регулярно посылали доклады министру Джансону, – сказала Лиша.

– Мы все это делали, включая его светлость, – ответил Артер. – Тамос ничего не утаивал от трона плюща.

– Теперь Джансон тоже мертв, – сказала Лиша. – И учетные книги Лощины дописаны. Вы сами сказали: того Энджирса, который мы знали, больше нет. Лощина должна нащупать собственный путь.

– Вам угодно стать герцогиней Лощины, – догадался Артер.

– А если и так? Кому вы преданы – мне, то есть Лощине, или трону плюща?

Артер отступил на шаг и вынул из заплечного чехла церемониальное фехтовальное копье. Уонда сорвалась с места, но Лиша остановила ее, а Артер положил оружие на пол перед постелью и преклонил колени:

– Вам и Лощине, миледи. Клянусь Создателем – и поклянусь еще раз при свете солнца.

Лиша простерла руку, и Артер принял ее.

– И я клянусь быть достойной вашего доверия, первый министр.

Артер поцеловал руку:

– Благодарю, миледи.

Перекатившись на пятки, он плавно встал и вынул из поясной сумки доску для письма:

– В таком случае я получил уже десятки запросов о вашем расписании, и есть ряд неотложных дел…

Лиша вздохнула, но напряжение значительно спало. Она глянула в сторону детской:

– У вас есть время, министр, пока Олив не расплачется.

Лиша Свиток, госпожа Лощины.

У Лиши свело спину, когда она в тысячный раз нацарапала эти слова. Кресло Тамоса представляло собой огромное резное чудище, предназначенное больше для устрашения, чем для удобства. Магия ускорила выздоровление, но Лише не хотелось впадать в зависимость от нее, особенно с Олив, которая жадно брала грудь по десять раз на дню.

Лиша положила руку на ноющую поясницу и потянулась. Она подписывала бумаги с позднего утра. Небо за окном кабинета потемнело.

Министр Артер подхватил бумагу, пристроил ее на стопку готовых и тут же подсунул новую:

– Пятьдесят тысяч клатов на доспех для коня, который возит оружие барона Лесоруба. – Артер подчеркнул соответствующую цифру кончиком пера и быстро нарисовал внизу крестик. – Подпишите здесь.

Лиша изучила лист:

– Это нелепо. Я такого не одобряю. Барон может одевать своих коней на собственные средства. У нас полно голодных ртов.

– Прошу прощения, госпожа, – возразил Артер, – но заказ выполнили месяц назад. Барон купил доспех, а изготовитель не получил денег.

– Как же это провернули без одобрения? – спросила Лиша.

– Его светлость оставил барона Лесоруба на хозяйстве, а тот скорее отмутузит лесного демона, чем возьмется за перо, – фыркнул Артер. – Очевидно, в Лощине считают, что для заключения договора достаточно поплевать на руки.

– Да, большинство все равно не умеют читать. – Скрипнув зубами, Лиша склонилась и подписала документ, затем взглянула на высокую, неряшливую кипу бумаг, которую прислал делопроизводитель барона. – И все они в том же духе?

– Боюсь, что да, – сказал Артер. – В отсутствие вас с графом люди нуждались в объединяющем символе. Особенно после исчезновения господина и госпожи Тюк. В этом смысле барон Лесоруб достиг колоссальных успехов. Но как администратор он… оставил желать много лучшего.

Лиша кивнула. Она не стала притворяться, что для нее это новость; она знала Гареда всю жизнь. Народ любил его и доверял ему. Он был своим – первым лесорубом, откликнувшимся на призыв Арлена Тюка выйти в ночь с топорами. С тех пор он еженощно вставал между жителями Лощины и демонами, и все это знали. Народ спал спокойнее, зная, что защищен Гаредом Лесорубом.

Но деньги он тратить умел гораздо лучше, чем считать. Лиша могла наштамповать сколько угодно клатов, но их ценность будет зависеть от доверия к ним людей.

– Вы все еще готовы пойти к нему, если я попрошу о вашей отставке? – спросила Лиша.

– Это пустая угроза, госпожа, – засопел Артер. – Барон Лесоруб меняет чиновников быстрее, чем кружки с элем. Сквайр Эрнет покинул должность после того, как барон пригрозил оторвать ему руки.

Лиша вздохнула:

– А если я прикажу вам перейти к нему, а ему – вас принять?

– Нарушу клятву и перебегу в Красию, – ответил Артер, и Лиша расхохоталась так, что зас

днило горло.

Ее взгляд снова упал на гору бумаг, и веселье улетучилось. Она потерла висок, пытаясь унять тупую боль, которая скоро расцветет и станет острой, если Лиша не поест и не побудет в одиночестве часок в своем саду.

– Гареду нужен бесстрашный делопроизводитель.

– Не знаю, где взять такого, если не считать Арлена Тюка, – сказал Артер.

– Я подумала не о мужчине, – возразила Лиша. – Уонда?

– Не смотрите на меня, госпожа, – откликнулась Уонда. – У меня с бумагами хуже, чему у Гара.

– Тогда будь добра, найди сударыню Лак.

– Да, госпожа, – улыбнулась Уонда.

– Спасибо, Эмелия, что пришла. – Лиша махнула рукой на стул у своего стола. – Присядь, пожалуйста.

– Благодарю, графиня. – Розаль сделала плавный, отработанный реверанс, а выпрямившись, подобрала юбки так, что, когда она села, не сбилось ни складки.

– Зови меня госпожой, – сказала Лиша. – Чаю?

– Да, госпожа, пожалуйста, – кивнула Розаль.

Лиша подала знак. Уонда могла из лука продеть нитку в иглу и чай разливала не хуже, а две дымящиеся чашки и блюдца доставила в одной руке, как пару клатов.

– Тебе нравится Лощина? – осведомилась Лиша, взяв чашку.

– Здесь замечательно. – Розаль бросила в чай сахар и принялась размешивать. – Все бесконечно радушны. Все взволнованы нашей свадьбой. Даже ваша матушка предложила помочь с подготовкой.

– Да ну? – Об этом Лиша услыхала впервые.

Казалось немыслимым, чтобы Элона кому-то помогла по доброте душевной, и в первую очередь – Эмелии Лак.

Розаль кивнула:

– Она познакомила меня с лучшими флористками и портнихами и дала кое-какие… занятные советы насчет платья.

– Моя мать не из тех, кто щедро расходует ткань, – заметила Лиша. – Особенно сверху.

Розаль подняла чашку и подмигнула:

– Я одевалась хуже, чем ваша матушка может вообразить. Но сейчас – не тот случай. Розаль предназначалась другим мужчинам. Гаред получит невесту из жонглерского сказа.

– Гаред не получит ничего, пока не покончит с писаниной, – возразила Лиша, указывая на стопку бумаг.

Розаль кивнула снова:

– В бумагах Гаред не силен. Я могу после свадьбы…

– Так не пойдет, дорогуша, – сказала Лиша. – Напомнить, что ты у меня в долгу?

Розаль помотала головой. Лиша спасла ее от матери-герцогини, которая хотела бросить избранницу Гареда в тюрьму после скандала при дворе.

– Конечно нет, госпожа.

– Хорошо, – ответила Лиша. – Кости Аманвах сказали, что я могу верить в твою преданность Лощине, и сейчас мне нужен именно такой союзник.

Розаль поставила блюдце, села прямо и положила руки на колени:

– Чем я могу быть полезна?

Лиша указала на стопку:

– Скажи своему сговоренному, что не осушишь ему семенники, пока он не сядет и не наведет порядок в счетных книгах.

Розаль изогнула бровь, губы чуть тронула улыбка.

– Помилуйте, госпожа, я никогда не осушала барону семенники. Мы не женаты! Сами подумайте, какой выйдет скандал!

Улыбка переросла в ухмылку.

– Но я слежу за его стволом. Сказала, что не выну из портков, пока сам Гаред не будет связан. Теперь всякий раз, когда мы остаемся одни, он мчится за кандалами.

– Создатель!.. – проговорила Лиша. – Ты не лучше моей матери. Присмотри, чтобы он не набрался ночной силы, иначе сломает кандалы-то.

Розаль сверкнула глазами:

– В глубине души, госпожа, он этого не желает.

– Госпожа – ничего, если я подожду снаружи? – вмешалась Уонда.

– Надо же, Уонда Лесоруб, да ты краснеешь! – улыбнулась Розаль.

– Он мне, считай, братишка, а ты о нем так отзываешься, – сказала Уонда.

– У меня самой два брата, – ответила Розаль. – Я знаю об их любовной жизни больше, чем хочется, – подмигнула она. – Но не скажу, что эти сведения бесполезны.

– Коли так, могу ли я считать, что ты быстро возьмешь это затруднение… – Лиша вопреки желанию улыбнулась, – в свои руки?

Все три женщины рассмеялись.

– Не думайте больше об этом, госпожа, – сказала Розаль. – Я положу кандалы ему под стол.

– Солнце зашло, госпожа, – сообщила Тариса.

Лиша с трудом отняла от груди и передала Элоне Олив.

– Все ли на месте и всем ли подали чай?

Тариса подошла, чтобы поправить ей ожерелье, заодно и сноровисто добавила пудры.

– Многие уже битый час ждут, – сказала Уонда.

Лиша кивнула. Желая продемонстрировать власть, Тамос всегда заставлял советников ждать, и этот обычай, пожалуй, стоило сохранить на первом после ее возвращения совещании.

Вдобавок, созвав его в поздний час, Лиша могла пересидеть солнце, которое по вечерам светило в западные окна зала заседаний. Она нацепила меченые очки, встала и плавно вышла в коридор. Она уже неделю как дома и больше откладывать не могла.

– Лиша Свиток, госпожа Лощины, – объявил Артер, препровождая ее через королевский вход в зал, который был еле виден из-за чудовищного трона Тамоса.

В конечном счете Лиша намеревалась избавиться от неудобного кресла, но до поры оно хорошо служило ее цели, громоздясь над советом.

Лиша нарочно убрала из своего имени титул. «Графиней» нарек ее трон Энджирса,

но она не собиралась ему подчиняться. Лощина давно жила сама по себе.

Все встали, кланяясь и делая реверансы. Она кивнула и мановением руки пригласила всех сесть. На ногах остался только Артер, занявший позицию возле трона.

Лиша окинула взглядом советников. Эрни, ее отец, был представителем гильдии метчиков. Смитт – купцов. Пастырь Джона занял огромное деревянное кресло инквизитора Хейса, но Хейс нашел себе другое, не хуже, и устроился рядом. Таким же образом рядом с бароном Гаредом сидел капитан Гамон. Дарси и Вика расположились за дальним концом стола; Дарси села в большое мягкое кресло, которое некогда занимала Лиша. По соседству расположились Аманвах, Кендалл и Гари Катун, цеховой мастер жонглеров.

– Благодарю всех, что пришли, – сказала Лиша. – Я знаю об усердных приготовлениях к нынешней церемонии, и первую встречу мы проведем быстро. Во-первых, как вам известно, лорд Артер сохранит свою должность первого министра. – Она кивнула Артеру. – Министр?

Тот выступил вперед с доской для письма наготове.

– На сегодняшний день в Лощине существует шестнадцать баронств, не считая Леса травниц. Одиннадцать оборудованы активными великими метками. Остальные остаются… неустойчивыми, так как люди еще обустраиваются и привыкают к новой жизни.

Большинство баронств образовали беженцы, которые спасались от красийцев и последний год прибывали устойчивым потоком. Вбирая оных, Лощина росла с устрашающей быстротой, печатая клаты с целью положить начало собственной экономике, создавая инфраструктуру и обеспечивая людей всем нужным для восстановления жизненного уклада.

– И все они отряжают людей к лесорубам, – заметил Гаред. – Новобранцы приходят каждый день, что хорошо. Демонов вытесняют великие метки, правда их от этого не меньше. Но хуже всяко не становится.

– Мы метим их оружие и щиты при помощи форм для отлива и трафаретов, – доложил Эрни. – Это не так действенно, как начертанное от руки, но позволяет удовлетворить запросы. Тканями тоже занимаемся, налаживаем массовое производство плащей-невидимок.

Лиша кивнула:

– Что делается для возрождения кавалерии?

– У Жона Жеребца прибавляется лошадей, – сказал Смитт. – Деревянные уланы…

– Уланы Лощины, – поправила Лиша, взглянув на Гамона.

– А? – не понял Смитт.

– С сегодняшнего дня деревянные солдаты распущены, – пояснила Лиша. – Любой, кто пожелает вступить в ряды солдат Лощины, будет принят с сохранением звания и жалованья после присяги на верность Лощине. Остальные…

Гамон поднял руку. Они с Артером уже обсудили это.

– Госпожа, я поговорил с людьми. Никто не хочет возвращаться в Энджирс.

– Скоро мы снова увидим их в полной силе, капитан, – кивнула Лиша.

Она посмотрела на Джону, сидевшего рядом с застывшим инквизитором Хейсом:

– А что ваши рачители, пастырь?

– Понадобится какое-то время на восстановление сил, – сказал Джона. – Красийские захватчики казнили всех рачителей и меченых детей, каких находили. Паства многочисленна, а нас только горстка. Прошу вашего благословения назначить инквизитора Хейса главой первого совета рачителей Лощины.

Инквизитор и Лиша скрестили взоры. Хейс тоже пришел на собрание в очках. Лиша видела, как пляшет в них меточный свет, и знала, что он наблюдает за ее аурой так же, как она – за его.

Это тоже оговорили заранее. Тем самым оба сохраняли лицо, разыгрывая перед советом свой сценарий.

– Как по-вашему, – спросила Лиша, – ответит герцог Петер, если вы отречетесь от церкви Энджирса и присягнете независимой церкви Лощины с Джоной в качестве пастыря?

Хейс быстро нарисовал в воздухе метку. Лиша увидела, как внешняя магия пошла от начертания рябью. На нее произвело впечатление мастерство инквизитора. Хейс и сам удивленно залюбовался своим трюком.

Лиша улыбнулась пониманию, зародившемуся в его ауре. «Рачители сильнее, чем ведают сами».

Хейс справился с удивлением:

– Я учил Петера. Он воспримет это как измену лично ему. Церковь Энджирса объявит меня еретиком и, вероятно, издаст указ о сожжении заживо, если я ступлю на энджирскую землю.

– И все-таки вы желаете поступить именно так?

– Меня послали в Лощину искоренить ересь, – ответил инквизитор Хейс. – Восстановить в ней власть пастыря Петера и церкви Энджирса. Но за время служения здесь я повидал людей несказанной отваги, глубочайшей веры и засвидетельствовал события, которые энджирский совет рачителей может только вообразить. Я не притворяюсь, будто понимаю замысел Создателя, но мне известно, что Он неспроста направил меня сюда – поставил между людьми и Недрами, чтобы уведомить паству: Творец следит и Он гордится.

В его ауре светилась убежденность, и Лиша кивнула Джоне:

– Вам, пастырь, мое благословение ни к чему, но да пребудет оно с вами.

– Благодарю, госпожа, – сказал Джона. – Мы будем готовить рачителей и растить новых меченых детей, но на восстановление наших рядов могут уйти годы.

– Конечно, – ответила Лиша. – Возможно, нам пора повысить Малыша Франка?

Ауры обоих расцветились. Священнослужители нервозно

переглянулись, Гаред тоже забеспокоился. Цветовые волны колыхались вокруг стола, пока не стало ясно, что все знают нечто, оставшееся неведомым Лише. Даже Дарси.

– В чем дело? – спросила Лиша.

– Франк – малая часть большой проблемы, – молвила Дарси. – Той, что сорняком растет посреди Лощины.

– Меченые дети, – сказала Лиша.

– Им больше ничего не втемяшишь в голову! – Гаред хлопнул ручищей по столу, да так, что у всех расплескался чай. – На смотре не показываются, не слушают никого, самовольничают!

– Они живут в Лесу травниц, – сказал Смитт. – В домах ночевать отказываются.

– Как будто уже не люди, – добавил Гаред. – Становятся… чем-то другим.

Настал черед Лиши ударить по столу:

– Хватит, барон. Мы не о демонах говорим. Это братья, сестры и дети Лощины. Мы говорим о Каллене, сыне Эвина и Брианны. – Она посмотрела на Смитта. – О твоем сыне Ките и внучке Стеле.

– Каллен сломал руку Седому Йону, – сказал Гаред.

– Я застукал Кита и Стелу, когда они обворовывали мой склад, – сообщил Смитт. – Брали продукты, оружие, инструменты. Родной сын сбил меня с ног, когда я хотел помешать. Я поставил новый замок, а на другой день они пинком, как фанеру, пробили шестидюймовую дверь из златодрева.

– При чем тут Малыш Франк? – спросила Лиша.

– Я обратил внимание на детей, едва они занялись самоподготовкой, начали создавать свои ритуалы, – ответил Хейс. – Я убоялся возрастания ереси и направил к ним Франка. Судя по донесениям, им остро хотелось научиться рисовать метки, а Франк – опытный метчик. Он воспользовался этим, чтобы внедриться к ним.

– И?

– Он… присоединился к ним, госпожа, – вздохнул Хейс.

Лиша моргнула:

– Вы хотите сказать, что Малыш Франк, полная размазня, примкнул к меченым детям?

Хейс угрюмо кивнул:

– В последний раз, когда я его видел, госпожа, он переоделся в простую бурую рясу.

– Но в этом нет ничего зазорного.

– Рукава он обрезал, чтобы были видны метки, вытатуированные на руках, – продолжил Хейс. – И от него разило потом и ихором.

– Мне придется с ними встретиться, – сказала Лиша. – И поскорее.

– Неудачная мысль, госпожа, – возразила Уонда.

– Она права, Лиш, – подхватил Гаред. – Дети опасны.

– Я их учила, – сказала Уонда. – Послушайте меня. Я их знаю.

Лиша покачала головой:

– Я должна убедиться сама. Уверяю вас, мы подготовимся и не будем их провоцировать, пока не поймем, как с ними обращаться.

– Пошлите кого-нибудь, должен же кто-то быть, – уперлась Уонда. – Просто прощупать почву.

– В обычном случае я поручила бы это герольду, – ответила Лиша, – но Рожера нет, и место пустует. – Она посмотрела на Кендалл. – Оно твое, Кендалл, если желаешь.

Кендалл моргнула:

– Мое, госпожа? Я всего-навсего подмастерье…

– Вздор, – сказала Лиша. – Рожер сам говорил, что только у тебя есть такой же, как у него, талант завораживать демонов. Его не стало, а Лощине нужна помощь, и слова Рожера мне более чем достаточно. Цеховой мастер?

Гари Катун улыбнулся, извлек свиток и вручил его юной женщине.

– Твоя жонглерская лицензия, Кендалл Заклинательница.

– Да, красиво звучит, – признала Кендалл, беря свиток.

– Итак, ты согласна? – поднажала Лиша. – Лицензия все равно твоя, но я не желаю никого другого на эту должность.

Кендалл взглянула на Аманвах, и та кивнула.

– Да, госпожа, конечно.

Хейс хмыкнул. Лиша повела в его сторону бровью:

– Что-то не так, инквизитор?

Хейс поджал губы, затем сказал:

– Только то, что ваш новый герольд сначала справляется у служительниц Эведжана, а уж потом отвечает своей графине.

Аманвах нахмурилась, ее аура стрельнула протуберанцем. Хейс тоже это увидел и дрогнул. Лиша подняла руку, не давая Аманвах вспылить:

– Инквизитор, я глубоко доверяю Кендалл – пока еще больше, чем вашему суждению. Что касается Аманвах… – Она посмотрела на дама’тинг. – Можешь им тоже сказать.

Аманвах выдохнула, восстанавливая безмятежный настрой.

– После погребения нашего мужа мы с Сиквах вернемся в Дар Эверама. Мой брат устроил переворот, дамаджи’тинг от племени Каджи убита. Мне предстоит занять ее место.

За столом загудели.

– Дамаджи’тинг… – начал Джона.

– Правильнее перевести как «пастырша», – пояснила Аманвах, – хотя это не точно, потому что титул еще и светский. Я буду напрямую руководить дама’тинг и женщинами Каджи, самого крупного красийского племени.

– Значит, пастырша и герцогиня сразу, – поклонился ей Джона. – Примите поздравления, ваша светлость.

Его слова эхом подхватили все сидевшие за столом. Аманвах отвечала царственными кивками. Затем обратилась к Лише:

– Госпожа, я не могу говорить за мать и брата, но знай, что мы связаны кровью, а потому и ты, и Лощина всегда будете иметь во мне союзницу.

Лиша кивнула.

– Я в этом не сомневаюсь. Что слышно из Лактона? – спросила она у Артера.

Артер настороженно смерил взглядом Аманвах:

– Госпожа…

– Министр, вы не скажете ничего, о чем Аманвах не узнает по возвращении, – заметила Лиша.

Артер поджал губы, после чего ответи

, тщательно выбирая слова:

– Остров остается свободным, хотя на воде число красийских приватиров растет.

– А материк?

– Еще под властью красийцев, но их позиции ослаблены. Остатки войска принца Джайана не вернулись. Половина дезертировала, и эти рыщут, аки волки, по округе, нападая на все селения подряд. Остальные засели за стенами монастыря Новой Зари.

– А беженцы, которые там укрывались? – Лиша посылала Терна Дамаджа разыскать всех, кто избежал бойни.

– Терн вошел и вышел, – сказал Гаред. – Одну группу уже привел. Ждем его нынче вечером с последними, включая пару милнских шишек, с которыми он хочет вас познакомить.

Лиша отпила чая.

– Подготовьте им комнаты, и пусть приходят через пару дней, когда отдохнут.

Она поставила чашку.

– Аманвах, давай обсудим вечернюю службу.

Когда собрание завершилось, Элона мерила шагами коридор, но ждала не Эрни. Ее взгляд приковался к Гареду, аура стремилась к нему же, мужа она лишь клюнула в щеку, после чего толчком отослала прочь.

Никто из советников ничего не заметил, даже Хейс с его мечеными очками. Все были только благодарны за то, что она сосредоточилась не на них, и поспешили пройти мимо. Но Гаред, беседовавший с Артером и Гамоном, задержался. Едва Элона вошла в зал, оба исчезли с быстротой, какую позволило их достоинство. К той минуте как Гаред ее заметил, Элона закрыла дверь, и он очутился в ловушке.

Элона поворотилась к Лише, которая узрела в своей ауре ту же пугающую рябь – порыв бежать. Ей хотелось думать, что она обладает большей властью над матерью, но ауры не лгали.

– С глазу на глаз, милок? – Голос Элоны опасно подрагивал.

Гаред в панике посмотрел на Лишу.

– Прости, Гар, но это наболело. Вам с матушкой нужно кое-что обсудить.

Лиша повернулась, и Уонда распахнула тяжелую дверь королевских покоев. Обе вышли и притворили ее за собой.

– Уонда, ты пока не нужна, – сказала Лиша.

– Госпожа?

– Мне, может быть, придется вернуться и вмешаться. Хочешь быть рядом?

Теперь паника растревожила ауру Уонды. Ночь, да был ли на свете человек, которого Элона не приводила в ужас?

– Нет, госпожа.

– Тогда ступай. Беги и найди Розаль. Вели ей забрать своего сговоренного из зала заседаний.

Ауру Уонды затопило облегчение. Она снялась с места и помчалась по коридору.

По возвращении в Лощину Лиша перестала носить положенный травницам фартук с карманами. Арейн заявила, что это недостойно графини, так нельзя. Лиша поначалу противилась, но понимала – мать-герцогиня права.

Но в равной мере было недостойно скрывать, кто она такая. Лиша велела всем называть ее госпожой, а платья снабдила стилизованными карманами, полными трав и меченых предметов.

Она выбрала изящный меченый серебряный шарик на тонкой, тоже серебряной цепочке. Вставила его в слуховой проход, а цепочку завела за ухо, чтобы не вывалился. Внутри шарика скрывался обломок демоновой кости. Такой же Лиша оставила на троне. Теперь она слышала все, о чем говорилось в зале заседаний.

– Ты бегал от меня, малыш, – сказала Элона, но не тем сварливым тоном, каким обращалась к другим.

Это было мурлыканье кошки, дремлющей у мышиной норы.

– Занят был просто, – ответил Гаред.

– Да, ты всегда бывал занят, – согласилась Элона, – покуда кол не вставал в штанах, – тогда ты отирался у моей двери и выл, как волкодав.

– Больше этому не бывать. – Слова Гареда походили не на приказ, а на мольбу. – Пообещал Лише и поклялся солнцем.

– Такую клятву дать легко, – сказала Элона. – Гораздо труднее сдержать – поверь мне. Легко теперь, когда твои семенники денно и нощно выдаивает эта энджирская ящерка. Так всегда поначалу бывает. Кажется, что другая уже не понадобится. Но ящерка устанет быть курвой и будет все реже распускать твои портки. Потом в один прекрасный день, когда почудится, что твои причиндалы вот-вот взорвутся, ты станешь искать меня, зная, что я выпью тебя до донышка и с фокусами, о которых твоя юная дебютантка слыхом не слыхивала.

Дыхание Гареда пресеклось. Она что, его трогала?

– Что скажешь, мальчик? – осведомилась Элона. – Она опустошает тебя так же, как и я?

– М-мы еще… этим не занимались, – пролепетал, заикаясь, Гаред.

– Да ты небось налит по самые брови! – торжествующе рассмеялась Элона. – Давай-ка я удружу твоей сговоренной и сниму пенку в память о добрых старых временах?

Послышались заполошные, спотыкающиеся шаги и грохот сдвигаемой мебели.

Элона прыснула:

– Хочешь, чтобы залезла под стол, да? Буду тебя ублажать, пока народ жужжит?

Снова грохот.

– Этого больше не будет, сударыня Свиток! – прорычал Гаред. – Избавитель сказал, что я исправим, и я исправлюсь.

– Ты идиот, мальчик, – фыркнула Элона, – и можешь найти кого-нибудь получше этой девки.

– Ты даже не знаешь ее!

– Я выпила с этой жеманницей и ее дурой-мамашей столько чая, что можно утопить водного демона. Ей нечего предложить такого, чего не умеет моя дочь.

«Ночь, мама! – поразилась Лиша. – До сих пор?!»

Но Гаред ее удивил:

– Лишу я не хочу. Да

я западал на нее, но все равно ничего бы не вышло.

«Честное слово», – согласилась Лиша.

– Дело не только в Лише, болван! – прикрикнула Элона. – Ты будешь герцогом Лощины, если на ней женишься! Ночь, да ты когда-нибудь станешь и королем Тесы!

Ее голос вновь превратился в мурлыканье.

– Она угостилась парой копий и созрела для настоящего ствола. А если не сядет она, плоды сорву я.

– А к-как же Эрни? – выдавил Гаред.

– Тьфу на него. Он спрячется в чулане и будет надрачивать, пока ты не уйдешь, – как обычно.

С Лиши было достаточно, она вынула меченый шарик из уха и распахнула дверь. Гаред превратил стол для заседаний в щит и замер в дальнем конце зала, как затравленный олень.

– Хвала Создателю!

Гаред поспешил к ней. Лишу чуть не разобрал смех при виде Гареда Лесоруба – семифутовой горы мускулов, прячущейся за юбкой.

– Прекрасно, так и держи его в штанах! – проскрежетала Элона. – Прошлого все равно не отменишь!

– Что это значит? – спросил Гаред из-за плеча Лиши.

– У меня твой ребенок в брюхе, безмозглый чурбан, – сказала Элона.

– Что?! – взвился Гаред. – Я думал, ты просто поправилась на несколько фунтов!

Ничего хуже изречь он не мог. Аура Элоны побагровела, глаза выпучились.

Но тут дверь зала отворилась снова и вошла Розаль.

– Ночь! – воздела руки Элона. – Неужели в этой проклятой крепости подслушивают все, кому не лень?

Розаль улыбнулась и подмигнула Гареду:

– Я всего лишь искала Гареда. Ему нужно разобрать бумаги.

Тот побледнел, когда Розаль оглянулась на Элону.

– Для меня все это не новость. Гаред вскидывается при каждом упоминании вашего имени.

– Я вскидываюсь? – опешил Гаред.

Розаль пересеклась с ним взглядами:

– Прошлое тебе ничем не грозит, так что будь умницей и успокойся. Я разберусь.

– Да, дорогая, – выдохнул он.

Элона уперла руки в боки, сосредоточившись уже на Розаль:

– Ты, девонька, смышленее, чем я думала.

Розаль присела в издевательском реверансе:

– Мне, леди Свиток, известно, что в Лощине вы выделяетесь, но я училась с десятками таких, как вы. Я не в обиде за то, что вы откупорили Гареда, но в нашу брачную ночь я собираюсь совершить нечто, после чего он забудет ваши кондовые ухищрения деревенской бабы.

Элона резко потянулась к длинным густым волосам Розаль, но та была начеку, отбила руку и отступила подальше. Она держалась не хуже танцовщицы, и Лиша знала, что Розаль даст сдачи, если пожелает.

Но та сохранила самообладание. Голос был спокоен, улыбка с губ не сошла.

– Он больше не ваш.

– Провалиться мне в Недра, если не мой! – возразила Элона. – Я вынашиваю его щенка.

– Да, ребенка вы носите, – согласилась Розаль. – Но точно ли от Гареда? Как знать? Вы женщина замужняя.

– А если ребенок не будет похож на Эрни?

Розаль пожала плечами:

– Вряд ли кто-нибудь удивится. У вас еще та репутация. Известно ли вам, что прислуга, когда выпивает, играет в игру «Угадай, что сейчас сделала леди Свиток?».

Аура Элоны вновь потемнела, но сама она по-прежнему стояла столбом.

– Но… вдруг он и правда мой? – квакнул Гаред.

Все взоры обратились к нему.

– Я обещал Избавителю исправиться, – повторил Гаред, и голос его медленно набрал силу. – Скандала не хочу, но я не из тех, кто отрекается от ребенка.

Розаль подошла к нему. Он вздрогнул, когда она протянула руку, но та лишь нежно дотронулась до плеча.

– Конечно же нет, любовь моя. Я никогда об этом не попрошу. Но если мы поймем, что ребенок твой, то есть много способов о нем позаботиться.

– Да? – с надеждой произнес Гаред.

– К его рождению мы будем женаты, – сказала Розаль. – И в брачном контракте наш отпрыск будет прописан как наследник первой очереди. После этого ты волен, если угодно, объявить ребенка своим.

Она коснулась его лица:

– Но возможно, всех устроит, если ты будешь просто почаще его навещать и осыпать дарами.

Элона подбоченилась:

– А если я сама устрою скандал?

– Не устроите, – сказала Розаль. – Без доказательств вам никуда, да вряд ли и с ними. Вы не так умны, как считаете, леди Свиток, вы гораздо умнее. Потеряете больше, чем Гаред.

Лиша наконец подала голос:

– Я, матушка, если хочешь, позову Аманвах. Она возьмет у тебя каплю крови, раскинет кости и получит доказательство. Мы уладим это здесь и сейчас.

– И ты туда же, девонька? – Элона плюнула на ковер, развернулась и вылетела из зала.

Гаред застонал, и Розаль погладила его по плечу:

– Дыши, любовь моя. Ты молодец. Мы не услышали последнего слова, но худшее позади. Ты, главное, держись в стороне и предоставь мне разбираться с Элоной.

Она повернулась к нему и встретила его взгляд:

– А когда наступит день нашей свадьбы, ты уже больше не захочешь, чтобы она седлала твой ствол.

– Я и сейчас не хочу, – сказал Гаред.

Розаль сгребла его бороду в горсть, притянула и чмокнула в щеку:

– Умница.

Гаред накрыл ее руку своей:

– Я думал, ты ни в жисть не поймешь, если узнаешь, что я натворил.

– Прошлое есть прошлое, мы договорились, – улыбн

лась Розаль. – Твое и мое.

Она посмотрела на Лишу:

– Благодарю вас, госпожа.

– Да, Лиша, – кивнул Гаред. – Явилась вовремя, как Избавитель.

– Едва ли, – ответила Лиша.

– Демоново дерьмо! – возразил Гаред. – Это не в первый раз. Ты, Лиш, всегда оказывалась там, где бывала нужна. И ты, и Рожер, и Арлен Тюк. Пришли в Лощину, когда нас согнули, и все переиначили. С тобой все зажили по-другому, никто не остался в стороне.

– Арлена больше нет, – сказала Лиша. – И Рожера. Люди поймут, что никакой я не Избавитель, когда увидят, сколько наделала глупостей.

– Никто ничего подобного не увидит, – отмахнулся Гаред. – Сломленный люд стекается в Лощину, ищет Избавителя, но первым делом встречает кого? Лишу Свиток, которая берет его под крыло.

Лиша покачала головой:

– Первым встречают тебя, Гар.

– Да, на дороге – возможно, – согласился Гаред. – С лесорубами они чувствуют себя под защитой, но безопасность это еще не ночлег и не сытое брюхо. Безопасностью не вылечить вспоротых. Безопасностью никого не одеть и не вернуть к труду. Не подарить людям новую жизнь, не успеют они смириться с потерей старой. А ты это делаешь, Лиш. Хватит есть себя за это поедом.

– Есть себя поедом? – переспросила Лиша.

– За то, что ты жива, а Рожер – нет, – пояснил Гаред. – За то, что пришлось перебить красийцев, явившихся убивать герцога. Отравила прошлым летом шарума, чтобы на нас не напали. Поимела демона пустыни. Все, что ты делала, было ради людей, каждый раз. Не для себя и не во имя зла. Хорош твердить себе, будто все наоборот.

Лиша смотрела на Гареда, пытаясь возродить в памяти годы их детской влюбленности и юношу, которого она ненавидела столько лет. Мужчину, который погубил ее репутацию и, может статься, всю жизнь. Стоявший перед ней человек был и тем и другим и в то же время никем из двоих. Ошибки молодости вывели их обоих на новую стезю.

Она была тернистой, но неизбежно сделала обоих самыми могущественными людьми в графстве Лощины.

И где-то по пути он стал Лише как брат. Даже сейчас он оставался тугодумом-быком, но человеком был хорошим, и она все же любила его. Лиша взяла Гареда и Розаль за руки:

– Я искренне рада за вас обоих.

Глава 4

Раген и Элисса

334?П.?В.

Ночь! – Раген резко остановился, когда густые леса по обе стороны от меченой дороги вестников неожиданно кончились. Сумерки наступали, но было еще светло. – Мы проезжали здесь меньше года назад, и лес тянулся на много миль.

– Топоры лесорубов взлетают ночью и днем, – сказал Терн.

Мальчик шел пешком и ухитрялся не отставать от лошадей.

Раген, даже сидя в седле, чувствовал исходивший от Терна смрад. Элисса приучила парнишку мыться, но весь свиной корень, который тот съел, перешел в его пот. Вонь хранила его в ночи от демонов, но выставляла напоказ перед людьми.

– Они не просто расчищают местность, – заметила Элисса. – Выросли целые города.

– И великие метки, – подхватил Терн. – Лощина недрилам не по зубам.

– Хвала Создателю! – вздохнула Элисса. – Я выехала из Милна, чтобы хоть раз увидеть, что такое открытая ночь. Теперь сыта по горло. Я созрела для стен, ванны и пуховой перины.

– Стены расслабляют, – сказал Терн. – Забываешь о том, что снаружи.

– Осмелюсь возразить, что лично я припоминаю без труда, – ответил Раген.

Они уже не первую неделю ехали из Лактона по заброшенным путям вестников. У Рагена были карты, однако, с тех пор как проложили большую дорогу, многие старые тропы превратились в болота.

Но на дороге было слишком опасно. После битвы при Доктауне красийцы выслали войско для захвата монастыря Новой Зари. Тот был самым надежным местом, какое знал Раген, не считая самого Лактона. Они с пастырем Алином надеялись продержаться несколько недель, но даже высокие стены не стали препятствием для оснащенных лестницами красийских штурмовиков. В первый же день наверху завязался рукопашный бой, и им пришлось бежать в доки.

Красийские приватиры преследовали их много миль, но не могли сравниться быстротой с капитаном Делией и «Плачем шарума». Погоня надолго пропала из виду, и они двинулись на север, к крошечной рыбацкой деревушке, откуда можно было взять курс обратно на Милн.

Красийцы захватывали все селения у дороги вестников, и Раген распорядился ехать окольными путями по бездорожью через окрестные хутора и по тропам, от которых осталось немногим больше смутного воспоминания. В пути они налаживали полезные связи и при первой возможности слали донесения Юкору, хотя только Создатель знал, достигло ли хоть одно цели.

Они приблизились к первой великой метке, и Раген покачал головой:

– Я помню время, когда Лесорубова Лощина была хутором на триста душ, даже меньше. Сейчас, по некоторым прикидкам, здесь сотня тысяч жителей.

– И все благодаря Арлену, – сказала Элисса.

– Вы правда его знали? – спросил Терн. – Меченого?

– Знали? – Раген рассмеялся. – Да мы его, можно сказать, вырастили. Он нам как сын. – Терн поднял на него глаза, и Раген, нагнувшись, потрепал его п

плечу. Терн вздрагивал от прикосновений, но это позволил и даже чуть подался к Рагену. – Как и ты теперь, Терн.

– В другой жизни ты мог бы назвать его братом, – выдавила Элисса. – Но Арлен погиб.

– Нет, – бросил Терн.

– О чем ты, парень? – спросил Раген.

– Его видели, – сказал Терн. – Когда красийцы пришли впервые. Он был на дороге, помогал.

– Это домыслы, – возразила Элисса.

Раген взял ее за руку:

– Пьяные байки, Терн.

Тот замотал головой:

– Люди разные, места разные, а говорят одно. Рисовал в воздухе метки, а недрилы взрывались огнем.

– Ты думаешь… – начала Элисса.

– Не удивлюсь, если так, – подхватил Раген, хотя сам не смел верить в чудо. – Этот малый слишком упрям, чтобы умереть.

Элисса прыснула сквозь слезы.

Вдруг она встрепенулась:

– Слышите пение?

– Вон там. – Раген смотрел в дальнозор, но то, что он видел, для Элиссы терялось в сумраке.

– Что это? – спросила она.

Раген передал ей дальнозор:

– Похоже на похоронную процессию.

Элисса различила игравшего на скрипке жонглера, а по бокам от него пели две красийки в красочных одеяниях. Позади шествовали рачитель и изысканно одетая женщина, за которыми следовали слуги и восемь лесорубов с деревянными носилками на широких плечах.

За ними шли сотни людей и подтягивались новые. Во главе их шагала труппа жонглеров в пестрых нарядах.

– Впереди жонглер, – сказала Элисса, снова направив дальнозор на первый ряд. – Может, это товарищ Арлена? Скрипач-чародей Рожер Восьмипалый?

– Если только Арлен не уточнил, что Восьмипалый – женщина с двумя здоровыми руками, – ответил Раген.

Элисса присмотрелась и поняла, что он прав. В первой тройке шли только женщины.

Элисса принялась изучать певиц и скрипачку. Их музыка была такой чистой, что наводила жуть; она разносилась в вечернем воздухе, словно на крыльях магии.

– Зачем похоронной процессии идти на границу великих меток?

– Чтобы убить семерых недрил, – сказал Терн.

Элисса глянула на него:

– Для чего?

– Это красийский обряд, – объяснил Раген. – Тамошние верят, что умерщвление семи демонов – по числу Небесных столпов – чтит и направляет дух усопшего по одинокому пути.

– По одинокому пути?

– Тому, что ведет к Создателю. – Голос Терна напрягся. – И на Его суд.

Когда процессия приблизилась, они сошли с дороги, выждали и слились с толпой. Госпожа Лощины держала жезл, похожий на тонкую кость в золотой оболочке с выгравированными метками. На ходу она чертила в воздухе световые метки, которые повисали, как серебристые письмена. Затем поводила кистью, и они взмывали в небо, откуда сверкающей россыпью освещали идущих.

– Раген, – тихо произнесла Элисса.

– Вижу.

Раген слышал о красийской магии демоновых костей, но до сих пор понимал ее плохо. Если после смерти подземников в его костях сохранялась магия, то действия госпожи мог повторить любой опытный метчик.

А в Милне мало кто мог сравниться опытом с цеховым мастером метчиков и его женой.

Процессия остановилась у огромной поляны, и ведущее трио, сойдя с дороги, направилось в центр. Песня сменилась, и на границах появились привлеченные звуком демоны. Элисса впилась ногтями в плечо Рагена, но оба не смогли вымолвить ни слова.

Кто-то в толпе закричал, когда подземники приблизились чуть ли не вплотную, но музыка вновь изменилась – и когти прорыли в почве огромные борозды: демоны остановились как вкопанные.

Скрипачка вела мелодию, не пуская демонов на середину поляны, а красийки кружили, отгоняя пронзительным криком одних и удерживая на месте других, пока от каждого вида не осталось по одной особи.

Власть исполнителей казалась невероятной, Элисса в жизни не видела ничего подобного. По сравнению с ней бледнели даже рассказы Арлена о чародее-скрипаче Восьмипалом.

– Мы должны доставить эту силу в Милн, – сказала она.

– Да, – согласился Раген.

– Восьмипалый записывал музыку на бумаге, – сообщил Терн. – Я видел ее у жонглеров.

– Я найду цехового мастера жонглеров и заплачу любые деньги за копию, – кивнула Элисса.

– Это бесплатно, – сказал Терн. – Восьмипалый велел со всеми делиться.

– Ты же не думаешь… – Взгляд Элиссы метнулся к гробу, покрытому тканью с вышивкой: скрещенные скрипка и смычок.

– Ночь!.. – прошептала она.

Лиша обернулась на громовой топот. На дальнюю сторону поляны вышел из леса двадцатифутовый скальный демон. Он, как былинки, расшвыривал голые зимние деревья.

Лесорубы сомкнули ряды позади него, захлопнув ловушку для очутившихся на поляне семерых демонов и не пропуская новых. Их меченые рубящие орудия висели за спиной нынешней ночью без дела. Они стояли на страже, обходясь пением.

То была старая песня лесорубов, которую в Лощине знали все, – «Гори, очаг». Под «горением очага» в этом случае понималась слаженная рубка деревьев. Лиша помнила ночь, когда ее впервые услышал Рожер. Он несколько дней мычал эту мелодию под нос, перекладывая на скрипку. Ее товарищ произвел мельчайшие изменения, но каким-то образом привнес в музыку свою

особую магию.

Сейчас первый куплет помог лесорубам идти в ногу и одновременно не подпускать демонов. Второй притянул врага, а третий дезориентировал подземников, когда на них пали топоры.

– Он все еще нас охраняет, – прошептала Лиша.

– О чем вы, госпожа? – спросила Уонда.

– Рожер продолжает нас защищать.

– Конечно, – кивнула Уонда. – Создатель не забрал бы Рожера, не дав ему закончить дело.

Лише всегда становилось не по себе от мысли, что именно Создателю решать, кому жить, а кому умереть. Если так, зачем нужны травницы? Но мысль, что Рожер мог находиться на Небесах, согревала.

Демонов было семь, по числу столпов в красийском раю. В ногах скального демона вился огненный. Явились демоны трясинный, с веретенчатыми руками, и лесной, с длинными конечностями. К земле припал лоснящийся полевой демон. Раскорякой похаживал каменный, а в небесах кружил воздушный.

Аманвах и Сиквах перестали петь, а Кендалл опустила скрипку. Дама’тинг воздела руку:

– Джаддах.

– Это мне. – Уонда передала Лише лук, закатала просторные рукава и устремилась на середину поляны.

На ее руках слабо светились чернильные метки.

Уонда выбрала трясинного демона и увернулась, не давшись ему в лапы. Демон был недостаточно гибок для ближнего боя, и она нанесла ему серию плюх, усиленных ударными метками на кулаках и локтях. Отбросила его ударом меченого башмака, и демон, пятясь, зашатался, а Уонда быстро пнула его в колено и опрокинула навзничь.

Она вновь подступила поближе, навалилась на подземника, притиснула его к земле и обрушила на голову очередной град ударов. Демон забился в конвульсиях. Ее метки разгорались все ярче, пока череп твари не лопнул.

– Аваш, – объявила Аманвах, когда Уонда наконец отошла, покрытая шипящим на метках ихором.

Следующим выступил Гаред. Топор висел на ремне, но он надел свои огромные меченые рукавицы и выбрал в дар Небесам лесного демона. Гаред был не так грациозен и проворен, как Уонда, но демон сразу ушел в оборону, пятясь под его убийственными ударами. Он прожил меньше, чем его собрат из трясины.

– Умас. – Назвав третий столп Небес, Аманвах вызвала на поляну подмастерьев Рожера под командованием Гари Катуна.

Жонглеры выбрали полевого демона и довели его музыкой до исступления, после чего натравили на каменного.

Полевой демон прыгнул и чиркнул по собрату когтями, но не сумел пробить броню. Каменный демон сбил полевого наземь и проломил ему череп тяжелой клешней.

Аманвах перехватила взгляд Лиши:

– Рахвис.

Выдохнув, Лиша шагнула вперед и воздела хора-жезл перед каменным демоном. Она быстро и четко начертила в воздухе серебристые метки – холодовые. Они заморозили подземника, ихор застыл в его жилах. Лектрические метки пронзили тварь, причинив ей невыносимую боль.

– За тебя, Рожер. – Лиша нарисовала ударные метки, и демон рассыпался.

– Кенджи.

Вышла и вскинула смычок Кендалл. Она без труда приманила огненного демона и заставила тварь втянуть свое же пламя в рот. Затем сменила песню, вынудив демона проглотить огонь.

Чешую жар не брал, чего не скажешь о потрохах. Демон подавился, пал на спину и забился, сжигаемый изнутри.

Кендалл ускорила темп, кружа вокруг подземника; звуки сделались громче и стали нестройными. Огнеплюй выл и кричал, сворачиваясь в клубок, а Кендалл играла все быстрее. Она отняла голову от подбородника скрипки, и смычок замелькал, превращаясь в размытое пятно.

Наконец огненного демона скрутила последняя судорога, и он затих. Кендалл перестала играть, Аманвах же указала на парившего в небе воздушного демона:

– Ганит.

Настал черед Сиквах, и она призвала подземника. Тот спикировал, выставив когти, готовый подхватить миниатюрную девчушку и утащить в поднебесье.

Но стоило ему приблизиться, как Сиквах коснулась горла и издала вопль, от которого демон резко замедлился, дико захлопал крыльями и замертво рухнул на землю. Сиквах с поклоном поворотилась к сестре-жене:

– Хоржа.

В цветастых, развевающихся на ветру шелках, Аманвах неспешно направилась к скальному демону и затянула «Песнь о Лунном Ущербе». Ее голос одиноко разнесся в ночи, заворожив противника.

Кружа вокруг скальника, она пела все громче. Ладонь лежала на горле, управляя магией колье. Звук возрос до того, что Лише пришлось заткнуть уши, и люди, стоявшие на дороге в полумиле от действа, сделали то же самое. Резонанс усиливался, и Лише показалось, что она видит вибрацию воздуха.

А затем раздался резкий, оглушительный треск – и скальный демон с грохотом повалился на землю.

– Достопочтенный муж, Рожер асу Джессум ам’Тракт ам’Лощина. – Голос Аманвах разносился неестественно далеко. – Рожер Восьмипалый, ученик Аррика Сладкоголосого, пусть наша жертва призовет серафима, который направит тебя одиноким путем к Эвераму, где ты воссядешь ужинать за Его столом и пребудешь там, пока не понадобится, чтобы дух твой еще раз возродился на Ала.

Лиша вступила на Кладбище Подземников бок о бок с Аманвах. За ними в двух шагах шли Сиквах и Кендалл, дальше – рачитель

Джона и лесорубы, несшие Рожера на погребальный костер.

Шушельницы постарались на славу. Прекрасное лицо Рожера было безмятежным, без всякого следа насильственной смерти. Он был одет в жонглерский костюм из разноцветного шелка и выглядел так, будто вот-вот вскочит на ноги и заиграет народную плясовую.

Его гроб стоял на своеобразных носилках из топоров, скрещенных на широких плечах Гареда, Уонды и полудюжины отборных лесорубов. То были Даг и Меррем Мясники, Смитт, Дарси. Джоу и Эвин Лесорубы.

Народ заполнил Кладбище Подземников, скопившись на булыжных подступах к костру и растянувшись по дорогам во всех направлениях. Все пути в Лесорубовой Лощине вели сюда, сходились в центре великой метки.

Костер сложили перед звуковой раковиной, где Рожер некогда входил в полную силу. Гаред и Уонда не скрывали слез, опуская гроб с Рожером на огромную платформу, положенную поверх хвороста.

На сцене пали на колени Аманвах, Сиквах и Кендалл, рыдавшие с особым драматическим талантом; молодые красийки собирали струившиеся по щекам слезы в крошечные пузырьки из меченого стекла.

Лише хотелось плакать. Она часто искала в слезах утешения и за последние недели тайком и неоднократно оплакала Рожера. Но сейчас, стоя перед жителями Лощины, она подумала, что ей больше нечего отдавать. Тамос был мертв. Арлена не стало, и судьба Ахмана неизвестна. И вот теперь Рожер. Неужели ей суждено хоронить всех, кого любит?

Спустя какое-то время Аманвах пришла в себя, поднялась в полный рост и, глядя поверх толпы, привела в действие колье:

– Я – Аманвах вах Рожер вах Ахман ам’Тракт ам’Лощина, первая жена Рожера асу Джессум ам’Тракт ам’Лощина. Мой муж был зятем шар’дама ка, но нет сомнения, что к нему и без того прикоснулся Эверам. Мы хороним его тело в согласии с вашим обычаем, но в Красии превыше всего прочего почитаются шарик хора, кости героев. Мощи моего достопочтенного мужа будут изъяты из праха, отлакированы и заключены в меченое стекло для освящения нового храма Создателя здесь, на святой земле Кладбища Подземников.

Кендалл заиграла медленную, скорбную мелодию, и Аманвах запела. Сиквах подхватила, и трио околдовало музыкой толпу с той же легкостью, с какой зачаровывало демонов.

Не прекращая петь, Аманвах извлекла крошечный череп огненного демона и навела его на хворост. Пальцы заскользили по меткам, активируя магию. Из пасти вырвалось пламя и подожгло древесину. Шушельницы наполнили труп химикатами и опилками, он быстро занялся огнем и осветил толпу, завороженную красийской похоронной песнью.

Когда она кончилась, на сцену поднялась Лиша. Она откашлялась. У нее не было такого колье, как у принцесс, однако магия сохранялась и в раковине, а потому ее слова далеко разнеслись в ночи.

Но слез у Лиши так и не нашлось, и скорбящие, без сомнения, недоумевали: «Почему она не плачет? Разве она не любила его? Неужели ей все равно?»

Она глубоко вдохнула и выдохнула:

– Рожер взял с меня слово, что, если настанет этот день, я буду петь, плясать и сыпать речами, пока его лижет пламя.

Послышались смешки.

– Это честное слово. – Лиша вынула сложенный листок бумаги. – Он все записал.

Развернув лист, она прочла:

– Лиша, я собираюсь прожить достаточно долго, чтобы тешить трюками правнуков, но мы оба знаем, что жизнь не всегда идет по плану. Если мне суждено умереть, то я полагаюсь на тебя. Не превращай мои похороны в тоскливое, гнетущее действо. Объяви всем, что я был велик; спой грустную песню, когда запалишь костер, а после вели Гари играть кадриль, а народ пусть заткнется и пляшет.

Лиша сложила листок и сунула его в карман платья.

– Если бы не Рожер Восьмипалый, меня бы здесь не было. Пожалуй, и многих из нас. Его музыка не раз становилась последним рубежом обороны Лощины, давая нам время перестроиться, найти под ногами почву, перевести дух. Когда в новолуние Арлен Тюк рухнул с небес, именно скрипка Рожера заманивала орды подземников в ловушку за ловушкой, чтобы мы продержались ночь. Но больше он мне запомнился не этим, – продолжила Лиша. – Рожер всегда был готов пошутить, когда я печалилась, и слушал, когда мне хотелось выговориться. В одну секунду он бывал моей совестью, а в следующую – крутил обратное сальто. Когда наваливались невзгоды и бремя казалось неподъемным, Рожер вынимал скрипку и смывал треволнения. Такова была его магия. Не метки, не молнии. Не знание будущего и не врачевание ран. Рожер Тракт читал в сердцах людей и демонов и говорил с ними на языке музыки. Я не знала никого, похожего на него, и вряд ли встречу. Рожер был велик.

Она поперхнулась, подняла руку ко рту и вдруг заново обрела способность лить слезы. Аманвах бросилась ловить их, пока те не скатились со щек.

Через минуту Лиша взяла себя в руки и обратилась к предводителю жонглеров, стоявших в звуковой раковине:

– Гари, время играть кадриль.

Всю ночь Элисса пила и плясала с жителями Лощины. Раген раскручивал ее, чего не бывало со времен сватовства, и даже Терн пустился в пляс – мальчонка был на удивление подв

жен и быстро усвоил все па. Они смеялись до боли в скулах, впервые за время, известное только Создателю, чувствуя себя в безопасности и светлом настроении.

На исходе ночи жонглеры прервались и погнали гуляк по домам в родные округа, совсем как некогда заманивал подземников Восьмипалый, и по Лощине разносились победные возгласы и смех.

Когда в окнах забрезжил рассвет, в кабаке при гостинице Смитта изо всех углов раздавался стон. На подносах громоздились горы яиц, бекона и хлеба, а в конце каждого стола стояло ведро – блевать. Один нерасторопный завсегдатай опорожнил желудок на пол. При виде этого Элиссу саму замутило, но она принялась глубоко дышать, сосредоточилась на кувшине с водой, и комната перестала кружиться.

Не успел посетитель закончить свой труд, как появилась жена хозяина Стефни и вручила ему сначала мокрую тряпицу, чтобы привел себя в порядок, а затем и швабру.

– Вам плохо? – спросила Стефни у Элиссы. – Дело знакомое. Вывернет одного, а следом быстренько и зрителей.

– Переживу, – сказала Элисса и отпила воды.

– Сегодня много дел не переделаешь, – кивнула Стефни. – Госпожа Лиша передала, что примет вас завтра. – Она принюхалась и скользнула взглядом по Терну. – Хватит времени выспаться и толком помыться, перед тем как идти ко двору.

Терн нахмурился. Мальчишка, будь он благословен, обладал молодой выносливостью и выглядел крепче, чем все они. Он прикончил две порции и поднялся на ноги:

– Найду вас утром.

– Есть комната… – начала Стефни.

– Не люблю стены, – отрезал Терн. – Нашел в Лесу травниц терновый куст.

Не добавив ни слова, он вышел за дверь.

Вода давно остыла, но Элисса отмокала в ванне до возвращения Рагена.

– Оказывается, Смитт еще и местный банкир, – сообщил он. – Когда он чуток протрезвел, наших имен хватило, чтобы получить кредит для возвращения в Милн. Понадобится несколько недель, чтобы нанять людей и запастись продовольствием, но теперь все пойдет гладко.

– Твои слова да Создателю в уши, – сказала Элисса. – Я уж начала думать, что дети успеют вырасти, пока мы вернемся.

– До Него не достучишься, – ответил Раген. – Если Создатель существует, то Он, доложу я тебе, свое дело сделал, когда попросту нас поддержал.

Терн, как обещал, ждал на крыльце. От него по-прежнему разило свиным корнем, но он хотя бы смыл грязь. Элисса видела, как он плавал в ледяных прудах и ручьях и даже не покрывался мурашками, но вид его продолжал ее огорчать. Раген надеялся взять мальчика с собой, домой, и Элисса мечтала познакомить его с прелестями ванны и чистой одежды, но оба понимали, что это только фантазии. Терн был Терном, и перемен не предвиделось. Путь, изменивший его, предстояло пройти до конца.

В цитадели графини всюду стояла стража, среди которой было на удивление много женщин – вооруженных, впрочем, не хуже мужчин и не менее грозных. Милнцы были высоки, но жители Лощины еще и широки в плечах. Пышно одетые гости миновали наружную охрану, однако во внутренние покои их провел, как ни странно, Терн.

– Терн! – взревел кто-то.

Вздрогнув и обернувшись, все трое увидели нависшего над ними барона Лесорубовой Лощины. Терн напрягся, но принял руку, которую протянул ему великан. Барон рывком притянул его и заключил в медвежьи объятия.

Терн отбежал подальше, едва его выпустили, и Гаред сообщил разинувшим рот Рагену и Элиссе:

– Мальчонка спас мне жизнь. Ночь, да я сбился со счета, скольким еще.

– Ты бы и сам убил недрилу, – сказал Терн.

Барон пожал плечами:

– Да, может быть, но он бы отхватил от меня приличный шмат.

– Для мальчика, живущего в лесу, у него многовато могущественных друзей. – Раген протянул руку, и они с Гаредом соударились предплечьями. – Раген, цеховой мастер метчиков Форта Милн. А это моя жена, мать Элисса, дочь Треши, графини Утреннего графства в Милне, и глава милнской Меточной биржи.

Элисса не помнила, когда в последний раз делала реверанс, но привычка не подвела.

– Рада знакомству, барон.

– У лорда Артера нынче делов по горло. Он послал меня проводить вас к госпоже Лише. – Гаред повел их по коридорам в жилое крыло мимо официальных приемных. – На прошлой неделе госпожа родила. Желает быть поближе к ребенку.

– Мне удивительно, что она вообще нас принимает, если прошла всего неделя, – заметила Элисса.

– Раз Терн говорит, что вы важные персоны, стало быть важные, – ответил Гаред.

Они приблизились к двери, которую охраняла здоровячка, каких Элисса в жизни не видывала. Даже в помещении она держала на плече лук, а на поясе – небольшой колчан стрел.

– Минуточку, извиняйте. Надо проверить, вдруг она… – Лицо Гареда налилось краской. – Кормит или мало ли что.

Элисса подавила улыбку. Мужчины сражались с демонами, красийцами и кем угодно еще, кого гнал на них мир, но кормление грудью оставалось для многих зрелищем непосильным.

Гаред переговорил со стражницей, та скользнула внутрь и мигом позже вернулась с дозволением войти. Кабинет был просторным, с огромными окнами; тяжелые шторы отброшены, чтобы впустить

утреннее солнце. Госпожа Лощины восседала на резном троне за гигантским полированным столом из златодрева, но при виде гостей поднялась и обняла Терна, не обращая внимания на его грязную одежду и вечный запах. Она продержала его долго, целуя в макушку, и Элисса поняла, что этой женщине можно верить.

Терн, когда с объятиями покончили, поднял глаза и увидел в дальнем углу за столом колыбель:

– Это?..

– Олив, – сказала графиня. – Моя дочь.

Терн расплылся в улыбке:

– Можно мне?..

– Конечно, – ответила графиня. – Но тихонько, я ее только что уложила.

Терн по-кошачьи бесшумно подкрался к колыбели, и Лиша обратилась к остальным гостям:

– Добро пожаловать в Лощину, мать, цеховой мастер. Не желаете чая?

– Благодарю, миледи, – сказала Элисса, берясь за юбки.

Графиня пренебрежительно отмахнулась, ведя их к расставленным вкруг чайного стола топчанам.

– Прошу вас, называйте меня Лишей. Терн рассказал, как много вы сделали для лактонцев. Не нужно формальностей.

– Мы поступали так же, как и любой на нашем месте, да только без толку, – ответил Раген.

– Большинство на вашем месте поспешили бы домой и не тратили лучшее время года на помощь беженцам и сопротивление, – возразила Лиша, когда служанка разлила чай. – И мне сдается, что людям, которые отстраивают Новый Лактон, не кажется, что все было без толку.

– Вы провели неплохую разведку, госпожа, – заметила Элисса.

– Я люблю быть осведомленной, – ответила Лиша.

– Соболезнуем вашей утрате, – сказал Раген. – Слава Восьмипалого достигла Милна и вышла за его пределы. Могущество в ночи ваших людей, вооруженных его песнями… поразило воображение.

– Мы хотим отвезти его музыку в Милн, – добавила Элисса. – С нею можно обезопасить путешественников, караваны…

– Конечно, – кивнула Лиша. – Ничто не почтит память Рожера лучше, чем распространение его музыки. Мы перенесем ее на бумагу и передадим с вами вашим жонглерам.

Элисса поклонилась:

– Благодарю, госпожа. Это в высшей степени благородно.

– Это меньшее, что в наших силах, коль скоро у нас общий друг, – ответила Лиша.

– Терн? – повела бровью Элисса.

Лиша покачала головой:

– Нет, мальчик, которого Раген много лет назад нашел на дороге и вырастил, как родного, – Арлен Тюк.

Гаред выронил чашку, и та разлетелась вдребезги.

– Вы думаете, он жив? – спросила Элисса.

– Конечно жив, – ответил барон Лесоруб. – Ведь он Избавитель?

– Никто на свете не любит Арлена Тюка сильнее, чем я, – сказала Элисса. – Он был чудесным мальчиком и вырос в удивительного мужчину. Но я утирала ему слезы и прибирала за ним блевоту. Ругалась, когда он упрямился, и видела его заблуждения. Понимала, до чего ему больно и как он себя за это винит. Не знаю, смогу ли я считать его Избавителем.

– В любом случае это не имеет значения, – сказала Лиша. – Избавитель он или нет, Арлен указал миру путь, которым нам придется идти.

– Не знаю, чем занимается Избавитель, но это не про него, – встряла Уонда. – Я съем мой лук и еще колчан, если он мертв. Его видели на дороге, он помогал беженцам из Лактона.

– Никто не видел лица, – возразила Лиша. – Это запросто могла быть Ренна.

– Жена Арлена, – кивнула Элисса.

Она жалела о многом в жизни, но глубже всего ее ранило то, что не попала на свадьбу. Если кто и заслуживал толики счастья, то это был Арлен Тюк.

– Ночь, честное слово, – сказал Раген, – не думал я, что найдется женщина, способная укротить мальчишку. Какая она из себя?

В глазах Лиши промелькнула боль, и Элисса чуть толкнула мужа ногой. Арлен рассказывал о Лише и о том, что они пережили, – искра, погашенная страхом и паникой.

Рагену недоставало такта, но он не ошибся. Не в первый раз Арлен Тюк бежал от женщины, которая предлагала нечто чересчур светлое для его израненной души. Кто же все-таки до него достучался?

– Ренна Тюк спасла мне жизнь, – сказал Гаред. – И всем нам, когда Избавитель упал.

– Упал? – не понял Раген. – Со скалы, в обнимку с демоном пустыни?

Барон мотнул головой:

– До того. Когда в новолуние к Лощине подступили мозговики. Мы отправились с Рожером и Ренной на разведку и напоролись на кучу неприятностей. Мозговые демоны копали собственные великие метки.

– Ночь! – опешил Раген. – Подземники умеют метить?

– Похоже, только мозговики, – сказала Лиша, – но по сравнению с их метками наши кажутся детскими каракулями.

– Сражались как оглашенные, но их было слишком много, – продолжил барон. – Только на плече у Ренны и вернулись. Рожер рассказал господину Тюку о том, что мы видели, и он взлетел в небеса.

– Что он сделал? – переспросила Элисса.

– Снялся с земли, как птица, – пояснила Уонда. – Его видели тысячи человек; он парил в небе и метал в демонов молнии, как сам Создатель.

Раген взглянул на Элиссу:

– Как это возможно?

– Он Втягивал от великой метки, – сказала Лиша. – Собрал огромную силу и обрушил ее на демоновы метки, прежде чем они успели заработать во всю мощь. Но и великая метка не бездонна.

– В какой-то миг он засиял

ярче солнца, а потом… – Уонда выдохнула. – Погас, как свеча. Упал и разбился о камни, будто яйцо.

Элисса ахнула и прикрыла ладонями рот.

– Мы решили, что все пропало, – признался Гаред. – Никто не сдавался, но надежды было мало, да только дальше вмешалась Ренна Тюк. Заняла последний рубеж, когда вся оборона пала. И держала его, пока господин Тюк не вернулся к нам. Когда нахлынула орда, они взялись за руки и отшвырнули ее обратно в ночь.

– Он не умер, – настойчиво повторила Уонда. – Человек, способный такое вынести…

Лиша поджала губы, кивнула своим мыслям и поднялась:

– Гар, запри дверь на брус. Уонда, шторы.

Раген, Элисса и Терн непонимающе переглянулись, очутившись в темноте и взаперти. Лиша открыла ящик стола и вынула нечто похожее на большой кусок обсидиана, но они догадались, что это такое, еще до того, как она вставила сей предмет в стенную выемку и всех окружила меточная сеть. Лиша заходила по кабинету. Она искрестила пол и потолок, окутала всех слабым меточным светом.

– Ни слова об этом за пределами комнаты. – Она вернулась на свое место, взяла чашку и сосредоточенно отпила. – То, что я скажу, нельзя передавать дальше.

– Клянусь солнцем, – произнес Гаред.

– Конечно, госпожа, – подхватила Уонда.

Терн согласно буркнул.

Раген взял за руку Элиссу:

– Даем слово.

– Ренна Тюк пришла ко мне в ночь, когда мы узнали о нападении красийцев на Лактон, – сказала Лиша. – Она сообщила, что Арлен жив.

– Так я и знала! – взвилась Уонда, а Гаред взревел от хохота и оглушительно ударил в ладоши.

– Хвала Создателю! – прошептал Раген, но Элисса промолчала, понимая, что это не все.

– Еще она сказала, что они не вернутся, – продолжила Лиша. – Они стали слишком сильны и привлекают к Лощине внимание мозговиков, как и Ахман в Красии. Нам нужно время, чтобы выстроить оборону, и Арлен не желает мешать.

– Он сам сказал, – вмешался Гаред, – что разберется напоследок с Джардиром, и все, после этого он перенесет битву в Недра.

– Что это значит? – спросил Раген.

– Арлен умеет превращаться в туман, как демоны, – объяснила Лиша. – Ренна в нашу последнюю встречу тоже умела. Мне он сказал, что слышит зов Недр и на рассвете способен скользнуть туда, как подземник. – Она скорбно покачала головой. – Но он, похоже, не сильно верил в удачу.

– У него шансов больше, чем у любого из нас, – заметил Гаред.

Раген сохранил выдержку, но до боли стиснул руку Элиссы. Она положила сверху другую, и его отпустило.

– Гаред прав. Сколько раз Арлен обманывал смерть? Стоило нам сдаться, как он объявлялся и заново учинял смуту.

– Да, узнаю моего мальчика, – рассмеялся Раген.

– Мы же покамест должны делать так, как он просил, и наращивать силы, – сказала Лиша. – И нам не справиться, если мы предпочтем убивать друг дружку, а не подземников.

– Не мы развязали эту бойню, госпожа, – ответил Раген. – Красийцы считают, что надвигается Шарак Ка, а в Эведжахе сказано, что человечество может выжить, только если всем миром склонится перед Троном черепов.

– Да, начали они, – согласилась Лиша, – но конфликт назревал годами. Юкор не за ночь создал огненосное оружие и не сразу научил людей им пользоваться.

– Не за ночь, – кивнул Раген. – Он давно положил глаз на трон плюща и хочет воссоединить под своим правлением Тесу, но никогда не напал бы первым.

– В таком случае вопрос: остановится ли он на Энджирсе теперь, когда овладел им, или использует красийцев как предлог для продвижения на юг и притязаний на все Свободные города?

Элисса снова переглянулась с Рагеном.

– Он будет продвигаться. И ожидает, что вы примкнете к нему и поблагодарите за такую возможность. Лощина слишком сильна и заманчива для него, чтобы маяться на пороге, когда Энджирс дает ему на нее право.

– Утомляют меня нашествия удальцов, которые не пролили за Лощину ни капли крови и ждут, что мы будем кланяться и пресмыкаться, – буркнул Гаред.

– Тебе и не придется, – утешила его Лиша. – Оружие Юкора не так хорошо, как он думает.

– Из-за вас, – уточнила Элисса. – Из-за вашей магии.

– Да, у меня есть метки, которые обезвредят его вещества, – кивнула Лиша. – В моих землях не приветствуют огненосного оружия.

– Вы научите нас чему-нибудь из магии костей? Объясните, как сохранять хора? – спросила Элисса.

Гаред и Уонда посмотрели на свою госпожу, но Лиша ответила без колебаний:

– Разумеется. В конце концов, кто, по-вашему, научил меня?

Она взглянула на Рагена:

– Я знаю, цеховой мастер, что вы ушли в отставку с должности королевского вестника, но умоляю выполнить последнее поручение и высказаться в Милне от моего лица перед его светлостью герцогом Юкором.

Раген поклонился:

– Почту за честь, госпожа. Его светлость ждет нас с полным отчетом. Даю слово, что сохраню доверенные мне секреты и буду верен при ведении переговоров от вашего имени.

Лиша поклонилась в ответ:

– Это честь для меня. В ближайшие дни обсудим подробности. Сейчас же я предлагаю вам перенести ваши вещи сюда, в мою крепость.

– Бла

одарим, госпожа, – сказала Элисса. – Мы счастливы принять приглашение.

– Мне и так хорошо, – возразил Терн. – Нашел терновый куст в Лесу травниц.

Лиша уставилась на него:

– Ты ночуешь в моем лесу?

– Ага, – ответил Терн.

– А меченых детей знаешь?

Терн кивнул:

– Часто их видел. Живут ночами, как я. Храбрые, но… – Он поискал слово. – Злые.

– Проведаешь их? Я некоторое время отсутствовала и хочу понять, чего мне ждать, когда навещу их.

– Да, – кивнул Терн.

Глава 5

Стая

334?П.?В.

Бесшумно, босиком Терн пробирался через Лес травниц. Мягкие кожаные башмаки, которые он надевал из уважения к коврам госпожи Лиши, связал шнурками и перебросил через плечо под битым отцовским щитом.

Босые ноги сообщали ему многое, о чем молчала обувь. Подсказывали, где почва тиха и надежна. Отмечали теплый след выслеживающих добычу хищников. Чувствовали струение близкой воды. Гудение земли от бегущих ног. Делали идущего частью ночи, а не бредущим сквозь нее увальнем. Предупреждали о том, что может стоить ему жизни.

Терну нравился Лес травниц. Слишком обширный, чтобы подстроиться под контуры магии, он был в графстве Лощины одним из немногих мест, не защищенных великой меткой. Когда падала тьма, лесные демоны шастали по ветвям и рыскали в подлеске. В прудах плавали водные. Воздушные облетали тропы, какие пошире, и кружили над полянами.

Но даже дикая природа не помеха великим задумкам – Терн видел, как госпожа Лиша перестраивает лес изнутри. Одни изменения – например, дороги и столбы из меченого бетуна – были очевидны для всех, как солнечный свет. Другие, сила которых формировалась естественным образом и лишь культивировалась Лишей, были настолько непримечательны, что неосведомленный мог вовсе не заметить покровительства госпожи.

Именно поэтому Терн так беззаветно верил госпоже Лише. Она взяла на себя труд познать недрил. Понять, как налет на ветвях определенного мха вынуждает лесных демонов сторониться купы деревьев, или по полоске сухой земли вычислить, насколько далеко может броситься демон трясинный. Разобраться, почему фруктовые и ореховые деревья притягивают недрил, рыскающих в поисках добычи, а другие растения – отпугивают.

Бродя по лесу, Терн помогал Лише: срезал свиной корень и сажал его в стратегически важных местах. Вокруг древнего златодрева рос дикий терновник, ветви которого нависали над стеблями, словно родители, склонившиеся, чтобы обнять дитя. Сквозь заросли протекал подмерзший ручей, подрывавший толстые корни. Он создал впадину, которую Терн расширил, и влажная земля оказалась достаточно зловонной, чтобы отогнать и демонов, и людей.

Он выращивал лесные оборонительные рубежи в гармонии и с любовью, не оставляя следов вмешательства своей деятельной руки. Лес отвечал ему тем же: кормил и укрывал от недрил.

Меченые дети вели себя менее обходительно. Терн постоянно обнаруживал их следы, разбросанные, как уличный мусор. Сломанные ветки, затоптанные растения, метки, вырезанные в живой коре огромных деревьев. Некоторые ловушки были достаточно хитроумны, чтобы поймать демона, но в большинстве оказывались столь очевидными, что даже недрилы их видели.

И все же Терн наблюдал их в деле. При всей своей неуклюжести дети имели над ночью власть. Недооценивать их было глупо. Госпожа Лиша поступила мудро, пожелав выяснить побольше.

Терн отирался возле своего кустарника, но он никогда не входил в него сразу. Он кружил, проверяя защитные сооружения. Он, как и госпожа Лиша, предпочитал капканам дурнопахнущие средства, которые отваживали демонов деликатно. Нескольких пучков свиного корня, пересаженных и получивших возможность вольно расти, хватало, чтобы бродячий демон избрал другую тропу.

Другие запахи оказывали похожее действие на людей. В заросли посконника или в вонючую прель не решались шагнуть даже отважные обитатели Леса травниц. В одном месте ручей, отклонившись, превратил тропу в топкое месиво, которого избегали и лесняги, и люди.

Казалось, что все в порядке, пока он не наткнулся на свежую западню. Этот участок он уже месяцы как застелил скелетами животных вперемешку со свиным корнем. В отличие от растений и ветвящихся ручьев отдельные преграды требовали надзора. Скелеты исчезли, и по следам Терн понял, что на участок вернулись демоны.

Ловушка была наглядным образчиком мастерства – доказательством того, что кто-то из меченых детей превратил это место в охотничьи угодья. Ребенку хватило знаний, чтобы воспользоваться средствами, которые защищали заросли Терна, и загонять демонов на тропу с капканом. Петля затаилась в неглубокой канавке, слегка присыпанная лесным детритом.

Веревку натерли соком и измазали грязью, а по всей длине понатыкали веточек с листьями, придав ей вид настоящей лозы, исчезающей в ветвях вечнозеленого дерева. Терну пришлось на него забраться, чтобы найти сеть с противовесом.

В ловушку, столь хитро спрятанную, мог угодить даже человек осмотрительный, но Терн отлично знал эту часть леса, и капкан был ему виден как на л

дони. Приятного мало – слишком близко от места, где он преклонял главу, но тем легче будет выполнить задание госпожи Лиши. В сумерках охотник устроит засаду. Терну оставалось только ждать.

Терн проснулся в своей норе до наступления темноты, но он, десять лет прожив без меток, хребтом ощущал приближение ночи.

Было тесно. При каждом возвращении Терн зарывался чуть глубже, добавлял отдушину или подпирал утрамбованную землю. Стены и пол были выстланы сухими и грубыми стеблями свиного корня – и лежать удобно, и воду не пропускают. Даже если кто-нибудь обнаружит вход, вонь отпугнет недрил от дальнейшей разведки.

Вытянувшись, он внимательно вслушивался, поочередно проверяя смотровые глазки. Уверившись, что поблизости никого нет, Терн приподнял люк ровно настолько, чтобы скользнуть в гущу зарослей свиного корня.

Как явствовало из названия, корни растения вели себя агрессивно, по-свински, связав толстый слой дерна, который поднимался, словно ковер. Терн быстро и тщательно снова замаскировал вход в нору и раскидал листья, чтобы скрыть небольшие вмятины.

Пробираясь сквозь заросли, Терн срывал листья там и тут, оставляя минимум следов своей жатвы. Одни он съел, остальными набил карманы. Чуть дальше его логова находился еще один тайный ход с укромным местом – там он справлял большую и малую нужду.

Приблизившись к ловушке, Терн с удивлением обнаружил, что охотница стоит на виду и не утруждается спрятаться – караулит возле веревки с ножом наготове.

По словам госпожи Лиши, Стела Тракт ненамного превосходила его годами, зато была выше и выглядела зрелой женщиной больше, чем он себя чувствовал мужчиной. Магия закалила ее тело, и она не особо заботилась его прикрыть. Набедренная повязка. Полоска ткани на груди. И кожаная – на голове.

Ее голая кожа была испещрена чернильными метками. Узор начинался от ступней, обвивал икры и бедра, опоясывал корпус и нисходил по рукам. От этого зрелища у Терна сдавило в груди и запылало лицо.

Он стряхнул наваждение, огибая участок. Он ожидал найти других охотников – затаившуюся подмогу, но через несколько минут убедился, что Стела пришла одна.

Это было занятно. Насколько он знал, дети охотились стаей. А здесь происходило что-то новое.

Бесшумно проскользнув сзади, Терн вскарабкался на дерево с противовесом. Из его кроны он мог следить за Стелой, не теряя из виду окрестностей.

У Стелы не было ни копья, ни щита, правда на поясе виднелось много мешочков и украшений подле ножа. Когда тьма стала кромешной, Стела замерла, но других попыток скрыться не сделала.

Послышался безошибочно узнаваемый хруст: лесной демон, претендовавший на эту часть леса, вразвалку шел по тропе, которую Стела выложила свежими скелетами. Терн думал, что хоть теперь она спрячется, но та осталась на виду. Может быть, решила стать приманкой?

Но недрила, приблизившись, ничем не показал, что заметил ее. Метки на коже Стелы начали слабо светиться, а глаза демона скользнули по ним, словно ее не было и в помине.

Трюк был хорош. Недрила прошел мимо и слепо шагнул в западню.

Стела действовала быстро. Она пнула недрилу под колено и повергла его на землю. Крутанувшись, как танцовщица, она полоснула ножом по веревке с противовесом. Нагруженная увесистыми камнями сеть рухнула, а петля, поймав леснягу за ногу, рванула его вверх, и он закачался вниз головой. Когти демона зацарапали воздух над самой землей.

Когда тело недрилы понеслось к Стеле, она умерила пыл, не сводя жесткого взгляда с когтей. Лесняга качнулся в обратную сторону, и она, бросившись вперед, нанесла ему серию быстрых тычков и ударов локтями, сопровождавшихся сполохами магии. Не дав демону оправиться, она пинком отослала его на безопасное расстояние.

Затем еще трижды наскакивала и отступала, полностью контролируя поле боя и постоянно дезориентируя недрилу все новыми ударами.

Но лесные демоны были сильны, а их броня крепка. Стела способна причинить ему боль и некоторый преходящий ущерб, однако он мог быстро исцелиться благодаря магии, если не завершить игру. Терн глянул на нож, так и сидевший на поясе в ножнах.

«Она заряжает метки», – дошло до него. С каждым ударом символы светились чуть ярче, а Стела, вместо того чтобы устать, напитывалась силой и становилась быстрее. Она подплывала, меняя комбинации выпадов, и отскакивала прежде, чем демон успевал дать сдачи. Она обращалась с ним, как с учебным чучелом, которое поставил во дворе отец Терна, когда учил сыновей шарусаку.

Начала проявляться система, многое сказавшая Терну о Стеле. О радиусе поражения, движениях, языке тела. Полезные сведения, если когда-нибудь придется с ней драться.

«Не допусти этого, Эверам», – вознес он молитву. Чем ярче горели метки, тем сильнее ожесточалась Стела. Вскоре каждый удар разгонял темноту, как вспышка молнии, а средь деревьев разлеталось эхо громовой отдачи.

Казалось, она забьет леснягу до смерти, но демон еще дергался, когда свет и грохот привлекли нежелательное внимание. Терн увидел полевого демона, который взбирался на де

ево, получая обзор немногим хуже его собственного. Тот, как и Терн, стал отслеживать движения, изучая систему.

Недрила подобрал задние конечности. Терн знал, как далеко умеют прыгать полевики: одним махом может приземлиться ей на спину.

Едва демон прыгнул, Терн завопил и метнул щит. Недрила обернулся на звук за долю секунды до удара. На щите вспыхнули метки, когда он отшвырнул демона в сторону. Стела тоже вскинула глаза, и они округлились при виде сорвавшегося с дерева Терна.

Стела вышла из зоны досягаемости раскачивающегося лесного демона. Захваченный недрила воспользовался возможностью полоснуть по веревке, но ту по всей длине покрывали крошечные меченые пластины, которые заискрились и отвели его когти.

Теперь нож был у Стелы в руке, но она опять замерла, горя метками. Демоны заморгали, неспособные сфокусировать взгляд. Мгновением позже она сделала три быстрых скользящих шага влево. Глаза недрил зашарили по месту, где она только что стояла.

Но если Стела была в безопасности, то Терна демоны увидели без труда – он сдуру плюхнулся между ними, намереваясь броситься на подмогу.

В атаку ринулся полевой, и Терн не успел выставить копье. Он от души врезал недриле древком и отшвырнул врага в сторону, а сам перекатился подальше.

Демон прыгнул снова, но споткнулся: Стела наступила ему на хвост. Взлетевший нож отсек придаток, обдав Стелу струей черного ихора.

Коснувшись накожных меток, ихор заискрился и зашипел. По сети меток пробежала энергия, исказив ее лицо дикой злобой. Как только демон развернулся в прыжке, она пнула его в морду и отбросила в сторону.

– Кто ты такой, забери тебя Недра?

Терну было некогда отвечать. Он указал копьем:

– Смотри!

Лесной демон мощным рывком взлетел достаточно высоко, чтобы обрезать веревку. Он с грохотом рухнул в тот самый миг, когда полевой отряхнулся и закружил вокруг людей.

Стела набросилась на леснягу, не давая ему опомниться, и ударные наладонные метки звучно вспыхнули, едва она хлопнула его по ушам. Ошеломленный демон не успел помешать ей стремительно зайти с тыла. Она набросила и туго затянула на его шее меченые бусы-удавку. Демон вскочил на ноги, и Стелу оторвало от земли, но она его не выпустила, благо туго намотала бусы на кулаки.

Рычание напомнило Терну об опасности непосредственной. Полевой демон уже подкрадывался к нему. Терн зарычал в ответ, и демон зашипел, а после вытаращился, когда Терн, сжевав лист свиного корня, плюнул в него соком.

Полевик с визгом опрокинулся. Терн поднял копье, чтобы прикончить его, но не ударил, услышав за спиной крик. Лесной демон, спотыкаясь, попятился и впечатал Стелу в древесный ствол, и она, бездыханная, повалилась наземь.

Полевой же быстро приходил в себя. Терн тем не менее повернулся и побежал к лесняге, который замахнулся когтями на беспомощную девушку. Он завопил, отвлекая противника ровно настолько, чтобы успеть погрузить ему в спину копье.

Метки на оружии полыхнули, и магия пронзила Терна от пальцев рук до пальцев ног. Демон перешел в нападение, но Терн уже действовал проворнее. Он уклонился от первого удара и, отбивая второй, поднял древко копья, острие которого так и сидело в теле твари. Магия продолжала струиться, истощая силы подземника, а в Терне рождая чувство неуязвимости. Он выдернул копье и, увильнув от ответного удара, вонзил его снова, а после и в третий раз. Его лицо превратилось в оскаленную маску, и он орал что-то невразумительное, наслаждаясь муками демона, по мере того как усваивал его жизненную силу.

Стела крикнула, и Терн опомнился. Она остервенело сцепилась с полевым демоном и с ним в обнимку каталась в грязи. Под когтями-граблями по бокам ее текла кровь, и одной рукой она била, а другой сжимала челюсти подземника. Измеченный большой палец погрузился в его глазницу, которая шипела и пузырилась.

Терн поднырнул под машущие лапы лесняги и, быстро ударив под челюсть копьем, протолкнул острие в мозг. Демон, попытавшийся вырвать оружие, забился в судорогах и замертво грянулся оземь.

Терн повернулся, чтобы помочь Стеле, но та уже перекатилась, подмяла демона под себя и принялась колоть меченым кинжалом, не обращая внимания на рвущие когти. Вскоре недрила затих.

Терн бросился к ней и осмотрел раны.

Встретился взглядом:

– Порезы скверные.

Стела мотнула головой и уперлась в землю ладонью:

– Царапины. От магии зарастут.

Она наполовину встала, зашипела от боли и пошатнулась.

Терн поймал ее, юркнув под мышку.

Она повернулась к нему лицом:

– Ты же Черныш, да? Тот самый, что повел графа в Доктаун.

Она сплюнула, и Терн не понял, в кого плевок: в него или Доктаун – место, чье название отныне стало синонимом поражения и потерь.

– Терн, – буркнул он. – «Черныш» мне не нравится.

Стела издала смешок:

– Ой, только не откуси мне башку, я не знала. У нас у всех есть противные клички. Если меня назовут Стелли, а я огрызнусь, то братья и сестры только разохотятся.

– Ага. – С Терном была та же история.

– А ты не знаешь ли, Терн, где можно

малость передохнуть? – спросила Стела.

Он кивнул. Коль скоро Стела промышляет вблизи от его убежища, ему всяко придется проститься с терновым кустом. Не беда, если он ее туда отведет.

– Место надежное. Неподалеку.

Стела вытаращила глаза, когда он повел ее в заросли свиного корня:

– Надо же, там тропинки. – Она оглянулась. – Снаружи ни за что не заметить.

– Недрилы не сунутся, – сказал Терн. – Их тошнит от свиного корня.

– Так вот чем ты харкнул демону в рожу?

Терн снова кивнул.

– Неудивительно, что у тебя изо рта разит пердежом травницы.

Терн засмеялся. Шутка была хороша.

– Думала, это ты нашел, где я охочусь, – сказала Стела. – А вышло, похоже, наоборот.

Терн покачал головой:

– Не охочусь на недрил. Достаю их только, когда они достают меня.

– Ну и неплохо достаешь.

Терн пожал плечами и усадил ее на землю, перед тем как скрыться в норе. Он вернулся с мешочком с травами и собрался очистить раны, но Стела оказалась права. Поверхностные царапины зажили, а неглубокие порезы покрылись коркой. Только несколько из них следовало залатать. Покончив с делом, он растолок свиной корень в кашицу, чтобы смазать раны.

– Ночь! – буркнула Стела. – Ну и вонь!

– Лучше, чем демонова лихорадка, – ответил Терн. – Ночь долгая, даже если отбился.

Стиснув зубы, Стела позволила ему продолжить.

– Тебе, должно быть, одиноко. Стаи нет, охотиться не с кем, ночами никто не греет.

– Семью нашел, – сказал Терн.

Стела недоверчиво огляделась:

– Здесь?

– В городе.

– Тогда почему ты не там? – спросила Стела.

– Не люблю стены.

– Да, Арлен Тюк говорил, что с ними забываешь о том, что снаружи, – согласилась она.

– Не могу забыть, – сказал Терн. – Никогда не забуду.

– У меня за стенами тоже есть семья, – ответила Стела. – Я ее люблю, но это не то, что Стая. Может, когда я чуток отдохну, ты с нею познакомишься.

– Они же такие крутые – почему ты охотишься одна?

– Стая – она как братья и сестры, – усмехнулась Стела. – Я готова за них умереть, но иногда они просто бесят.

С тех пор как Терн лишился в ночи родных, прошло больше десяти лет, но он помнил. Как его мучили братья и сестры. Как он их ненавидел. Как отдал бы все, чтобы их вернуть.

– Провались оно в Недра! – прошипела Стела, взглянув на швы. – Только что расписала, и уже надо обновлять!

Она приспустила набедренную повязку, оценивая ущерб, нанесенный вытатуированным меткам, и Терна бросило в жар. Он отвернулся.

Стела поймала его за подбородок и вновь поворотила к себе. Она скалилась, будто выведала секрет.

– Есть что-нибудь пожевать? У меня, как поубиваю демонов, постоянный жор. И не только, – подмигнула она.

Терн нарвал листьев свиного корня, предложил.

Стела закатила глаза:

– Пожалуйста, не говори, что больше ничего нет. Ты их даже не вымыл.

Терн бросил лист себе в рот:

– Полезно. И живот набит, и недрилы не суются.

Стела осталась при сомнениях, но листья взяла.

– Мамуля всегда говорила: «Целоваться с мужчиной, который ест чеснок, можно, только если и сама пожуешь».

Она откусила и скривилась:

– На вкус – как молоки трясинного демона.

Терн прыснул:

– Ага.

– Так и шибает в нос. – Стела проглотила «угощение» и сунула в рот второй лист. – Хуже уже не завоняет.

– Привыкай.

– Это лучше, чем иные дети. Полстаи месяц не мылись, а после схватки с демонами вонь усиливается. – Стела показала на входной люк Терна с неровным слоем торфа. – Это там ты спишь?

Терн кивнул.

– На двоих места хватит? – спросила она.

Терн вжался в стену, и стебли свиного корня хрустнули, но, сколько он ни отстранялся, Стела придвигалась ближе. Она лежала, отвернувшись, прижавшись к нему округлыми бедрами. В логове было жарко, несмотря на ночную стужу.

Не зная, куда девать руки, он обнял ее и задрожал от прикосновения к коже. Она пошевелилась, уткнулась затылком в нос. Он невольно вдохнул, и голова пошла кругом от запаха ее волос. В штанах шевельнулось, и он попробовал отодвинуться – еще заметит.

Но Стела наполовину хихикнула, наполовину зарычала и вжалась задом. Терн застонал, а она вдруг перекатилась и повернулась к нему лицом.

– Ты не охотишься, – сказала она, просунув руку ему между ног и сдавив. – Но демонов мочишь, и у тебя потом стояк, как у нормального мужика.

Она толчком повалила его на спину, и Терн обмер, не понимая, что делать. Будь места достаточно, он бы скрылся в ночи, но логово тесное, а она его пришпилила к земле. Он не шелохнулся, когда она развязала тесемки и спустила с него штаны. Не успел он понять, что происходит, как она приподняла таз, взяла его достоинство в руку и плотно уселась.

Он задохнулся и вцепился в ее бедра, но Стела владела ситуацией, и ему осталось лишь держаться, когда она задвигалась.

– Да! – выкрикнул Терн, напрягая руки и ноги.

Стела поцеловала его, куснув за губу.

– Не смей! – рявкнула она. – Я еще не кончила!

Терн пискнул, теряя над собой власть. Извергаясь в нее, он начал метаться и брыкаться.

Скрученный

удорогой, он подумал, что Стела озлится, но она на свой лад насмешливо взрыкнула и насела плотнее.

– Да, с этим можно работать. Держись крепче.

Она впилась ему в плечо и навалилась всем весом. Она царапалась и кусалась, но это почему-то казалось в порядке вещей, и он со всей мочи держал ее, упирающуюся.

Они лежали, дыша тяжело и вцепившись друг в друга, воздух стал густым и спертым. Стела поерзала, ощущая его в себе, все еще полного сил.

Она поцеловала его:

– Хвала Создателю, еще далеко не все. Уложи меня на спину.

Терн глотнул:

– Я… я не…

Стела со смехом обхватила его ногами и принялась перекатываться, пока он не очутился сверху.

– Расслабься. – Она поцеловала его снова. – Не торопись. В этой драке мы оба получили приличную дозу магии. У тебя будет стоять, а я всю ночь останусь мокрой. Так что попользуемся, не пропадать же добру.

Наконец их сморило. Стела захрапела, обвившись взамен одеяла рукой Терна. Они сплелись, истекая потом, и Терн испытал нечто давным-давно забытое.

Ощущение безопасности.

Он вспомнил, как шестилетним спал в родительской постели, угнездившись между ними в тепле. Ночь, когда он проснулся и решил, что в дом пробрался подземник. Ночь, когда он разжег огонь, чтобы отогнать тени, и забыл выдвинуть заслонку.

Ночь, в которую сгорели его близкие.

Терн вспомнил черный силуэт их дома, четко различимый в оранжевом зареве. Воздух, наполнившийся клубами удушливого дыма, когда сам Терн съежился в зарослях свиного корня.

Демонов, бесшумно сновавших в свете пожара и ждавших, пока откажут метки. Семья Дамаджа уже кричала, когда они вломились в дверь.

Терн проснулся, резко сел и ударился о потолок.

– Чё такое?.. – простонала Стела, но Терн не мог вздохнуть. Стены смыкались, грозя раздавить. Надо выбираться. Выйти наружу или умереть.

Он отодвинулся; Стела, все еще сонная, вцепилась в его одежду, когда он пополз из норы.

Снаружи к нему вернулась способность дышать. Он набрал полные легкие холодного ночного воздуха, но этого было мало. Грудь сдавило, мышцы одеревенели. Он заходил, размахивая руками, чтобы увериться в отсутствии стен.

Все чувства обострились и вбирали каждую мелочь, каждый звук. Шелест ветра в листве и побегах. Тихие шорохи ночной жизни. Далекие крики демонов. Он подмечал все, готовый мгновенно отреагировать на опасность. Кулаки сжались, и он почти хотел, чтобы угроза возникла, – он бы снял напряжение. А оно нарастало, пока не начало казаться, что Терна вот-вот разорвет.

Он услышал, как распахнулся люк, и прикинул, не убежать ли в ночь, пока Стела его не нашла.

– Терн? – позвала она. – С тобой все хорошо?

– Да, – соврал Терн.

– Все путем, – сказала Стела. – Не объясняй. Я знаю, что ты чувствуешь.

Терн отвернулся, всматриваясь в ночь:

– Никто не знает.

– Отпустил вожжи, да? – спросила Стела. – А потом вспомнил, что бывает с теми, кто расслабляется. Грудь сдавливает. Не продохнуть. Может показаться, что стены смыкаются. Приходится выбираться на свежий воздух и метаться, как ночной волк на цепи.

Терн посмотрел на нее:

– Откуда ты…

– В прошлом году был мор, людей пробрал понос. Полгорода свалилось. Роняли свечи, сшибали лампы. Повсюду горели пожары.

– Пожар привлекает недрил, – сказал Терн. – Смотрят и ждут, когда сгорят метки.

Стела кивнула:

– Я сидела в дедовой гостинице, пока комнату не заволокло дымом; тогда поплелась в ночь с сестренкой и дядей Китом. Кит меня чуть ли не нес, и мы шли медленно. Достались бы демонам…

Дыша тяжело, она отвернулась, и Терн подошел. Не зная, что сказать, он протянул руку, и она приникла к нему.

– Но сестренка споткнулась, – продолжила Стела. – Так что им досталась она.

Она посмотрела на него, глаза были мокрые.

– Не ты один боишься стен, Терн. Не только ты вскакиваешь среди ночи и не можешь вздохнуть. Арлен Тюк речет об этом в Новом Каноне.

– В Новом Каноне? – удивился Терн.

– Брат Франк говорил со всеми, кто хоть раз встречался с Арленом и Ренной Тюк, – объяснила Стела. – Записывал и размножал их наставления, чтобы мы впредь никогда не забыли.

Она развернулась в его объятиях.

– Ты не одинок, Терн. В Стае у всех тяжело на душе. Все мы кого-то потеряли, все видели воочию, на что способна ночь. Это отличает нас от городских, но мы живем здесь друг для друга. Можем и ради тебя, если позволишь.

Терн кивнул. Он о большем и не мечтал.

Терн знал, как добраться до лагеря меченых детей, но разрешил Стеле вести и плавно двигался следом. Было еще темно, и магия покалывала его изнутри, обостряя чувства. Он плыл за проводницей, ведомый не только зрением, но и чутьем.

Стела. Его пьянила сама мысль о ней.

Терн услышал лагерь за милю. К минуте, когда они приблизились, лес наполнился гомоном. Впереди раздался лай, и Терн увидел огромного волкодава, который вспрыгнул на придорожный камень. Мигом позже появился дозорный.

В Лощине все были выше Терна, но этот возвышался чуть ли не на фут, с бицепсами бо?льшими, чем Тернова голова. На н

м красовались деревянные доспехи – шлем, нагрудная пластина и поножи, все меченое и лакированное. На поясе висело трехфутовое копье, и метки на широком серебряном лезвии еще курились от ихора.

– Эй, Стела! – крикнул великан. – Почти рассвело! Где тебя носило, забери меня ночь?

Стела со смехом оттолкнула его:

– От тебя разит ослом, Каллен Лесоруб. Мне захотелось пару часов побыть от твоей вони подальше.

Каллен, хоть и с ворчанием, отступил. Привычными к ночи глазами Терн видел, кто из них круче.

– А это еще что такое, во имя Недр?

Каллен выбросил руку, метя в Терна, едва тот пошел за Стелой. Терн ухватил громилу за кисть и дернул, используя силу противника, чтобы швырнуть его же на землю. Волкодав зарычал, изготовившись прыгнуть, но Терн перехватил его взгляд, рыкнул в ответ, и зверь одумался.

Они приблизились, в лагере было с сотню людей. Несколько малолеток и взрослых, но большинство – ровесники Терна, еще не достигшие и двадцати. Терн увидел лица милнские и энджирские, райзонские, лактонские, даже красийские. Кто-то был в рясе или неполном доспехе; другие на грани приличия щеголяли меченой плотью.

Сейчас все взоры приковались к Терну, придавив его грузом коллективного внимания. Он хотел смыться, но Стела взяла его за руку и ободряюще сжала ладонь. Каллен, темнее тучи, успел встать на ноги, но Стела оскалилась, и он отстал.

Стела окинула взглядом толпу:

– Это Терн Дамадж! Тот, о котором Гаред сказал, что он спас на дороге его светлость.

– А потом отвел на смерть. – Вперед выступил бородач; густые каштановые волосы он собрал сзади, открыв татуировку на лбу – мозговую метку. На нем была бурая ряса рачителя, испещренная метками вышитыми; в руке сидел изогнутый резной посох. – Я помню его. Черныш. Красийский предатель.

Терн оскалил зубы:

– Не предатель. Лактонец. Не моя вина, что я на них похож.

Стела снова сжала его руку.

– Да, Черныш, – подтвердила она громко. – Но если так скажет кто-нибудь, кроме меня, то сделает это с выбитыми зубами. Мы разделили ихор. Он – Стая.

Стая. Слово прозвучало для него песней, но, чтобы оно ею стало, придется сказать больше – он понял это, глядя на суровые, пристально изучавшие его лица.

– Значит, вот оно как теперь? – заговоривший человек был ниже Каллена, и неширок в плечах, и худощав. Доспехи тоже были легче, метки выжжены в вываренной коже. Между ними со Стелой имелось сходство. Он указал на Терна коротким копьем, на острие которого тоже виднелись метки, горевшие скрытой силой. – Отныне ты будешь решать, кто Стая, а кто – нет?

Стела уперла руки в боки:

– Давай, дядюшка Кит, целься в меня копьем. – Слово «дядюшка» прозвучало с издевкой. – Пусть все посмотрят, как я засуну его тебе в сраку.

Кит замялся. Он зыркнул в поисках поддержки, но добился немногого. Мало кто в лагере хотел участвовать в этой ссоре. Все потупились, хотя исподлобья с интересом следили за спорщиками. Каллен продолжал сверлить Терна испепеляющим взглядом, но даже он не желал напрямую сцепиться со Стелой.

Та подалась вперед, и Кит отшатнулся.

– Терн – Стая.

Миг продержавшись, Кит опустил глаза:

– Если хочешь сделать его меченой шкурой, это меня не касается.

– Мы его посвятим, – согласилась Стела. – Но после он может искать свой собственный путь. Когда люди увидят, на что способен Терн, то иные, возможно, и сами назовут себя Чернышами.

Терн насупился, а Стела подмигнула:

– Всяко лучше, чем Свинодуями.

Терн невольно рассмеялся.

– Мы все должны найти свой путь.

Человек в рясе рачителя шагнул к Терну. Стела до боли стиснула ему руку, но мужчина лишь поклонился:

– Добро пожаловать, Терн. Я брат Франк.

Стела ослабила хватку, и остальные меченые дети обмякли по ее примеру. Возможно, Каллен с Китом и не могли бросить вызов Стеле, но этот человек мог.

– Ты тот самый, кто пишет Новый Канон.

Франк отмахнулся:

– Слова принадлежат Арлену и Ренне Тюк. Я их только переношу на бумагу.

– И растолковываешь их смысл, – добавила Стела.

Франк вторично поклонился Терну:

– Прошу прощения за то, что назвал тебя предателем. Рачители Создателя приучили меня судить, но Арлен Тюк указал нам путь лучший. Все, кто стоит в ночи плечом к плечу, – братья и сестры. Все мы Избавители.

Лагерь пришел в движение. Люди начертили в воздухе метки, эхом повторив его слова:

– Все – Избавители.

– Поначалу госпожа Лиша разбила нас на три отряда, – рассказывала Стела, пока они с Терном шли через лагерь. – Самые сильные упражнялись, чтобы когда-нибудь примкнуть к лесорубам. Госпожа выдала им особо помеченные копья – короткие, чтобы лучше Втягивать. Мы называем их «насосами для потрохов», потому что ткнешь таким демона в брюхо – и копье перекачивает в тебя магию. Насосами командует Каллен.

Терн чуть повернул голову, рассматривая звено Каллена, а Стела указала на другую бригаду:

– У Кита собрались более хилые – большинство метили в лесорубы, но их отбраковали. Мы зовем их «костями», потому что госпожа встроила в их копья оско

ки демоновых костей. Это покрывает разницу в силе, и еще остается. А в моей группе остались те, кто не питал иллюзий насчет своей годности для истребления демонов. – Стела кивнула на третью команду, состоявшую в основном из молодых женщин, одетых так же скудно, как она. – Слишком слабые, чтобы махать топором или заряжать арбалет вроде того, что носит Уонда. – Она воздела измеченную руку. – Госпожа оказала нам самую большую честь. Покрыла метками кожу.

– Госпожа Лиша сделала вам татуировки? – удивился Терн.

Стела мотнула головой:

– Нарисовала их воронцом, но потом уехала. Когда краска начала бледнеть, я попросила Эллу Лесоруб взять иглу и наколоть их навечно, пока не сгинули.

Теперь Терн обратил внимание на то, что весь лагерь почтительно уступает дорогу и место меченым шкурам. Те были мельче, но двигались как хищники, даже среди своих.

– С тех пор дети выросли, – сказала Стела. – А это вдовы и наследники шарумов, павших в новолуние.

Она махнула в сторону палаток и колодца красийской группировки. Боя не было, но все ее члены, даже мужчины, скрывали лица за ночными покрывалами. При близком рассмотрении Терн заметил, что у некоторых была светлая кожа северян, но манеру одеваться и обычаи они переняли у красийцев.

– Потом к нам примкнул брат Франк, он начал обучать сестер и братьев.

Стела показала на отряд поменьше, сплошь в простых бурых рясах.

От красийцев отделилась высокая женщина. Она помахала им рукой. В волосах, ниспадавших из-под повязки, виднелась седина, а глаза – полны мудрости, но двигалась она не по-стариковски. Она была сильна.

Стела подвела к ней Терна и поклонилась:

– Терн, это Джарит, первая жена наставника Каваля. Она возглавляет Стаю шарумов.

Женщина изучила Терна, пытаясь различить черты лица под слоем грязи и сока свиного корня.

– Как тебя зовут? – спросила она по-красийски.

– Терн асу Релан ам’Дамадж ам’Топец, – ответил Терн.

– Дамадж – имя каджи, – заметила Джарит. – Но к нам ты себя не относишь?

– Родился и вырос в Топи, – сказал он.

Джарит кивнула:

– Я помню, как пропал твой отец. Каджи искали его в городе и Лабиринте, не зная, погиб ли он на когтях алагай или пал от клинка маджахов. Кто мог подумать, что он сбежал на север?

– Вы знали отца?

Джарит покачала головой:

– Нет, но мой муж был величайшим наставником из племени Каджи. Я многому научилась в его доме.

– Когда Уонда Лесоруб уехала с госпожой Лишей, Джарит и ее внучка Шаливах стали учить нас шарусаку, – сказала Стела.

Услышав это, появилась девочка лет десяти. Она больше смахивала на дочь Джарит, нежели на внучку, но Терн знал, как убавляет годы магия. Он оглядел людей вокруг колодца, теперь понимая, сколь многие красийцы были еще детьми. Двое юношей носили бурые одеяния братьев, дополненные ночными покрывалами.

– Рачитель обратил вас, как отца, – сообразил Терн.

– Мы продолжаем молиться Эвераму, – сказала Джарит.

Терн кивнул:

– Отец говорил, что Эверам – это Создатель, а Создатель – Эверам.

Джарит улыбнулась:

– Твой отец был мудр. Рачители не обращали нас, а мы не обращали их. Все мы видели, как Арлен Тюк исторг из небес молнию, когда в Ущерб явился Алагай Ка. И если еще оставались сомнения, они рассеялись, когда на домин шарум Арлен Тюк низверг Ахмана Джардира. Сын Хошкамина был лже-Избавителем. Шар’дама ка – сын Джефа, и мы должны быть готовы ответить на его зов.

Терн буркнул что-то невнятное, не имея четкого ответа. Он кивнул в сторону восходившего солнца:

– Зачем ваши люди скрываются за покрывалами?

– Эверам требует скромности в Его свете, – ответила Джарит. – Арлен Тюк показал, что только перед Най мы должны обнажаться и с гордостью Ей противостоять.

Терн сплюнул:

– К недрилам никакой жалости.

– Честное слово. – Стела в который раз сжала его руку, и он затрепетал всем существом. – Идем. У нас есть дело, коль скоро вечером тебя посвятят.

– Какое дело? – спросил Терн.

Они подошли к белокурой девушке, которая заплетала волосы. Она выглядела не намного старше Стелы. Из одежды на ней, как на всех меченых шкурах, было несколько полосок кожи; по телу, рукам и ногам вились татуировки.

– Это Элла Лесоруб, – представила ее Стела. Не прекращая перебирать косу, девушка оценивающе взглянула на Терна. – Элла – наш лучший кольщик.

Та улыбнулась:

– Сначала мыться и бриться. Мне нужен чистый холст.

Стела разогнала перед собой воздух.

– Первое дело в моем списке. Мыло найдется?

– Сомневаюсь я, – сказал Терн.

После купания он чувствовал себя странно. Стела нашла жесткую щетку и отскребла его кожу до последнего дюйма под смех и подзуживание меченых шкур. Кожу покалывало, она была сухой и шершавой на холодном утреннем воздухе.

Стела оставила его реплику без внимания.

– Как, во имя Недр, ты ухитряешься по-прежнему вонять свиным корнем?

– Наешься, так сколько-то выйдет с потом, – ответил Терн. – Отгоняет недрил, даже если тебя силком сажают в ванну.

Стела рассмеялась, выдала ему чистую робу и отвела к

алатке, где Элла со своими орудиями стояла на коленях перед костерком.

– Покажи Элле руки.

– Сомневаюсь я, – повторил Терн. – Сказал, что схожу в лагерь. Не говорил, что меня раскрасят.

– Арлен Тюк учит, что тело – единственное оружие, которое всегда при тебе, – возразила Элла.

– Пока только руки, – сказала Стела. – Так делают все меченые шкуры. Такое оружие не потеряешь.

Терн не отрицал, что «оружие» ему по душе, и не стал противиться, когда Элла взялась за него. У нее были мягкие руки, и она развернула его кисти ладонями вверх.

– Сначала воронец, – сказала она, беря чернильницу и кисточку. – Не дергайся.

Уверенно и быстро она нарисовала на его правой ладони ударную метку, а на левой – метку нажима.

– Атака и оборона, – пояснила Стела. – Первоочередные орудия гайсака.

Это было красийское слово, означавшее «бой с демоном», но Терн его раньше не слышал.

Закончив, Элла посмотрела на Стелу:

– Что скажешь?

– Отлично! – похвалила та. – Давай.

Элла установила между ними столик:

– Клади руку.

На столике лежали ремни, Элла потянулась за ними, и Терн отдернул руку. В последний раз, когда он видел такой стол, тот выступал орудием пытки.

Стела придержала его:

– Это чтобы ты не трепыхался, только и всего. Бывает, что даже лучшие из нас дергаются. Я рядом, Терн. Я тебя никому в обиду не дам.

Терн посмотрел ей в глаза, сделал глубокий вдох и положил руку на стол ладонью кверху. Стела туго затянула ремни, а Элла взяла предмет, на первый взгляд показавшийся кисточкой. И только когда она принялась прокаливать ее на огне, Терн понял, что видит не щетину, а иглы.

– Что скажешь? – осведомилась Элла, стирая с его левой руки кровь. Правую уже припарили и забинтовали.

Терн сжал кулак, проверяя, на месте ли поставлена метка. Разжал его и согнул, как учил отец, все пять пальцев для удара ладонью в приеме шарусака.

– Красиво, – сказал он.

Оружие, которое никуда не денется, – часть его существа, даже больше, чем пот, насыщенный соком свиного корня. Мысль об этом обнадеживала, как никакая другая. Пока Элла бинтовала его кисть, он глазел на ее длинные ноги, покрытые метками, и завидовал их защищенности и силе.

Стела отвесила ему подзатыльник:

– Эй, хорош! Иди перекуси, а мы с Эллой чуток поболтаем.

Терн кивнул и вышел из палатки. Солнце стояло высоко, и большинство обитателей лагеря спали в тени. Но и ходило их достаточно, чтобы показаться ему толпой, а он нуждался в уединении.

Терн обогнул палатку, пока его никто не засек. Он был готов покинуть лагерь меченых детей и вернуться в Лес травниц.

– Честное слово? – Голос Эллы отчетливо донесся сквозь стену. – Ты трахнула эту чумазую козявку?

– Не просто трахнула, – ответила Стела. – Первая приняла его семя.

– Быть не может! – взвизгнула Элла. – Ты уверена?

Стела рассмеялась:

– Он понятия не имел, что делает.

Терна бросило в жар. Ее смех, столь волшебный минуту назад, резанул ножом.

– Значит, убожество, – предположила Элла.

– Я этого не сказала, – возразила Стела, и Терн воспрянул духом. – Вонючка разошелся. В первый раз кончил быстро, но и я не сильно отстала. А потом только и знали, что кончать.

Улыбка Терна расплылась до ушей.

– А правда, что у всех красийцев маленькие стручки? – спросила Стела и заморозила эту улыбку.

– Не у тех, с кем я ложилась, – ответила Элла. – Не такие здоровенные, как у лесорубов, но побольше, чем у многих.

– Терн наполовину лактонец, – сказала Стела. – Может, поэтому.

– А маленький – это какой?

Наверно, Стела показала руками, и приступы ее хохота преследовали Терна всю дорогу, что он бежал из лагеря.

Терн вынес из своего убежища кое-какие пожитки и вернулся к впадине, которую выкопал под златодревом вдали от охотничьих угодий меченых детей. Он больше не понимал, как относиться к Стеле, но знал, что никогда не сможет ночевать по соседству со Стаей.

В голове царил хаос. Терн добрался до крепости госпожи Лиши. Стража была на месте, но никто не заметил, как Терн перемахнул через стену и пересек внутренний двор, после чего вскарабкался по затененной стене здания.

Бинты на руках мешали: во-первых, не ухватиться; во-вторых, напоминали о пережитом. Как ни крути, а простая разведка изменила его жизнь навсегда.

Пригибаясь слишком низко, чтобы что-нибудь рассмотреть, он пробежал по крыше и достиг места над окном кабинета госпожи, где уцепился за подоконник.

Стараясь оставаться незаметным, Терн первым делом проверил окно коридора. У покоев стояли бдительные охранницы Уонды. Он перебрался к окну Лиши.

Госпожа сидела на тахте, держа на руках Олив. Она устроилась спиной к окну, и больше Терн никого не увидел и не услышал. Он постучал.

– Входи, Терн, – сказала Лиша, не дав ему молвить слова. – Закрой побыстрее окно. Снаружи холодно, как у демона в сердце.

Терн просунул между створками проволоку, нащупывая задвижку. Когда он скользнул внутрь и закрыл окно, его объял жар бушевавшего в очаге пламени. Холод докучал ему редко, но его

вообще мало что беспокоило. Он легко приспособился к теплу, ступая осторожно, чтобы не запачкать меченый пол.

У госпожи было расшнуровано платье, младенец припал к груди. Днем раньше Терну было бы нипочем, но теперь он вспыхнул и потупился.

– Не отворачивайся, – сказала Лиша. – В этом нет ничего стыдного, так задумал Создатель. Людям придется привыкнуть к такой картине.

Она указала на чайный столик с угощениями:

– Налей себе чая и перекуси.

При виде сэндвичей рот Терна наполнился слюной. Это были не нежные, без корок, булочки, которые подавали у герцогини Арейн, а толстые ломти хлеба с щедро нарубленным мясом. Зажав один в зубах, он извлек из кармана пригоршню сушеных листьев свиного корня, накрошил их в чашку и залил горячим чаем.

Терн настороженно глянул на пустующий топчан супротив госпожи. Недавно он выкупался, но все равно казался себе слишком грязным, чтобы усесться на такую красоту.

– Сядь, Терн, – сказала Лиша. – Элисса рассказала, как тебе запрещали пачкать мебель в монастыре Новой Зари, но здесь ты мой гость.

Терн сел ровно, будто аршин проглотил, и плотно сдвинул ноги, чтобы по возможности уменьшить площадь соприкосновения седалища с топчаном. Он сгорбился, жуя сэндвич, пока настаивался чай.

Лиша кашлянула:

– Это не значит, что не нужна салфетка.

То же самое тысячу раз говорила мать, и Терн, быстро сдернув со стола салфетку, расстелил ее на коленях.

– Что у тебя с руками? Дай посмотреть.

Лиша отняла грудь, и Олив принялась ерзать и хныкать.

Терн вскинул руки, останавливая ее:

– Они в порядке. Просто ссадины. Промыли и перевязали.

Он хотел рассказать о татуировках, но ложь выпорхнула сама собой. Он не ведал, что означали чернила, и не желал спрашивать, пока не обдумает все сам.

Лиша не собиралась уступать, хотя и позволила Олив еще раз взять сосок.

– Тебе не свойственна неуклюжесть, Терн. Что случилось?

– Наткнулся на Стелу, она сражалась с недрилами, вмешался, – ответил Терн, опуская подробности. – Она отвела меня в лагерь детей.

– Стела Лесоруб одна отправилась на охоту? – недоверчиво вопросила Лиша. – Промышляет по ночам, наклика?ет беду?

– Не так опасно, как вы думаете, – сказал Терн. – Она сильная. Верховодит детьми.

– Стела? – ахнула Лиша. – В ней нет и сотни фунтов, ей не исполнилось и восемнадцати!

– Ее и других меченых шкур боятся все, – ответил Терн. – Виду не показывали, но я-то видел.

– Почему боятся? – спросила Лиша.

Терн пожал плечами. Стела разительно изменилась, едва выставила его. Он еще очень многого не понимал ни в ней, ни в остальных детях.

– Сколько их там?

– Не меньше сотни, – сказал Терн, – меченые шкуры, кости, насосы, шарумы и братья. Зовут себя Стаей.

Олив заснула на груди. Лиша осторожно отняла ее и встала, подняв Олив на плечо. Та довольно рыгнула, не просыпаясь, и Лиша, подплыв к яслям, уложила ее.

Через секунду она вернулась в туго зашнурованном платье и уселась напротив Терна. Ее небесного цвета глаза пронзили его.

– Выкладывай все до конца.

Терн вернулся в лагерь меченых детей, когда небо уже потемнело. Он рассказал Лише все, умолчав только об интимных подробностях своего с ними общения. Это ее не касалось.

Дети суетились, готовясь к скорой ночи. Они латали и сворачивали сети из меченых пластин, точили клинки и рисовали на коже метки. Юная красийка Шаливах преподавала шарусак большой компании, в которую входили все касты Стаи. Девушка напоминала змею, с немыслимой грацией перетекая из позы в позу.

Завороженный Терн подступил ближе.

– Да благословит Эверам мою внучку, – сказала Джарит, становясь рядом. – Она постоянно смотрела, как Каваль тренирует ее братьев. Однажды он застал ее за отработкой движений и ударил. «Раз уж осмеливаешься принимать священные позы, то делай правильно! – заорал он. – Если мужчина, не муж твой, коснется тебя, как ты поступишь – опозоришь дом Каваля или сломаешь ему руку?»

Джарит улыбнулась:

– Мой достопочтенный муж заставлял ее по сотне раз повторять движения и без конца прибирать тренировочный зал.

– Шарак Сан идет в пятидесяти милях со всех сторон. – Терн использовал красийский термин, обозначавший Дневную Битву – завоевание человечества, которое, как учил Эведжах, станет залогом победы в Шарак Ка. – За кого ты будешь, когда докатится до тебя?

– Стая не примет участия в Шарак Сан, – ответила Джарит. – Сын Джефа открыл нам: «Нет чести в пролитии алой крови».

– Честное слово, – сказала подошедшая к ним Стела. Она похлопала Терна по спине. – Тебя долго не было, я начала беспокоиться.

– Люблю быть сам по себе, – ответил Терн.

– Ага, усекла. Но свет меркнет. Нам пора на посвящение.

Терн пытливо взглянул на Стелу, но последовал за нею. Она привела его к месту сбора меченых шкур. Там ожидало более двадцати женщин, одетых в лоскуты и покрытых метками. Многие были малы и худы, но с глазами хищниц. Среди них стоял брат Франк, облаченный лишь в коричневое бидо. Его мускулистое тело было испещрено татуировками, но он не ра

стался и с кривым посохом.

Они дружно сорвались в ночь, устремившись к высокому утесу, который был со всех сторон уставлен мечеными столбами – кроме ведшей наверх тропинки.

– Жди здесь, – бросила Стела Терну.

Не дожидаясь ответа, она с гиканьем воздела шест с петлей для ловли алагай и помчалась за остальными.

Терна так и подмывало либо отправиться на шум битвы и сполохи меченого света, либо бежать от них, но он терпеливо ждал; спустя какое-то время он заметил, что грохот и вспышки приблизились.

Вскоре показались меченые шкуры, ведомые Стелой и Франком. Между собой они волокли упиравшегося лесного демона, согнутого петлей чуть ли не пополам. Его шею крюком обхватил кривой посох. Шкуры неистовствовали позади – толкали и пинали подземника, норовя сбить с ног, пока его тащили в меченый круг, где стоял Терн.

Эта картина сняла все вопросы, которые оставались у Терна насчет «посвящения». Он начал разбинтовывать руки, а меченые шкуры окружили его. Ладони немного саднило, но метка нажима и ударная виднелись четко.

Втащив с Франком на пару демона на утес и поставив его перед Терном, Стела объявила:

– Посвящение свершится, когда он умрет.

Терн кивнул, и она, нажав на шесте кнопку, ослабила шнур, а Франк отвел посох. Он начертил над Терном метку:

– Да пребудет с тобой благословение Избавителя, Терн Дамадж.

Затем они оба отступили и влились в кольцо зрителей.

Лесной демон с ревом встряхнулся, хапая воздух и раздирая себе горло. Серьезно он не пострадал, и магия грозила восстановить его силы через считаные секунды.

Терн не дал ему времени оправиться, подскочил и врезал правой ладонью в колено. Ударная метка вспыхнула, и демон с визгом упал, а в руку Терна хлынула энергия. Покуда демон лежал распростертый, Терн ослепил его плевком сока свиного корня. Меченые шкуры возликовали.

Семифутовый недрила с руками столь длинными, что когти чиркали по земле, вскочил на ноги, и Терн отступил. Демон попытался отыскать Терна на слух, но крики Стаи его оглушили. Он стал принюхиваться, чихая от смрада свиного корня.

Чихая же, демоны, как люди, закрывали глаза и сгибались. Терн воспользовался этим, подошел и левой рукой схватил леснягу за плечо. Прижатая к шкуре метка нажима задымилась, наполняя Терна силой, и меткой ударной он раздробил недриле запястье.

Демон взвыл и вцепился в повисшую клешню, а Терн отскочил подальше и закружил по утесу.

Рассудок советовал не торопиться. Терн становился сильнее с каждым ударом и наносил увечья быстрее, чем те заживали, – вдобавок он высасывал из демона магию. Благодаря такой осторожности Терн выживал много лет, с шести лет обитая в открытой ночи.

Он снова ударил, поразив недрилу в спину и выбив его из равновесия. Тот попытался достать его здоровой рукой. Терн отпрыгнул, затем метнулся вперед и хлопнул ладонью по рылу.

Рассудок опять призвал отступить, но демон, похоже, стал действовать медленнее. Он пятился, был уязвим, и Терн продолжил наступление, нанося удар за ударом. Он забыл об осторожности. Пренебрег обороной. Он распробовал сладость убийства.

Лесной демон дико взмахнул огромной узловатой рукой и ударил Терна в живот – переломал ребра, отправил в полет. Терн отлетел на несколько шагов и грохнулся на землю, а толпа, только что ликовавшая, ахнула.

Выхаркивая кровь, Терн встряхнулся, перекатился и вскочил на ноги. Магия уже исцеляла его, но, едва он шагнул, перед глазами все поплыло, а демон, успевший прийти в себя, бросился на него.

Меченые шкуры ободряюще загалдели, и громче всех – Стела, но никто не стронулся с места, чтобы помочь. Таково условие посвящения: либо адепт убивает демона, либо демон – адепта.

У лесного демона были длинные и могучие руки, но им недоставало ловкости. У Терна слишком сильно кружилась голова, чтобы драться, и он припал к земле. Когти просвистели над головой, демон проскочил мимо.

Терн лежал, давая магии промчаться по телу и сделать свое дело. Мир перестал кружиться к минуте, когда лесняга резко остановился, взрыв землю когтями и разбросав огромные комья.

Тварь с ревом снова ринулась к нему. В последний миг Терн откатился и швырнул в разверстый зев демона мешочек. Лесняга инстинктивно куснул, его пасть и ноздри забились порошком свиного корня.

Пока демон перхал и блевал, Терн поднялся на ноги. Секунду он наблюдал за противником, затем улучил момент и, метнувшись вперед, использовал узловатое колено лесняги как ступеньку, чтобы взлететь ему на спину. Просунув ногу под мышку, он блокировал здоровую руку подземника, а своей левой обхватил его за горло. Метка нажима задымилась и занялась огнем, а хватка Терна усилилась настолько, что могла сломать сталь. Шея демона – сплетения мышц и сухожилий, и все же – просто плоть.

Правой рукой Терн надавил на шею лесняги сзади. Ударная метка вспыхнула и толкнула вперед, тогда как другой рукой Терн дернул шею назад. Его кисти медленно сближались.

Демон бушевал, бестолково кружа и спотыкаясь. Он приблизился к зрителям, но толпа лишь заулюлюкала, отгоняя

го обратно на середину пинками и тычками меченых рук и ног.

Демон закинул свободную руку за спину, но запястье было сломано, и он не смог дотянуться до наездника когтями. Терн стойко выдержал удары. Чем больше накапливалось магии, тем сильнее он становился.

Лесняга бросился на землю и начал кататься в попытке его сбросить. У Терна перехватило дыхание, но он уловил отчаяние противника и усилил зажим. Меченые шкуры стояли молча и не дыша, пока не раздался громкий хруст – шея недрилы сломалась.

Толпа взорвалась победными криками, и все бросились к Терну, когда он вскинул огромного демона над головой и грохнул оземь.

После этого его подняли на руки и понесли по утесу, скандируя:

– Меченая шкура! Меченая шкура! Меченая шкура!

Терн никогда не чувствовал себя настолько живым.

Одна девушка заиграла на дудочке развеселую мелодию, и толпа пустилась в пляс.

Терн, утомленный качкой, выскользнул из рук и приземлился на ноги аккурат перед сияющей Стелой Тракт.

– Я знала, что ты справишься! – Она поцеловала его, губы Терна еще покалывало от магии. – Это был самый быстрый забой, какой помню, а я выбрала не мелкого! – подмигнула она. – Хотела, чтобы ты предстал во всей красе.

Терн понимал: нужно что-то сказать, но в голову ничего не шло. Он лишь стоял столбом и глупо улыбался.

Стела вынула нож, подбросила, поймала и подала ему рукояткой:

– Еще не все. Ты должен вырезать его черное сердце.

Мгновение Терн тупо смотрел на нее, затем встряхнулся и взял нож. Он подошел к демону, приподнял пластину брони и подсунул под нее лезвие. Режущие метки вспыхнули, когда Терн рванул его, наполовину взрезая, наполовину разрывая грудную клетку.

Наручные метки залились черным ихором. Они засветились, извлекая из него магию, и Терн стал настолько силен, что это не укладывалось в сознании. Он бросил нож и голыми руками отодрал вторую пластину. Меткой нажима ослабил реберную клеть, затем с силой врезал ударной и раздробил кость.

Терн погрузил руки в потроха твари. В следующий миг он воздел ее сердце, и меченые шкуры вновь зашумели. Они выкатили большой бочонок эля и принялись, плеща через край, передавать кружки.

– Дядя Кит и не думал, что у Черныша такие задатки! – прогремела Стела, обратившись к толпе. – Сказал, что Терн Дамадж недостаточно для Стаи хорош!

Ей ответили гоготом, и Стела уперла руки в бедра:

– Что скажут меченые шкуры?

– Стая! – закричали те, рассекая ночной воздух кулаками. – Стая! Стая!

Стела шагнула к Терну и возложила на сердце демона руки. Они почернели от ихора.

– Стая.

Она размазала жидкость по груди и задохнулась от наслаждения, когда вспыхнули, впитывая энергию, метки.

– В тебе силен Избавитель, – согласился Франк, подойдя к сердцу следующим.

Как и Стела, он размазал кровь по татуировкам и содрогнулся, когда те зажглись. Затем повернулся к Терну и черным пальцем начертил ему на лбу метку:

– Стая.

Меченые шкуры выстроились в очередь; каждый дотрагивался до сердца и покрывал метки ихором.

– Стая, – шептали они.

– Хочу иначе попробовать, – сказала Стела, сдавила сердце и, как лосьон, втерла ихор в наручные метки.

– Эй, а дальше что будет – откусишь? – съязвила Элла Лесоруб.

– Если ты сомневаешься в этом, то напрасно!

– Слышали, меченые шкуры? – крикнула Элла. – Стела собирается откусить от сердца демона!

– Давай! – завопили в толпе.

– Ты точно нажрешься в хлам! – со смехом добавил долговязый юнец.

– Травницы говорят, что ихор – яд! – сказал кто-то.

Стела взглянула на Франка, но брат не сделал попытки ее удержать. Напротив – он пристально смотрел на нее и на сердце. Голодными глазами.

– Ешь! – загудела толпа. – Ешь! Ешь! Ешь!

Стела дико улыбнулась и с чавкающим звуком оторвала кусок демоновой плоти. Когда она принялась жевать, рот почернел, а взгляд стал безумным. Один раз она отрыгнула, но сумела проглотить почти все.

– Вкус – как подземник насрал! – крикнула Стела, и толпа расхохоталась.

Она повернулась к Терну и предложила сердце ему. Он уперся, и она, вцепившись в рубаху, притянула его к себе и поцеловала мокрыми губами.

Он ощутил тошнотворный вкус липкого ихора, но даже при этом прочувствовал его мощь. Желчь поднялась в глотку, и Терн с трудом ее сглотнул. Ихор прожег себе путь до самого нутра.

Когда Стела отпрянула, на них надвинулся Франк. Терн не исключал, что их сейчас проклянут как зачумленных Недрами. Но тот поцеловал Стелу, пробуя ихор с губ, как только что делал Терн.

Терн думал, что она оттолкнет нахала, но Стела, похоже, обрадовалась поцелую. Она пребывала в экстазе от прилива магии.

Меченые шкуры ринулись к сердцу, желая его отведать, и Терн потерял Стелу из виду. Вскоре от сердца ничего не осталось; все хохотали и рыгали, их лица почернели от крови демона. Некоторые, не удовлетворившись, отправились к его телу, вторглись в грудную клетку и вырвали клочья мяса.

Все больше меченых шкур предавалось поцелуям, втирая ихор друг другу в тело и лицо. Терн увидел, как от демона отошли сп

ошь покрытые ихором Элла и долговязый юноша. При виде Терна Элла засмеялась и поманила его мизинцем, а юнец уложил ее на спину в грязь.

Терна бросило в жар, и он отвернулся, но действо захватило уже всех на утесе; лоскутья, в которые были одеты меченые шкуры, срывались, и метки ярко горели в ночи.

Стела исчезла. Терн бродил среди пировавшей Стаи, высматривая ее. Из-за магии, наводнившей его ощущения, хаос казался фантасмагорией. Наверху Стелы не оказалось. Он стал спускаться по тропинке в лес.

Услышав ее урчание и не зная, на что напорется, Терн ускорил шаг. Он проломился сквозь чащу и увидел обнаженную, рычащую Стелу на четвереньках. Позади нее стоял на коленях брат Франк; бидо он отвел в сторону так, что обнажился елдак втрое больший, чем у Терна. Франк насаживал на него Стелу, придерживая за бедра.

Терн сжал кулак, все инстинкты взывали ударить мужчину. Убить. Разорвать ему, как демону, грудь и устроить пир, сожрать его сердце.

Но тут Стела вскинула взгляд:

– Терн! Не робей! Дырок на двоих хватит!

Она призывно махнула рукой, и Терн застыл в ужасе. Мысль о том, чтобы к ним присоединиться, показалась кошмаром. Извращением их общей красоты. Его передернуло от отвращения, но член предательски напрягся в штанах.

Он резко мотнул головой, повернулся и бросился бежать меж деревьев.

– Терн, стой! – крикнула Стела.

До Терна донесся рык брошенного Франка. Услышав топот ее ног по перегною, он помчался быстрее.

Терн петлял между стволами, но если злобные вопли Франка отступили в ночь, то Стела не отставала.

– Провались оно в Недра, Терн! Остановись, давай поговорим!

Он продолжал бежать, но у него не было плана. Местности он не знал, а мысли все еще путались. Стела поднажала и вот настигла, схватила за руку:

– Во имя ночного мрака – что тебе в голову стукнуло?

Терн крутанулся на месте, обратив к ней лицо:

– Ты была… Ты!..

Стела скрестила на груди руки:

– Ну и кем я была? Если ты, Терн Дамадж, меня отымел, то я еще не твоя.

Терн отшатнулся:

– Я не сказал, что моя! Знаю, тебе нужно поболе, чем мелкий вонючка с маленьким стручком.

Лицо Стелы смягчилось.

– Что, подслушал нас с Эллой? Ночь – извини, Терн. Я не хотела обидеть.

Терн издал лающий смешок:

– Как же иначе?

– Обычный девичий треп, – ответила Стела, послав ему ту самую порочную улыбочку. – Это не значит, что ты не дождешься своей очереди.

– Чего? – Терн попятился, а Стела надвинулась.

– Нравишься ты мне, Терн, – сказала она. – Я не врала. Прошлой ночью, когда ты сзади лежал, мне было спокойно.

Терн вжался в дерево, и она подступила вплотную, по-прежнему не имея на себе ничего, кроме татуировок и ихора. Сердце его гулко колотилось.

Она просунула руку ему между ног и сдавила.

– А когда драка кончилась, ты неплохо потрудился и над моим передком. Маленький стручок или нет, а я не отпущу мужика, который способен выписать люлей демону, а после довести до визга меня.

Она снова поцеловала Терна; ее дыхание осталось жарким от магии и чуть припахивало тлетворным ихором недрилы.

Когда их губы разомкнулись, Стела взяла его за подбородок свободной рукой, заставив взглянуть ей в глаза.

– В Стае никто не принадлежит никому. Я трахаюсь, когда хочу и с кем хочу, и ты должен делать так же. Элла, может, и шутит, но не думай, что ей не интересно после моего рассказа.

Она распустила завязки его штанов. У него все кружилось перед глазами, однако в одном месте он ощущал неколебимую твердость – готовность взорваться.

– Но не сегодня. – Она взяла его достоинство в руку, кожей к коже. Терн смежил веки и стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. – Сегодня твоя ночь, меченая шкура. Мы кончим раз, а дальше имей меня как угодно.

Она толчком прижала его к дереву и оседлала стоячего. Насев полным весом, она завела руку за спину, просунула ее между ног, чтобы ласкать семенники. Они принялись царапать друг дружку, душа в объятиях; Терн заскулил, и Стела, издав восторженный возглас, ускорила темп.

Когда все кончилось, Стела соскользнула с него и сделала несколько шатких шагов, после чего развернулась и опустилась на четвереньки. С улыбкой оглянулась и посмотрела ему в глаза:

– То самое, чего хотел Франк. Теперь он тешится сам с собой, а это твое.

Ее слова пробудили первобытный голод – особую сладость, когда изгоняешь соперника и забираешь то, что причиталось ему. Почему бы и нет? Доминирование – закон природы. Так поступали волки. Так поступали недрилы.

Теперь – и он?..

Он посмотрел на покрытую ихором Стелу, и в душе что-то екнуло. Такой ли жизни он хотел?

Он помотал головой и потянулся за штанами:

– Нет.

Стела зло на него глянула:

– Нет? Недра, что значит – нет?

Терн завязал тесемки.

– Прошлой ночью, в терновнике, я думал…

– Что, Черныш? – выпалила Стела, вскочив на ноги. – Что мы единый дух, который Создатель разорвал надвое?

– Что ты поймешь, – ответил Терн.

– Мы убили двух демонов и отымели друг друга, – сказала Стела. – Что тут понимать?

– Мир больше

этого. За Лесом травниц люди борются за жизнь, а Стая только и делает, что…

– …выслеживает и убивает демонов, которые на них охотятся! – прорычала Стела.

Терн помотал головой:

– Вы сами на них охотитесь. Воруете эль и еду даже у собственных родичей. Не защищаете их, когда падает ночь… Вам одного охота… – Он махнул на нее рукой.

Стела уперла руки в боки:

– Чего же нам охота, Черныш?

В ее глазах сверкала угроза, но Терну, раз он начал говорить, было уже все равно.

– Купаться в ихоре и слизи своей, – сказал он. – И потрошить всех, кто не Стая.

Стела бросилась на него. Магия ускорила ее, но и Терн вкусил того же. Он быстро отступил и избежал затрещины.

– Так ты что же, просто сваливаешь? – осведомилась Стела. – Никто не уходит от Стелы Лесоруб, а ты уж точно не скроешься, вонючка-скорострел.

Она снова прыгнула, и Терн отбил ее руку правой кистью. Ударная метка вспыхнула и сбила Стелу с ног.

Терн в ужасе уставился на нее. Стела – не демон, но ее сплошь покрывал ихор, и метки отзывались на нее, как на подземника. Во рту до сих пор стоял гадкий привкус, и Терн сплюнул.

Затем он повернулся и побежал в ночь.

Терн вернулся в цитадель госпожи Лиши незаметно, проскользнув мимо ночной стражи в ее частный сад. Если Стела или другие меченые дети погонятся за ним, то это последнее место, где они додумаются его искать.

Заросли свиного корня манили, но Терн был далек от мыслей о сне. Совсем наоборот – его тело дрожало от неиспользованной энергии.

И он бродил, пока не познакомился с садом ближе некуда. Там было три входа – два больших и гостеприимных и один тщательно спрятанный, засаженный кустами напротив стены здания.

Терн вырыл в зарослях свиного корня норку на будущее. Поупражнялся в шарусаке. Что угодно, только бы не думать о Стеле Лесоруб.

Лише понравились сады герцогини Арейн. Свои посадки она обходила как минимум дважды в день. И небо еще только светлело, когда потайная дверь предсказуемо отворилась и госпожа очутилась в окружении трав.

Убедившись, что она одна, Терн вышел и преградил ей путь:

– Они опасны.

Рука Лиши скользнула в один из многочисленных карманов платья, но на лице через миг проступило узнавание.

– Ночь, Терн! Когда-нибудь дело кончится глазами, забитыми слепящим порошком!

Терн кивнул на расстояние, их разделявшее:

– Порошок так далеко не бросить.

Лиша поцокала языком:

– Ты в порядке, Терн?

Он не знал, что ответить. Он отмыл каждый дюйм своего тела, но все еще ощущал на коже ихор, чувствовал его привкус. Царапины, оставленные Стелой, уже зажили, но продолжали зудеть.

– Кто опасен, Терн? – спросила Лиша.

– Дети, – ответил Терн. – Сражаются не ради леса. А потому что приятно. Магия внушает нам чувство непобедимости.

– «Нам»? – повторила Лиша.

Она подошла ближе, взяла его руку и перевернула ладонью вверх. Задохнулась при виде метки.

Терн выдернул кисть:

– Думал, они как я. Нет. Ничуть не как я.

– Терн, что случилось?

– Съели ночью сердце подземника. От него… опьянели. Одичали. Будет только хуже.

Лиша была обескуражена.

– Дурища, – пробормотала она. – Он же сам сказал! Сказал, что их съел!

Сжимая кулаки, она зарычала.

– Что? – смешался Терн.

– Татуировки – только половина причины, по которой Арлен Тюк умеет, проклятье, летать, – ответила Лиша. – Все дело в поганом мясе!

Терн тупо уставился на нее, не понимая, о чем идет речь. Через мгновение она взяла себя в руки и снова посмотрела на него:

– Мне нужно, чтобы ты вернулся, Терн. Без тебя мне не убедить их встретиться со мной.

Терн покачал головой:

– Не вернусь. Ни сейчас, ни позже – никогда. Пойду домой.

– Домой? – переспросила Лиша. – Элисса и Раген не уедут на север еще несколько недель.

– Не на север, – сказал Терн. – Домой. В Лактон.

Глава 6

Эверам – ложь

334?П.?В.

Ренна стиснула зубы, наблюдая, как Шанвах кормит отца с ложечки жидкой кашей. Шанджат глотал, тупо глядя перед собой. Его аура ярко горела жизнью, но оставалась ровной и неподвижной. Ауры выдавали эмоции, но Шанджату нечего выдать.

От этой картины ее замутило. Два дня назад Шанджат был здоровым мужчиной в расцвете лет. Намного лучшим бойцом, чем Ренна. Теперь у него осталось не больше воли, чем у ее старой молочной коровы. Он шел по тропе, если вели; присаживался в отхожем месте и подтирался, когда говорили, и даже самостоятельно ел ложкой, когда кашу ставили перед носом. Но, предоставленный самому себе, он стоял в своем стойле и пялился в никуда, пока не падал.

Не улучшали настроения и крики Арлена и Джардира, оравших друг на друга на следующем уровне башни. В каком-то смысле это было хуже всего. Шанвах, обычно столь хладнокровная и отрешенная, откровенно рыдала и вздрагивала при каждом злобном выкрике наверху.

– Крепись, – сказала Ренна. – Они придумают, как вернуть твоего папу.

– Ой ли? – спросила Шанвах, краем ложки убирая слюну с его губы.

Она поцеловала отца в щеку и пошла прочь, а Ренна – следом.

– 

е все мы увидим конец Шарак Ка, если вообще доживет хоть кто-нибудь. – Голос Шанвах был тих. – Это честь – умереть на когтях алагай. Но такое… – Она показала на отца, смотревшего в пустоту. – Быть полутрупом? Алагай Ка в насмешку превратил его в скорлупу, чтобы нашептывать злые мысли. Если Избавитель не в силах его возродить, я сама с ним покончу.

У Ренны стоял в горле ком, и она поймала себя на том, что тоже смаргивает слезы. Их с Шанвах нельзя было назвать подругами, но это больше не имело значения. Красийцы считали семьей всех, с кем проливали в ночи кровь, ничего не поделать – теперь и они породнились.

Шанвах смотрела на нее, безмолвно моля возразить.

– Когда пробьет час, я буду рядом и соберу твои слезы, – сказала Ренна.

Шанвах снова всхлипнула и обвила Ренну руками. Она поборола инстинктивное желание отстраниться, крепко обняла «сестру» и принялась поглаживать по спине.

Выплакавшись, Шанвах высвободилась. Шмыгая носом, она размотала покрывало и пошла к умывальнику. Серебряное зеркало отразило мрачное, решительное лицо.

Повернувшись к Ренне, она извлекла маленький острый нож:

– Я не разделю отцовскую участь.

Ренна настороженно изучила клинок:

– Еще не доказано, Шан, что его не спасти. Рано пока судить.

– Это не для него. – Шанвах сноровисто перебросила нож и рукояткой вперед протянула Ренне. – Это для меня. Вырежи у меня на лбу мозговые метки.

Ренна помотала головой:

– Я могу нарисовать воронцом…

– Воронец выцветает, – возразила Шанвах. – А наш запас может истощиться по пути в бездну. Ты слышала, что сказал отец демонов. «Путь долог, а вы смертны. Настанет час, когда ваша бдительность ослабнет и я обрету свободу».

Ренна моргнула:

– Да, возможно, ты права. Но можно сделать татуировку.

Шанвах опять мотнула головой:

– Эведжах запрещает осквернять тело вечными чернилами. Я последую примеру шар’дама ка.

Ренна присмотрелась к ауре, в которой читались уверенность и сила девушки.

– Хорошо. – Она взяла нож и уложила Шанвах на спину. – Сунуть что-нибудь в зубы?

Шанвах еще раз покачала головой:

– Боль – это только ветер.

– Выбора нет, нужно следовать плану, – сказал Пар’чин.

Джардир взглянул на него, не веря ушам:

– Конечно же выбор есть, Пар’чин. Выбор всегда существует. Когда ты вломился в Шарик Хора и вывел нас на эту тропу, у тебя выбор был – он есть и сейчас. Не позволяй Алагай Ка ослепить тебя медовыми речами. Одно только то, что он поддерживает твой безумный план, дает пищу для размышлений. Он искушает нас забыть о нашем настоящем долге.

– И что это за долг? – осведомился Пар’чин.

– Возглавить наш народ на Шарак Ка, стать авангардом в битве между Эверамом и Най.

– Ночь, – закатил глаза Пар’чин, – ты все еще фонтанируешь этим вздором? Эверам – это ложь, Ахман. Най – тоже ложь. Демон сказал это сам. Выдумка, чтобы народ не боялся тьмы.

Джардира уже не удивляло богохульство, но он продолжал дивиться упрямству Пар’чина.

– Как можешь ты так говорить, Пар’чин, после всего, что мы повидали? Сколько пророчеств должно сбыться, чтобы ты обрел веру?

Пар’чин закрыл глаза:

– Сейчас я прозреваю будущее. Солнце… завтра взойдет. – Он усмехнулся и поднял веки. – Это сбудется. Я что же, с Создателем пообщался?

– Ты не был так дерзок, когда я был твоим аджин’палом, – сказал Джардир. – Высмеиваешь то, чего не понимаешь.

– Нет, – возразил Пар’чин. – Насмешка – твои выдумки, ты объясняешь ими вещи, которых не понимаем мы оба. Для этих тварей мы скот, Ахман. Шарак Ка для них значит не больше, чем возня быка с коровой, а мы посеяли панику. Теперь беды не миновать в любом случае, окажемся мы там или нет. Я верю, что мой народ выстоит против ночи. А ты в свой веришь?

– Мой народ стоял в ночи задолго до твоего, Пар’чин, – напомнил Джардир.

– Так дай ему волю! – воскликнул тот. – Пусть удерживает поверхность, а мы воспользуемся единственной возможностью перенести войну вниз.

– В бездну Най, – кивнул Джардир. – Однако ты отрицаешь божественные повеления Каджи, начертанные в Эведжахе…

– Эведжах – это книга, – сказал Пар’чин, – которую годами переписывали, и в ней в любом случае рассказано далеко не все.

– А ты откуда все узнал, Пар’чин? – осведомился Джардир. – Откуда тебе, неверному, знать о Каджи больше, чем ведомо его святому ученому ордену?

– Дама? – дети политики, – ответил Пар’чин. – Они продажны. Ты сам говорил. Поэтому ты и сбросил андраха с трона. Эведжах гибко подстраивается под их волю, и следуют ему избирательно. Подлинная картина нарисована на стенах Анох-Сана. Или была там, пока твои копатели не снесли бо?льшую часть.

Джардир скрестил на груди руки:

– Значит, взамен мы должны проникнуться верой к отцу лжи?

Пар’чин рассмеялся:

– Я верю ему не дальше, чем достают наши копья. Но я заглянул в голову мозгового демона, которого он послал по мою душу. Если взглянуть на дело с обеих точек зрения, то отличить факт от вымысла становится легче.

– И что же случилось три тысячи лет назад? – спросил Дж

рдир. – Какую великую тайну утаили дама?

– Ту, что Каджи проиграл, – ответил Пар’чин. – Не закончил начатого. Не добрался до королевы. Иначе мы не попали бы в столь затруднительное положение.

– Он подарил нам тысячелетия мира, – возразил Джардир. – И алагай вернулись, только когда мы забыли его учение. Кто кого подвел – Каджи нас или мы его?

Пар’чин раздосадованно потер лицо:

– Какая разница? Создатель или нет, а выводок скоро вылупится. Мы либо допустим это и поведем войска на ульи, которые наводнят наши земли, либо попытаемся остановить беду и, возможно – только возможно! – совершим то, что не удалось Каджи.

Джардир смотрел волком:

– По-твоему, мы сможем обуздать Алагай Ка?

Пар’чин пожал плечами:

– Не исключено, что придется потолковать с ним еще раз.

– Как? – спросил Джардир. – Его плоть помечена, и он больше не может прикоснуться к сознанию Шанджата, а без него говорить не умеет.

– Метки не позволяют ему ударить издалека, но при телесном контакте он все же может войти в непомеченное сознание, – сказал Пар’чин.

– Значит, ты хочешь снова отправить моего кай на когти Алагай Ка. Превратить его в куклу, которая распространит ложь князя демонов. В оружие против нас.

– Какой у нас выбор? – спросил Пар’чин.

Джардир не нашелся с ответом.

Работая, Ренна придерживала лицо Шанвах левой рукой. Нож прочно сидел в правой и лентами срезал со лба девушки плоть, создавая келоидный рубец, который Втянет и удержит заряд. Чтобы ускорить заживление, она наполнила руки магией, активируя режущие метки на бритвенно-остром лезвии. Корки образовывались за считаные секунды.

Шанвах ни разу не вздрогнула, но в ее ауре плавал страх.

– Не бойся, – сказала Ренна. – Я знаю, что делаю. Когда закончу, ты останешься прежней красоткой.

– Шрамы, полученные на алагай’шарак, – почетные отметины, – ответила Шанвах.

– Тогда почему ты цепенеешь, как свинья на мясницкой колоде?

Взгляд Шанвах метнулся в сторону лестницы.

– Они замолчали.

Ренна прервала свое занятие, впервые осознав, что крики, доносившиеся сверху, стихли. Она увлеклась и не обратила внимания.

– Я думала, что нет ничего хуже, чем дядины и Пар’чина крики, – сказала Шанвах.

– Но мы хоть знали, что они не душат друг друга, – согласилась Ренна. – Истинно говорю, что захоти они этого – придушили бы давно.

– С приближением Шарак Ка наша вера испытывается ежедневно. – Шанвах успокоилась, аура охладилась смирением.

– Готово, – сказала Ренна, сделав последний надрез. Она осмотрела метку так и сяк, убрала последние ошметки плоти и отложила нож.

– Как это… – начала Шанвах, но осеклась и задохнулась. Глаза у нее округлились.

Ренна обернулась и увидела спускавшихся по лестнице Арлена и Джардира.

– Что ты делаешь? – властно спросил Джардир.

Сложив для толчка ноги ножницами, Шанвах перекатилась со спины в коленопреклоненное положение и замерла перед Джардиром. Упершись ладонями в пол, она уткнулась между ними лбом, и свежие рубцы коснулись дерева.

– Молю о милости, Избавитель! Дочь Харла пометила меня по моей просьбе.

Джардир нагнулся, подцепил пальцем ее подбородок и запрокинул лицо:

– Твоя мать постоянно хвасталась твоей красотой. Она похвалялась, что легко найдет тебе мужа.

– Да, племяннице Избавителя легко найти мужа, красавица она или нет, – ответила Шанвах. – Но в бездне не будет ни красоты, ни мужей. Только алагай и шарак.

– Ты настолько же мудра, насколько отважна, племянница, – кивнул Джардир. – Честь твоя не имеет границ.

Шанвах никак не отреагировала внешне, но ее аура осветилась гордостью.

– Могу ли я следующим пометить отца?

Джардир покачал головой:

– Боюсь, что он нам опять понадобится. У нас есть новые вопросы к князю лжи.

Аура Шанвах, только что сиявшая чистым золотом, превратилась в водоворот красок – гнева, негодования, униженности. Это увидели все, но она сохранила выдержку и быстро потупилась.

– Говори, – приказал Джардир. – Я вижу в твоем сердце занозу-вопрос, и мы не можем допустить, чтобы рана загноилась.

– Разве мало позора моему отцу? – спросила Шанвах. – Он заперт в безвольном теле! Неужели мы позволим Алагай Ка насиловать его дальше? Честь отца не имела границ. Молю тебя – если нельзя его исцелить, дай мне помочь ему уйти одиноким путем.

– Не каждому воину, племянница, выпадает удача принять быструю смерть на когтях алагай, – ответил Джардир. – Многие герои – мужи великие, наставник Керан к примеру, учивший твоего отца, жили с увечьями, которые, как им казалось, навсегда исключали алагай’шарак. За верное служение Эвераму мы обязаны почитать этих мужей не меньше, чем тех, кто идет одиноким путем.

Шанвах шевельнулась.

– Ты сам говоришь, Избавитель, что изувеченные в битве отстранены от алагай’шарак. А моего искалеченного отца ты посылаешь обратно в бой.

– Такое случалось и раньше, – сказал Джардир. – Бессчетное множество калек вызывались послужить в Лабиринте приманкой; они погибали во славе, когда направляли демонов к роковому концу.

– Твои слова, Избавитель, конечно, справедливы, – уперлась Шанвах, – но у моего отца нет воли, чтобы стать добровольцем. Я не верю, что он желал бы подобного… осквернения.

Ренна увидела, как в ауре Джардира растет раздражение. Он не привык, чтобы подданные учиняли ему допрос – тем более та, кому едва исполнилось восемнадцать. Но он сделал вдох, и аура вновь очистилась. Арлен учил Ренну этому приему, но у нее ни разу не вышло.

– Ты делаешь честь своей семье, Шанвах вах Шанджат, – молвил Джардир. – Но твоего отца я знал лучше, чем ты. Мы дрались в очередях за пищей, будучи най’шарумами, и вместе проливали кровь в Лабиринте. Его верность и честь таковы, что я отдал ему в первые жены родную сестру, твою достопочтенную мать.

Он взмахнул копьем Каджи, с которым не расставался, и оно тяжело прошлось по ауре Шанвах.

– Стоя здесь, и Эверам – мой свидетель, я говорю тебе, что, если бы попросил Шанджата асу Кавель ам’Дамадж ам’Каджи стать гласом зла ради победы в Шарак Ка, он бы не отказал.

Шанвах опять прижалась к полу лицом, уже открыто рыдая.

– Конечно, шар’дама ка прав. Честь отца была безгранична, а я позорю его сомнениями. Я больше не стану приставать с вопросами, Избавитель, и если тебе понадобится моя жертва, то знай, что мой дух всегда готов послужить тебе на Шарак Ка.

– Я в этом никогда не сомневался, племянница.

– Возможно, Алагай Ка натравит отца на тебя, как было прошлой ночью, – сказала Шанвах. – Молю разрешить мне встать на страже, когда князь Ущерба его коснется. Если отца придется сразить, то сделать это обязана я.

Она подняла взгляд и с удивлением увидела, что Джардир склонился в поклоне.

– Разумеется. Я никогда не видел воина доблестнее тебя, о Шанвах вах Шанджат ам’Дамадж ам’Каджи. Дух твоего отца поет от гордости. Когда он в конце концов обретет свободу и пойдет одиноким путем, его шаги будут легче от знания того, что он оставил достойную наследницу для продолжения рода.

Его слова еще раз очистили ее ауру, смыв бурлящие краски незамутненным белым светом.

Шанджата сковали кандалами по рукам и ногам. Цепи меж ними были коротки и позволяли сесть, но не встать. Пар’чин собственноручно пометил оковы, и Джардир увидел, как они зарядились энергией.

Если кай’шаруму и было неудобно, он ничем этого не показал, когда Джардир отнес его по лестнице, словно ребенка, к темнице Алагай Ка. Но тупо смотревший перед собой Шанджат сошел бы за мертвеца, если бы не дышал.

Едва они вошли, демон поднял глаза и посмотрел искоса. Джардир переступил через метки под присмотром Шанвах, которая прикрывала копьем каждый его шаг. Джардир уложил Шанджата в центре камеры и отошел за круги, удерживавшие демона в заточении.

Но демон не сдвинулся в сторону Шанджата, лишь следил за ними огромными нечеловеческими глазами. Джардир прозревал бездонный мрак Най в этих черных лужах, отражавших непостижимые мысли.

Пар’чин и его дживах отвели тяжелые шторы. Ночь пала, но тьма была не такой кромешной, как в Ущерб. В окна заструился лунный свет, и Алагай Ка с шипением пополз на середину камеры.

Кожа Джардира пошла мурашками, когда демон обвился вокруг Шанджата. Шанвах стиснула копье, ее аура уподобилась натянутой тетиве. Она изнывала от гнева, желая ударить – убить и демона, и родителя, но она была сестрой Эверама по копью, в ее жилах текла шарумова кровь Джардира. Она приняла боль и укротила ее.

Шанджат поднял глаза, они снова ожили и заблестели. Кривя губы, он обратился к Шанвах:

– Да проклянет меня Эверам за то, что я вскормил столь жалкое подобие дочери. Было бы лучше для всех, если бы твоя Тикка спровадила тебя замуж до того, как стало можно послать во дворец дама’тинг. Лучше бы я размозжил тебе голову, когда увидел, что родилась девка.

Шанвах неколебимо держала копье, но Джардир видел, как распороли эти слова ее ауру.

– Твой брат меня спас бы, – сказал Шанджат. – Или хотя бы оказал честь и убил.

Слезы Шанвах заблестели в лунном свете, но она выстояла.

– Не слушай ядовитых речей, племянница, – подал голос Джардир. – Это не твой отец говорит.

– Очень даже он! – возразил со смехом Шанджат. Вышло настолько похоже на звучный бас его товарища, что у Джардира защемило сердце. – Отсюда и сладость! Этот трутень похвалялся перед своей братией крепким сыном, который вызревал в утробе его самки. При виде тебя он перво-наперво содрогнулся от отвращения. Он представил, как убивает тебя, чтобы сохранить лицо.

– Довольно. – Дживах Пар’чина шагнула вперед. – Ты нужен живым, но это не значит, что нам нельзя отрезать от тебя пару кусков, которые ты не отрастишь заново.

Демон склонил голову набок, изучая ее.

– Какое яйцо ты отложишь? – осведомился Шанджат. – Позволит ли тебе твой консорт следовать нашим путем, когда узнает?

– Рен, что он мелет? – спросил Пар’чин.

– Провалиться мне в Недра, если понимаю, – ответила Ренна.

– До чего же бестолково спариваются люди, – сказал Шанджат и прицокнул языком. – Десять циклов беспомощности ради единственного яйца. Но не бойся

До родов мы сохраним тебе жизнь. Сознание ребенка – лакомство восхитительное: как птичьи яйца, которые вы потребляете.

Ренна с рычанием обнажила нож.

Джардир собрался заступить ей дорогу, но Пар’чин оказался быстрее. Он обратился в туман, перетек через камеру и снова сгустился перед Ренной:

– Рен, он старается вывести нас из себя. Хочет, чтобы мы обезумели, зашли за метки и дали ему убежать. Пока они его сдерживают, мы будем стойкими, что бы он ни наплел.

Ренна тяжело дышала, усмиряя кипевшее в ауре бешенство.

– Пар’чин говорит правильно, сестра, – подала голос Шанвах. – Ты сама сказала, что князьки крадут наши мысли, но высказывают только мучительные.

Свирепо взирая на демона, Ренна выдохнула:

– На вкус ты, наверное, не лучше дерьма, но не надейся, что я не сожру твои мозги.

Она не шутила, Джардир увидел ее настрой в ауре и понял: демону это тоже ясно. Тварь расхотела ее злить.

– Задавайте ваши вопросы, – произнес Шанджат. – Когда мы отправимся темными тропами вниз, этот трутень послужит рупором и верховым животным.

Пар’чин шагнул вперед.

– Где находится вход? – спросил он.

– На северо-востоке, – ответил демон. – В горах, невдалеке от места, где вы с Наследником боролись за власть на вашей примитивной дуэли.

– Ничейные земли, – сказал Джардир. – Никто на них не претендует, для такого похода годятся.

– Не претендуешь ты, – согласился Шанджат, – но это не значит, что больше никто.

– И кто же? – спросил Джардир.

– Сообщества поверхностного скота для меня бессмысленны, я в них не разбираюсь. В мой последний визит они предоставили свежие мозги для моей кладовой.

Джардир сжал кулаки, но наживку не заглотил:

– Тропа охраняется?

– Выходное отверстие велико, и магия вытекает обильно. Трутней тянет туда, но они не понимают, чем занимаются и что стерегут.

– Допустим, мы найдем эту пещеру; как глубоко скрывается город демонов? – спросил Пар’чин.

– Даже хамелеону нужны недели, – ответил Шанджат. – И полные циклы для медлительных и неуклюжих людских конечностей.

– А еда по пути найдется? Чистая вода?

– Надо же, столько энергии – и ни малейшего представления, как ею пользоваться! Силы Недр избавят вас от потребности в пище.

– Вы что же, вообще не едите? – спросила Ренна. – Зачем тогда кладовая? К чему набеги на поверхность?

Шанджат улыбнулся:

– Зачем ваше племя пьет от сброженного зерна и фруктов? Зачем вы поете и пляшете?

– Этого мало, – покачал головой Пар’чин. – Из ничего выйдет пшик. Вам, может быть, не часто нужна пища, но без нее не обойтись. И прежде всего – королеве.

Шанджат кивнул:

– Мои собратья могут существовать без нее, но мы не постимся добровольно. А королевам, готовым нестись, питаться нужно – как и нашему потомству. Ему – в первую очередь. Скоро ульи заполонят ваши земли; из каждого выпрыгнет сорок тысяч голодных детенышей-трутней, которые очистят поверхность.

Ренна скрипнула зубами:

– Это ты так длинно объясняешь, что припасы нам не нужны?

– Мы все равно их возьмем, – сказал Джардир. – Я не верю демонам.

– Почему же? – удивился Шанджат. – Не ты ли провел полжизни, будучи пешкой для костей, которые ваши самки вырезают из наших мощей?

Джардир и сам поразился тому, как глубоко ранили его эти слова:

– Они говорят голосом Эверама.

– Это жонглерский трюк! – рассмеялся Шанджат. – Примитивный взгляд на мизерную толику исходных возможностей.

– Эти примитивные взгляды вели нас от победы к победе над вашим племенем, – заметил Джардир.

– Возможно, – не стал возражать Шанджат. – А может быть, мы играем в игру покрупнее, и вы только пешки в своих мелких «победах».

– Пешки, которые поймали тебя со спущенными штанами, – парировал Пар’чин. – Пешки, из-за которых ты сидишь взаперти и потеешь от солнца. Пешки, способные убить тебя когда заблагорассудится. Это тоже входит в вашу игру?

– Во всякой игре есть риск, – ответил Шанджат. – Она еще далеко не окончена.

– Окончена на сегодня, – сказал Джардир.

Он поднял копье Каджи и начертил в воздухе метку, пославшую разряд энергии в татуировки на шишковатой плоти демона. Тот взвыл, отлепился от Шанджата и забился в судорогах. С него не спускали глаз, пока Шанвах, шагнувшая за метки, забирала отца.

– Проклятая тварь не солгала. – Встав на колени перед чревом Ренны, Арлен изучал ее ауру. – Всего лишь искра, но она есть.

– Вот тебе и «вовремя вынул», – сказала Ренна.

Арлен выпрямился и посмотрел ей в глаза.

– Создатель свидетель – мы плохо за этим следили, – покачал он головой. – Надо было поберечься.

– Зачем? – спросила Ренна. – Я твоя жена. Мне положено рожать. Создатель свидетель – ты к этому непригоден. Хочешь сказать, что не рад?

– Да нет же, – ответил Арлен. – Я хочу этого больше всего на свете, просто время неподходящее.

– Оно никогда и не будет подходящим, пока демоны выбираются в ночь. Это не значит, что жизнь должна остановиться.

– Я понимаю. Но тебе нельзя идти в Недра беременной нашим ребенком.

– Нельзя? – Ренна скр

стила руки. – Не забывайся, Арлен Тюк. Хоть раз бывало, чтобы разговор, который ты начинал с «нельзя», кончился для тебя добром? Можно – и я пойду.

– Ночь, Рен! – вскричал Арлен. – Как мне сосредоточиться на деле, если я постоянно переживаю за тебя?

– Да что ты говоришь! Думаешь, только у тебя есть чувства? Ты переживаешь ту же хрень, что и я всякий раз, когда ты сбегаешь и занимаешься чем-то опасным.

– Да, но теперь я беспокоюсь о двоих.

– Как и я! – Ренна уже давно питалась мясом демонов и двигалась почти так же стремительно, как Арлен.

Он не заметил опасности, пока плюха не отбросила его на шаг, и звон ее эхом отлетел от каменных башенных стен.

Арлен схватился за щеку, потрясенно глядя на Ренну.

Она наставила на него палец:

– Не ты вынашиваешь ребенка, Арлен Тюк. Он часть меня. Еще раз скажешь, что я не пекусь о его благе, и эта затрещина покажется поцелуем.

– Как же ты в таком случае понесешь его в осиное гнездо, город демонов? – спросил Арлен. – Ты видела, на что способен всего один мозговик. На что нам надеяться в проклятущем улье?

Ренна пожала плечами:

– А на что надеяться, если я останусь здесь и рожу среди новых ульев, которые вылупятся по всей Тесе?

– Это еще неизвестно, – сказал Арлен. – Демон мог и солгать, играя с нами, в надежде на свободу.

– И мы обыграем его, если пойдем до конца.

– И как это будет выглядеть? Возьмем с собой травницу?

Ренна оскалилась:

– Ты даже знаешь кого…

– Почему бы и нет? – спросил Арлен. – Она тоже на сносях. Можете оборудовать в Недрах детскую.

– Мне не нужна травница, – сказала Ренна. – У меня есть два Избавителя.

– Не смешно, Рен.

– Ты сам сказал, что ребенка сейчас, почитай, и не видно. Он еще месяцы не помешает. К тому времени мы либо победим, либо уже будет все равно.

– А если с утра затошнит?

– Это не хуже, чем давиться мясом демонов. Я справлюсь. Тебе не обойтись без меня.

– Я… – начал Арлен.

– Не отрицай, – перебила его Ренна. – У Джардира добрые намерения, но он иначе смотрит на мир. Один раз уже бросил тебя в яму для демонов. Не надейся, что он не сделает этого снова, если решит, что такова воля Создателя.

Арлен выдохнул:

– Не думай, будто я забыл.

– Шанджат – пустая оболочка, – сказала Ренна. – Он еще дышит, но не вернется, а если и вернется, я ему не поверю.

– Честное слово, – кивнул Арлен.

– Шанвах не хуже любого из нас в бою, но она не умеет рассеиваться и не так сильна, как остальные, – продолжила Ренна. – Если хочешь добиться своего, тебе нужна я. Нужна всему миру. Придется считать это главным – Шанвах мы также попросили пожертвовать отцом.

Джардир наблюдал за Шанвах и восхищался женщиной, в которую превратилась племянница. Казалось, прошло всего несколько дней с тех пор, как он увидел ее новорожденной, на руках у сестры. По красийскому обычаю, впоследствии он навещал ее редко, а после вообще перестал, когда она ребенком отправилась во дворец дама’тинг.

Теперь она достигла зрелости и несла бремя чести, способное сломить самого сильного шарума. Шанджат утратил способность стыдиться, и она переносила позор за двоих, укрывшись за стеной железной воли.

– Подойди и сядь со мной, племянница.

Джардир презирал стулья северян. Распустив подол одеяния, он уселся со скрещенными ногами на голый пол. По ходу дела он сосредоточился, активируя силу, заключенную в короне Каджи. Когда Шанвах выбрала место напротив, он окружил себя и ее сферой тишины, чтобы слова не достигли ушей Шанджата.

Шанвах встала на колени и нагнулась, собравшись упереться ладонями в пол.

– Подними глаза, – приказал Джардир. – Я не только шар’дама ка, но и твой дядя. Поскольку отец твой… отсутствует, по пути в бездну я буду обращаться к тебе как тот и другой.

Шанвах села на пятки.

– Избавитель, ты оказываешь мне честь, которой я не достойна.

– Нет, дитя мое, – покачал головой Джардир. – Это лишь малая толика почестей, положенных тебе за твое служение, и ничто по сравнению с тем, о чем я вынужден просить.

– Я понимаю, дядя, – ответила Шанвах. – Алагай Ка не отведет нас в бездну Най без отцовского голоса.

Джардир кивнул:

– Позволить демону перемещаться свободно мы тоже не можем. Он должен быть скован.

Тяжело дыша, Шанвах закрыла глаза:

– Алагай Ка сказал, что превратит отца в ездовое животное.

– Я и правда считаю, что без этого не обойтись. Представь, какой вред причинит Алагай Ка, если проникнет в мое сознание или голову чина? Мы не смеем рисковать, и если к нему прикоснемся, то только в бою.

– Но ты не можешь и допустить, чтобы он управлял отцом без постоянного надзора, – сказала Шанвах.

– Мы будем разлучать их при первой возможности, – пообещал Джардир, – но должны исходить из того, что всякий раз, когда князь лжи коснется его сознания, он будет узнавать обо всем, что Шанджат видел и слышал. Нам больше нельзя при нем откровенничать. Не следует и оставлять его без охраны. Неизвестно, в какой мере сохраняется влияние Алагай Ка, когда они разделяются.

Шанв

х уперлась в пол ладонями и склонилась, дотронувшись лбом. Затем опять села прямо и посмотрела ему в глаза:

– Я знаю свое место, дядя. Я не подведу.

Он понял по ауре, что это правда. Она донесет свое бремя до самых Недр поверх разбитого сердца. Он раскинул руки, и Шанвах, миг помедлив, неуклюже приникла к нему. Она прижималась, пока он не обнял ее крепко.

– Я в этом не сомневаюсь.

Пар’чин, вернувшийся со своей дживах, заметил пузырь тишины. Он кивнул и сел на пол между Джардиром и Шанвах. Ренна заняла место напротив, и все оказались лицом друг к другу.

– Если выступать, то в ближайшее время, – сказал Пар’чин.

– Решено, – ответил Джардир. – Но не очертя голову.

– И что это значит?

– Перед походом в бездну я увижусь с моей дживах ка. Я обниму ее и попрошу погадать на моей крови.

– Нам некогда… – начал Пар’чин.

– Это не просьба, сын Джефа! – Голос Джардира хлестнул плетью. – Будущий подвиг обязывает нас использовать все преимущества, а кости немало помогут в противостоянии князю лжи.

– А если они очень кстати подскажут ей идти с нами?

– Тогда она пойдет, – ответил Джардир. – Как и твоя дживах ка. Она не станет лукавить, если будет решаться судьба Ала. Все, что делает Инэвера, совершается ради Шарак Ка.

По ауре Пар’чина он увидел, что тому хочется спорить дальше. Но Пар’чин сдержался.

– Что ж, справедливо. Нам с Рен тоже придется сделать несколько остановок. Пусть люди знают, что их ждет, если не произойдет чуда.

Глава 7

Евнухи

334?П.?В.

Резь между ног вывела Аббана из того редкого забытья, что в новой действительности сходило за сон. Он сел на холодной земле, щурясь на огонь, и к мучениям добавилась боль в ступне.

Перво-наперво Хасик лишил его мужского достоинства. Аббан собрался с духом, ибо знал, что этого не избежать, но подготовиться к подобному не в силах ни один мужчина. Хасик отгрыз член зубами и заставил Аббана смотреть на это.

Аббан молил Эверама дать ему истечь кровью или подцепить лихорадку и умереть, но воины с опытом Хасика умели врачевать раны. Тот перевязал обрубок и прижег конец.

Меж бедер намокло, и Аббан подумал, что рана открылась. Оковы звякнули, когда он заполошно распустил тесемки изорванных штанов, чтобы проверить, не стало ли хуже, чем было.

Аббан мог молить о смерти, пока длилась пытка, но теперь, с членом или без члена, ему очень даже хотелось жить. Он оттянул ткань. Свежей крови на бинтах не обнаружилось, но они покрылись желтыми пятнами и набрякли.

Это было ничуть не в новинку. Аббан теперь мочился через тонкий штырь, воткнутый в обугленную плоть. Он больше не властвовал над позывами, и мочевой пузырь постоянно опорожнялся по ходу дня. Отныне между ног всегда было мокро и от него разило мочой.

По другую сторону костра рассмеялся Хасик:

– Привыкнешь, хаффит! Так приучишься мочить портки, что будет уютно, словно в сухих. И к вони ссанья ты тоже привыкнешь – станешь принюхиваться и ничего не чуять, даже если все вокруг будут жаловаться на запах.

– Это хоть как-то обнадеживает, – заметил Аббан, завязывая тесемки.

Переодеться ему было не во что, придется до поры терпеть и ходить мокрым.

– Радуйся, пока можешь, хаффит. – Хасик махнул на светлевшее небо. – Солнце скоро взойдет. В который уже раз?

Аббан стиснул зубы, но знал, что лучше ответить. Хасик питался его болью и страхом, как магией, которой насыщались шарумы. Пытки неизбежны, но он ничего не выгадает, усугубляя их.

– Четырнадцать, – сказал Аббан. – Священное число. Четырнадцать дней с тех пор, как ты убил сына Избавителя.

Хасик захохотал. Теперь он смеялся часто и пребывал в настроении более радужном, чем помнил за ним Аббан.

– И твоего. Ты, конечно, воображал себя умным и думал, что отравленное лезвие в костыле – полезная штука. Тебе понравилось, когда его засунули Фахки в очко, а он забился в судорогах с пеной у рта?

Он снова разразился смехом, когда Аббан сглотнул и – редкий случай – не нашелся с ответом.

Треск магии сопроводился вспышкой света. Их круг обходил одинокий лесной демон, выискивавший и не находивший брешь. Даже тупейшему шаруму к той минуте, когда он удостаивался черного, успевали вбить в голову необходимость простейших защитных мер, а Хасик представился человеком более умным, чем показывал раньше.

Заложив руки за голову, он откинулся на седло. Рядом валялась пустая бутылка из-под чинского хмельного зелья. Холодные глаза следили за рыщущим демоном.

– Почему бы с ним не покончить? – спросил Аббан. – Разве не ради этого живут шарумы?

Хасик сплюнул в сторону демона:

– За годы, проведенные в шарадже, ты так и не разобрался в нас, хаффит?

– Я понял, что вы больше любите резню, чем ненавидите алагай, – ответил Аббан. – Что вы предпочитаете врагов слабых, а не сильных, особенно изнеженных чинов. Но пьяный ты или трезвый, я не считаю тебя трусом, который боится одинокого демона.

Он ожидал, что Хасик озлится, но воин остался безучастен.

– Я ничего не боюсь, но покончил с дурацко

войной Эверама.

– Сейчас, когда на пороге Шарак Ка? – рискнул копнуть глубже Аббан.

Хасик, похоже, переживал редкий для него момент самосозерцания. Можно выведать что-нибудь полезное. Изувеченный Аббан не мог от него убежать. Единственный выход – каким-то образом убедить Хасика не убивать его, ибо в дальнейшем круг возможностей может расшириться.

– Вести нас на Шарак Ка полагалось Избавителю, – произнес Хасик. – Но Ахман позорно пал, а его сын был жалок. И кто остался? Даже если болтают не зря и Пар’чин еще жив, я лучше отправлюсь в бездну, чем последую за ним.

Он махнул рукой в сторону демона, следившего за их разговором тупым верблюжьим взглядом:

– Я сражусь с демонами, когда это будет выгодно, но больше не стану убивать их во имя Эверама. Что хорошего я видел от Создателя?

Аббан покачал головой:

– Если Создатель существует, то Он не лишен чувства юмора – мы только сейчас начинаем понимать друг друга.

– Может быть, это потому, что мы оба остались без елдаков. – Хасик причмокнул. – Клянусь, хаффит, я не пробовал мяса слаще. Меня подмывает вкусить еще.

– Все дело, без сомнения, в свинине, которой я питался, – ответил Аббан. – Если ты и правда отвернулся от Небес и обратился к радостям Ала, то ничего лучше не сыщешь.

– Смелые слова, хаффит! – рассмеялся Хасик. – Но ни одна мякоть[1 - Игра слов: meat – по английски и «мясо», и «мякоть».] не доставит мне большего удовольствия, чем та, что у твоих жен и девственниц-дочек.

– Как ты и говоришь, для нас обоих эти дни позади. Теперь мы евнухи и должны извлекать удовольствие из всего, что возможно. Найди мне свинью, и я приготовлю мясо, которого ты не забудешь вовек.

– Ты много лет пытался меня отравить, – сказал Хасик. – С чего ты взял, что сейчас получится?

Это была правда. В детстве, когда они обучались в шарадже, Хасик постоянно избивал Аббана. Однажды Аббан отплатил ему, приправив кашу ядом песчаной гадюки. Одна капля не убьет, но Хасик неделю корчился от боли над выгребными ямами.

Доказательств вины Аббана не нашлось, но Хасик был не дурак. Избиения участились. После той роковой недели Аббан без счета раз пробовал отравить Хасика понадежнее, но дюжий воин усвоил урок. Он перестал стоять в очереди к раздаче и попросту выдергивал из нее кого-нибудь наугад, чтобы отобрать миску.

Окоротить его смели немногие даже среди даль’шарумов, гордость которых часто одерживала верх над здравым смыслом. Тех же, кто шел на это, – зачастую подкупленных Аббаном – упоенно ломали на глазах у других.

– Убить тебя всегда было трудно, – признал Аббан. – Но это не повод отказаться от попыток.

– Ты не совсем бесхребетен, хаффит, пусть даже боишься напасть на меня лично. – Хасик раскинул руки. – Когда будешь готов – начинай. Я дам тебе ударить один раз без всяких последствий. Можешь даже отравить клинок, если угодно. Я все равно успею вылущить тебе глаза и скормить их тебе же. Успею высосать и откусить язык.

Звякнув цепями, Аббан вывернул карманы:

– У меня все равно нет яда. Но Эверам мой свидетель – я могу так зажарить свинью, что голова у тебя пойдет кругом, а рот наполнится слюной от одного дыма. Свиная шкура затвердеет в хрустящую, скользкую от жира корочку, а после мяса ты пожалеешь, что не отрекся от Небес раньше.

– Эверамова борода, хаффит! – воскликнул Хасик. – Ты меня убедил! Мы сегодня же найдем свинью и зажарим ее в честь первых двух недель, проведенных вдвоем.

Он извлек из-за широкого пояса небольшой молоток.

– Но сначала прочтем нашу утреннюю молитву.

Пока они разговаривали, лесной демон обратился в туман и скользнул в бездну. Над горизонтом показалось солнце, и Хасик наконец поднялся на ноги.

Молоток – ни в коей мере не оружие шарума – представлял собой простой рабочий инструмент, украденный во время бегства после разгрома войска Джайана в битве при Энджирсе.

Но Хасик вскинул этот молоток, как скальпель дама’тинг. Он рассеянно поиграл им, разминая пальцы, после чего опустился на колени у Аббана в ногах.

– Не надо, прошу тебя, – сказал Аббан.

– Что предложишь сегодня, хаффит? – спросил Хасик.

– Дворец. Такой, что посрамит величайших дамаджи. Я опустошу мои сундуки и воздвигну столь высокие башни, что ты сможешь говорить с Эверамом.

– Я говорю с Ним ежедневно, – сказал Хасик.

На ступне искалеченной ноги Аббана башмак сохранился, но другая давно была босой, так как слишком распухла и не влезала в обувь. Хасик обернул ее тряпками, чтобы не обморозить, хотя Аббан желал ей онеметь от холода, – по утрам станет легче выдерживать новую боль.

– Эверам, податель света и жизни, – заговорил Хасик, начертив в воздухе метку. – В день нынешний и каждый последующий благодарю тебя за то, что отдал в мои руки врага. Я приношу его тебе в жертву, как обещал давно, по одной кости зараз.

Аббан заскулил, когда Хасик сграбастал лиловый, распухший придаток и прижал его, выискивая целую кость. Он уже раздробил пальцы, затем занялся предплюсной и постепенно приближался к лодыжке. Аббан и представить не мо

, что в человеческой ступне так много костей.

– Хватит выть, хаффит, – осклабился Хасик. – Шарумы ежедневно ломают пальцы, и хоть бы хны. Дождись, когда я доберусь до голени. И до бедра. Дождись, когда примусь за зубы.

Он со смехом опустил молоток. Боль была нестерпимой, и Аббан, едва в глазах потемнело, приветствовал забвение, как любовницу.

Сознание медленно возвращалось; Аббана Хасик перебросил через спину огромного скакуна, словно куль с мукой. Каждый шаг этой зверюги отзывался волнами головокружения и тошноты в придачу к неотступной боли.

На время он сдался, всхлипывая. Он знал, что для Хасика эти звуки были сродни райской музыке, но Аббан не умел принимать боль с той легкостью, с какой это удавалось шарумам.

Но даже сильнейшая боль постепенно становилась терпимой, особенно на мертвящем холоде. И вот тошнота отступила, а сам Аббан пришел в себя достаточно, чтобы почувствовать, как колют в щеку снежинки.

Открыв глаза, он увидел огромный рой «белых мух». Бушевал ветер, на севере собирались тучи. Близилась буря.

Они ехали дорогой на Старохолмье – мощеной магистралью вестников, которая некогда соединяла Свободные города Тесы с чинским Фортом Хилл, столетием раньше доставшимся алагай. Принц Джайан воспользовался ею – большей частью заброшенной – для продвижения своих воинов на север, чтобы атаковать Форт Энджирс.

Казалось, они едут через могильник. Джайан разорил придорожные фермы и хутора, и их обгорелые останки торчали в осуждение Аббану, который подстрекал глупого принца осуществить безумный план.

Хасик сплюнул:

– В зеленых землях полно свиней, а как понадобятся – шиш.

– Сверни налево у следующей развилки, – посоветовал Аббан.

– Зачем? – оглянулся Хасик.

Звякнув цепями, Аббан указал на далекий дым, расстилавшийся над деревьями:

– Джайан удерживал своих фуражиров в паре миль от дороги, но на моих картах обозначены тропы вестников, которые ведут к другим селениям и фермам, – до них он не дотянулся.

– Добрые вести, – сказал Хасик. – Глядишь, на ужин мне не придется ничего отрезать от тебя.

– Боюсь, я жестковат, да и мяса всяко немного, – ответил Аббан.

Хасик с усмешкой направил скакуна на грязную тропу, которая уходила в лес. С обеих сторон густо росли деревья, и даже днем в их тени было достаточно сумрачно, чтобы Аббан побаивался алагай.

По пути им встретилось несколько ферм – оазисы расчищенной земли среди лесов. Все они выгорели и опустели, скот угнали, а поля дочиста выкосили.

Аббан не удивлялся. В бойне у ворот Форта Энджирс погибли тысячи лучших даль’шарумов Джайана. Когда разлетелось известие о поражении, одни чи’шарумы набросились на хозяев, другие бежали, а остатки армии Джайна – тысяч десять шарумов – рассеялись по ветру. Сумеют ли они объединиться в силу мало-мальски внушительную, знал один Эверам, но дезертиров, несомненно, хватало, чтобы опустошить чинский край на годы вперед.

– Огненосное оружие позволило им удержать ворота, но у них не хватает силенок защитить гнезда помельче, – проговорил Хасик.

– Да, – кивнул Аббан.

– Мы живем днем сегодняшним, хаффит. Может статься, что завтра я все-таки выясню, сколько на самом деле мяса на твоих костях.

Очередная ферма, до которой они добрались, не пустовала. Аббан учуял дым, но не едкую гарь всепоглощающего пожара. Дымом тянуло от очага, приятно пахло пузырящимся жиром и северными приправами.

Но встретили они не северян. Во всяком случае, не только. Вдоль изгороди прохаживались двое шарумов, которые охраняли поля и двор, а также сбивали снег с меток. Другие надзирали за горсткой трудившихся во дворе чинов. Воины нарочито небрежно опирались о копья, но землепашцам хватало ума не проверять, сколь быстро они изготовят оружие к бою. Из дома и конюшен доносился шум.

– Похоже, они обустраиваются, – сказал Аббан.

– Мы не созданы для северных зим, хаффит, – произнес Хасик, хотя Аббан ни разу не слышал от него даже намека на недовольство холодом.

– Наверно, будет разумно… – начал Аббан, но Хасик, не удостоив его вниманием, перевел скакуна на рысцу.

Хасик успел открыть ворота и въехать во двор, когда раздался крик. Выбежали девять шарумов, окружили коня и наставили копья.

Хасик сплюнул на землю:

– На страже ни души. Кто командует этим сбродом?

– Сначала, воин, мы выясним имя твоего отца, – сказал один шарум.

Он был крупнее остальных, и в его тоне звучали начальственные нотки, хотя покрывало на шее было, как у всех, черное.

– Я Хасик асу Реклан ам’Кез ам’Каджи.

– Пес Джайана, не знающий, кому лизать руки, – сказал вожак. Остальные засмеялись.

Хасик присоединился к веселью:

– Это верно, хотя теперь у меня самого есть пес. – Он махнул рукой в сторону Аббана.

Все взоры обратились к хаффиту, и под коллективным взглядом Аббан сник совсем. Не приходилось сомневаться, что его только теперь заметили. Шарумы в первую очередь сосредоточивались на опасности.

– Хаффит Избавителя, – произнес первый воин, – уже не такой чванливый. Он и правда умеет превращать в

олото песок и верблюжье дерьмо?

– Еще как умеет! – ответил Хасик. – Он может продать рыбакам воду, а лесорубам – дрова.

Воин искоса посмотрел Аббану в глаза:

– Это его не уберегло.

Хасик осклабился:

– Его бы ничто не уберегло, когда пробил мой час. А теперь, когда мы назвали наши имена, я снова спрошу твое.

– Орман асу Хован ам’Баджин, – ответил шарум. – Добро пожаловать в мой ксар. Не дворец, но есть рабы, и полно еды.

– Баджины не возвращаются в Водоем Эверама? – спросил Хасик.

– Эти баджины – нет, – подтвердил Орман. – Кто там теперь командует? Керан? Я не желаю быть приватиром и жить на воде.

– Тогда в монастырь, – предположил Хасик. – Дама Хеват там еще за главного?

Орман помотал головой:

– До поры – возможно, но у него нет людей, чтобы его удержать. Войска Джайана разбиты, и рыбакам страсть как захочется вернуть монастырь. Это ключ к Водоему Эверама, оттуда можно нанести удар. Зачем же неделю плестись по замерзающей, кишащей демонами дороге и ввязываться в безнадежную схватку, когда здесь тепло и уютно? Зеленые земли слабы и созрели для грабежа.

– Мудрые слова. – Хасик оглядел двор. – У вас есть свиньи?

– Их едят чины-рабы, – кивнул Орман. – Что, надо накормить твоего хаффита?

– Он кормится собственным жиром. Я сам хотел попробовать.

– Как угодно, если заплатишь. У нас и женщины есть. Чинки, взглянуть особо не на что, но, если набросить покрывало, будут не хуже других, согласись?

Один воин что-то шепнул Орману на ухо. Тот встряхнул головой, издал лающий смешок и посмотрел в глаза Хасику:

– Мне напоминают, что пса Джайана выхолостили. Наверно, женщины тебе ни к чему.

Аббан поцокал языком, тряся головой:

– Ты пожалеешь об этом, сын Хована.

Орман зыркнул на него:

– Что…

Но он задохнулся на полуслове и согнулся пополам, вцепившись в рукоятку ножа, который метнул Хасик. Лезвие до упора вонзилось в пах.

Другие воины бросились в бой. Они пронзили горло скакуну Хасика, но сам Хасик носил под платьем доспехи из меченого стекла, и сталь соскользнула с них. С копьем в руке он скатился со своего чудища, когда оно встало на дыбы. Аббан же слетел, тяжело рухнул наземь, и все его тело пронзила взрывная боль.

Хасик размытым пятном мелькал среди воинов. Затем они тоже превратились в размытое пятно. После этого все померкло.

Аббан очнулся на дощатом полу. В нескольких шагах от него горел очаг, и жар обкрадывал его, высасывая из ран немоту и возвращая боль. Над ним склонилась женщина, которая отирала ему лоб влажной тряпкой.

– Ты жив.

– Я жив, – согласился Аббан. – Хотя сейчас об этом жалею.

– Ну а я благодарю за это Создателя, – сказала она. – Новый хозяин пообещал, что если кто-нибудь умрет, то мои родные направят его по одинокому пути.

Аббан сощурился на свет:

– Новый хозяин? Хасик?

Женщина кивнула:

– Он убил троих баджинов. Остальным отсек ядра. – Она сплюнула. – И поделом.

– Сейчас смена правителя может казаться благом, но думаю, что по сравнению с ним ты сочтешь баджинов благословением, – заметил Аббан.

– В наш век лже-Избавителей для нас не осталось благословений, – возразила женщина. – Выжить – вот все, на что мы можем надеяться.

– В выживании всегда есть надежда, – сказал Аббан. – Передо мной не раз маячил одинокий путь, но вот, пожалуйста, – я лежу здесь и продолжаю дышать на Ала.

– Хозяин говорит, что ты его повар. Мужчины забьют свинью, а ты зажаришь. Это будет пир для его нового племени.

– Племени евнухов. – Аббан попытался сесть. – Полагаю, тебе нечем отравить мясо?

– Будь чем, я бы давно воспользовалась. – Женщина помогла ему сесть. – Я – Заря.

– Красивое имя, – сказал Аббан. – Я Аббан асу Чабин ам’Хаман ам’Каджи. Если мне велено подготовить пир, понадобится твоя помощь. Я не смогу стоять без костылей, да и с ними – едва-едва.

– У нас есть кресло на колесиках, которым пользовался перед кончиной мой дед, – сообщила Заря.

– Хвала Создателю! – сказал Аббан. – Буду признателен, если поможешь на него взобраться. Раз Хасику хочется пира, нам лучше не томить его в ожидании.

Заря кивнула, ненадолго вышла и вернулась с креслом – кустарной работы, грубо слаженным, но достаточно прочным, чтобы выдержать тушу Аббана.

– Сколько теперь воинов у Хасика? – спросил Аббан, когда она вкатила его в кухню.

Три женщины – одна постарше и две помоложе – уже готовили вечернюю трапезу. Кое-кто был в синяках, и все не поднимали глаз.

– Шестеро еще годятся для боя, хотя ходить им больно, – ответила Заря. – Еще у двоих сломаны кости. Троих бросили в снегу.

Пронзительный визг и вспышка света привлекли внимание Аббана к окну. Было темно, рамы заносило снегом. Стало ясно, что шарумы очищают участок от демонов, отчаянно торопясь напитаться целительной магией, которая ослабит боль в изувеченном паху.

«Заново не отрастет», – хотелось сказать им. Магия залечит раны и переломы, но не вернет отрезанного.

– А у тебя в семействе? – спросил Аббан.

– Семеро. – Заря кивнула на женщин. – Мои мать и д

чери, зять, муж и свекор.

– Баджины убили кого-нибудь? – Аббан подался к стойке и принюхался к приправам.

Заря покачала головой:

– Они ни слова не говорят по-тесийски, но было ясно, что им нужны рабы, а не трупы.

Услышав это, молодая женщина разрыдалась, и сестра принялась ее успокаивать.

– Выживание – это надежда, – сказал Аббан.

– Ты не похож на других, – заметила Заря. – Вы с новым хозяином знаете наш язык, а с тобой обращаются…

– Я хаффит, – перебил ее он. – Трус. В глазах воинов я сто?ю не больше вас. Если пир не задастся, мы все поплатимся жизнью. Давай-ка взглянем на свиней.

Аббан задрожал, когда Заря выкатила его на вечерний снег, пересекла освещенный двор и направилась к бойне. Позади них во тьме бесшумно двигались шарумы, и вспышки меточного света время от времени выхватывали их силуэты.

Баджины перебили бо?льшую часть живности, но свиньями пренебрегли. Тех было семеро, упитанных и здоровых. Рот у Аббана наполнился слюной.

«Хороший покупатель заплатил бы по тысяче драки за штуку». Он покачал головой от бесполезности этой мысли. Базар остался далеко, и такова была инэвера – неизвестно, увидит ли его снова Аббан.

«Живи настоящим, иначе не увидишь будущего», – напомнил он себе.

На бойне находилось трое чинов – все избитые и скованные в движениях. Двое были в расцвете лет, а третий – стар, но еще крепок.

– Вот эту, – указал Аббан на лучшую в стаде.

Откормленный боровок завизжал под ножом. Аббан оставил мужчин заниматься делом, и Заря повезла его обратно в кухню составлять меню.

Во дворе их нашел Хасик.

– Рад видеть, что ты очухался, хаффит. Я не забыл про твое обещание.

Он пребывал в настроении чуть ли не светлом, как будто каждый оскопленный мужчина умалял его личный позор.

– Я всегда держу слово, – сказал Аббан. – Нужны ночь и день, чтобы как следует зажарить свинью.

Хасик кивнул и дотронулся до бриллианта в центре своего кай’шарумовского тюрбана. Внутри была крупинка от кости демона. Когда он заговорил опять, его голос вострубил над домом, двором и овином:

– Объявляю племени Евнухов пост до заката! Любой, кто прикоснется к пище раньше, чем я открою завтрашний пир, лишится не только елдака, но и языка!

– Ты бы вспомнил, чем такие насмешки кончились для меня, – заметил Аббан.

Хасик пожал плечами:

– Настанет день, когда я буду слаб и меня убьет человек или алагай. Но пока я силен и буду насмехаться как вздумается. – Он всмотрелся в ночь. – Их раны уже зажили. Пост и пир помогут им понемногу свыкнуться с новой жизнью.

– Кай мудр, – кивнул Аббан. – Они не забудут эту трапезу.

– Хорошо бы, – ответил Хасик. – Иначе чинки зажарят тебя следующим.

В овине Аббан отключился, убаюканный креслом-каталкой и купаясь в тепле углей и аромате жарившейся свинины. За недели плена он вплотную приблизился к тому, чтобы почувствовать покой и уют.

И это только усилило ослепительную вспышку мучительной боли, из-за которой он проснулся.

Глаза распахнулись, и он узрел Хасика, стоявшего перед ним на коленях с маленьким молотком, а за дверью овина занимался рассвет. Пока Аббан спал, Хасик поднял ногу хаффита со стула, положил ее на колоду и сломал во имя Эверама очередную кость.

Аббан закричал, и он рассмеялся:

– Мне никогда не надоест этот звук, хаффит! Я хочу, чтобы ты знал, каково это – каждое утро просыпаться в муках.

– Ты… – Аббан забился в приступе кашля.

– Что, хаффит?

– …даже… – Аббан пытался вздохнуть, и каждое слово тяжким грузом ложилось на язык, – не… дал… мне… предложить… тебе… взятку.

– Она была щедрой? – улыбнулся Хасик.

Аббан кивнул.

– Наслаждение… которое… боятся себе позволить… даже дамаджи.

Хасик выпрямился и скрестил руки:

– Это я должен выслушать.

– Дюжина хисах, – сказал Аббан. – Отобранных из-за поразительного сходства с Дамаджах, чтобы танцевать перед тобой на подушках.

Хасик побагровел, и Аббан понял свою ошибку.

– И что я буду делать с хисах без члена?

– Хисах иногда надевают особую упряжь, дабы выглядеть как бы с мужским копьем, – пояснил Аббан. – Я не солгал, когда пообещал тебе член из золота, который будет глаже, больше и тверже настоящего.

– Если бы я хотел опозориться такой сбруей, то отымел бы не Дамаджах, – зловеще возразил Хасик. – Нет, у меня бы голосил ты, хаффит. Даже громче, чем твои дочери и жены.

Он сунул молоток за пояс.

– Теперь ступай обратно готовить мой пир.

«Эверам, дай мне хоть каплю яда туннельной гадюки», – подумал Аббан, но он понимал, что кривит душой. Здесь, будучи калекой в земплепашеской глухомани среди мародерствующих дезертиров-шарумов, он совершит глупость, если отравит Хасика. Грозный кай’шарум был его единственной надеждой на выживание, пока они не достигнут красийских земель или сети Аббана в Лощине.

– Лучше терять по кости зараз, чем получить копьем в спину или чинскую петлю на шею, – пробормотал он.

И потому он с превеликим тщанием зажарил свинью, доведя кожу до состояния вкуснейшей скорлупы, соединенной с влажным, горяч

м мясом прослойкой талого сала. Он командовал женщинами, обучая их готовить кускус и другие блюда, угодные нёбу красийцев. Так, баджинский нут удалось худо-бедно заменить северной кукурузой, и Аббан приготовил ее в изобилии, стремясь уважить новый отряд Хасика.

У того же весь день было хорошее настроение. Аббан заставил поститься и чинов, ароматы дразнили всех обитателей фермы. К закату, когда баджинов позвали к столу, даже они проявили хищное нетерпение.

Шарумы взяли пару северных столов, обрубили ножки и уложили столешницы торец в торец. Когда прибыли остальные, Хасик уже преклонил колени на подушках во главе получившегося стола.

– Орман.

Он указал на одинокую подушку, лежавшую справа. Вожак баджинов свирепо сверкнул глазами, но заново ссориться с Хасиком не захотел. Он встал на колени и потупился. Другие воины последовали его примеру, расположившись на голом полу по четверо с обеих сторон.

Когда шарумы затихли, Хасик показал на дальний конец стола:

– Чины.

Трое энджирцев проследовали кружным путем, стараясь оставаться вне досягаемости шарумов. Скованные страхом, они тоже опустились на колени, где было велено.

Баджины нахмурились, а Орман подал голос:

– Мы будем ужинать с чинами?

Метнувшись молнией, рука Хасика сгребла бороду воина и с силой дернула так, что лицо впилилось в стол. Орман взревел и попытался вырваться, но Хасик зажал густые волосы в кулак. Он держал Ормана, пока воин не утихомирился.

– Не иначе, ты вообразил, что раз сидишь одесную, то имеешь право о чем-то спрашивать, – произнес Хасик. – Продолжаешь выдумывать всякую чушь?

Орман медленно помотал головой:

– Нет.

– Нет? – переспросил Хасик.

– Нет, господин, – ответил Орман.

Хасик хрюкнул и выпустил его бороду. Дальше он повел себя как ни в чем не бывало.

– Шарумам сесть.

Воины с солдатским мастерством сменили положение – перекатились с коленей и сели. Сколько их муштровали в шарадже? Чины остались на коленях и развели их, как приказал Хасик, в стороны. Баджины, похоже, этим утешились.

«Для меня места нет», – подумал Аббан, довольный тем, что можно незаметно укрыться в кухне. Он знай себе гонял женщин, которые уставляли стол дымящимися блюдами. Голодные мужчины не сводили глаз с еды и сосредоточенно принюхивались, пробуя «на вкус» аппетитные запахи, пока не дошло дело до самих кушаний.

Наконец вкатили свинью – на вертеле. Тающий жир собирался в лужу на подносе, подставленном под сочную тушу.

– Приготовьтесь поразить брюхо чудом, какое вам и не снилась, – сказал Аббан, улыбаясь взглядам, которые бросали на свинью мужчины.

Аромат свинины мог околдовать даже стойких шарумов. Его собственное брюхо стонало и урчало, не надеясь ее отведать.

– Подойди и сядь со мной слева, хаффит, пока я буду пробовать это чудо, – распорядился Хасик.

– Кай оказывает мне честь, – сказал Аббан.

– Чепуха, – возразил Хасик. – Я лишь хочу продлить твой пост. Ты слишком жирен, Аббан. Это для твоего же блага.

Аббан настолько проголодался, что ради свинины мог пожертвовать еще одной костью, но спорить было бессмысленно. Расправившись с Орманом, Хасик насытился его унижением. Но если ему вздумает перечить перед воинами Аббан, у Хасика не останется выхода, как только его убить.

«Или хуже», – подумал Аббан. Он сделал глубокий вдох. Пока его ставят ниже воина, но он подскочит в цене, едва Хасик распробует свинину.

Однако Хасик не подал команды приступить к трапезе. Он ударил в ладоши и закрыл глаза. Остальные немедленно зажмурились тоже.

– Благословенный Эверам, – проговорил Хасик. – Тот, кто почитает сильных. Благодарим тебя за этот пир. Возможно, вкушать свинину – не по твоим законам, но ты показал нам, что эти законы писаны для слабых.

Он выдержал паузу.

– Когда-то и я был слаб. Гоним желанием усладить плоть, хотя это снова и снова причиняло мне боль и страдания. Я отдался этой слабости. – Он выпрямился. – Теперь слабая часть отсечена и я наконец свободен. Свободен взирать на окружающий мир, не будучи немощным. Я впервые в жизни различаю в барханах песчинки и знаю, что стал сильнее.

Он посмотрел на баджинов:

– Нет сомнений, что все вы при случае вонзите мне в спину копье, но сейчас увидите, насколько и вы свободны. Какую силу мы обрели.

Он перевел взгляд на Ормана:

– Есть ли в окрестностях другие шарумы?

Орман кивнул:

– Дюжина ханджинов захватила ферму, которая подальше, если идти по дороге.

– У тебя и твоих людей скоро появится возможность распространить свой позор на ваших ночных братьев, – улыбнулся Хасик. – Вы увидите – ничто не облегчает муку лучше, чем возможность ее разделить.

Лица баджинов остались мрачными, но Аббан заметил, что эти слова разожгли в их глазах голод иного рода. Хасик не ошибся.

Переключившись на чинов, тот перешел на их язык:

– Эверам улыбается вам, чины. При новом порядке даже вы вправе претендовать на честь. Выбор за вами. Можете оставаться рабами или учитесь драться и присоединяйтесь к нам.

Молодые обмерли и бросили взгляд

а своего патриарха. Тот замялся, но только на миг. Он поклонился, как научил Аббан, – уперся ладонями в пол и уткнулся лбом между ними:

– Мы будем драться.

– Тогда скрепим это пиром! – призвал Хасик.

Он поднял свиную ляжку, которую отрубил для него Аббан, и кожа треснула, когда он впился в нее зубами, вырывая здоровый шмат мяса. Глаза у него округлились, а дальше начался хаос: мужчины набросились на еду.

Аббан страдальчески наблюдал, как они набивают животы, но сохранил личину и наградил Хасика достаточно жалобным взглядом, чтобы тот остался доволен, дразня хаффита жирными губами и пальцами.

Северный эль лился рекой, пока они насыщались. Вскоре баджины уже смеялись, и даже чины немного расслабились. Когда тарелки опустели, и снова наполнились, и опустели опять, они начали жевать медленнее, и больше для удовольствия, нежели с целью утолить голод. Зазвучали походные песни, и Хасик откинулся на подушки.

Наконец женщины вынесли из комнаты пустые миски и обглоданный скелет, а Хасик взглянул на чинов.

– Вы ели мою свинью, – сказал он. – И теперь только одно мешает вам присоединиться к Евнухам.

Чины смятенно переглянулись, Орман же со смехом обнажил нож.

Глава 8

Монастырь

334?П.?В.

Дюжина тучных рабов, одетых, как я, – пообещал Аббан. – Их будут поставлять по одному в первый день месяца, и ты сможешь пытать их до Ущерба. А потом – убивать изощренным и невиданным способом, и с нового месяца все начнется заново.

– Признаться, это дельное предложение, – кивнул Хасик.

– Пощади меня, и я воплощу его в реальность.

Хасик поцокал языком:

– Вот тут-то и закавыка, хаффит. Что хорошего в том, чтобы битый год разыгрывать мщение, а настоящая месть ускользнет?

– Тогда я буду жить взаймы, – предложил Аббан. – По одному рабу в моем платье на каждый Ущерб, пока не соберешь коллекцию хаффитов.

Хасик поджал губы:

– Идея не лишена прелести. Я беру несколько месяцев на размышление.

С этими словами он взмахнул молотком, и Аббан закричал.

Евнухи и рабы успели привыкнуть к их утреннему ритуалу и не обращали внимания на вопли и стенания Аббана. Однажды он чуть не умер от кровяной лихорадки из-за раздробленной кости, и за него попросила Заря.

Хасик пометил Аббану ногу и смазал ее зловонным ихором алагай. Кровь демона оживила метки и вылечила хаффита. Его силы и дух восстановились, боль улетучилась, но искалеченные кости голени и ступни сплавились в уродливый сгусток. Аббан сомневался, что и сама Дамаджах, целительница великая, сумеет вернуть ему способность ходить.

Затем Хасик отрезал Заре и ее дочерям нос, навеки заказав всем и каждому жалеть Аббана.

Хасик уже ушел к тому времени, когда Аббан превозмог боль и забрался в кресло. Лагерь полнился суматохой, рабы сновали взад и вперед, обслуживая воинов. Аббан подъехал к шатру Хасика.

За минувшие пять недель численность Евнухов намного возросла. Сперва новички появлялись от случая к случаю, по мере того как Хасик охотился за дезертирами-шарумами, отлавливая воинов то по одному, то по двое, а иногда и целыми шайками. Новобранцы неизменно первыми и с наибольшим жаром вызывались захватывать и оскоплять новых воинов, как будто могли исцелиться сами, отсекая чужие уды.

Чем больше их становилось, тем чаще они совершали налеты на фермы и хутора, где вдоволь заправлялись провизией. Невозможно поверить, но люди потянулись к ним сами. Шарумы, которым не повезло с поисками добычи, умоляли принять их, готовые проститься с гениталиями в обмен на полные желудки и привычное чувство причастности к превосходящей силе.

В свою очередь, чем больше прибывало людей в лагерь, тем лучше становилось положение Аббана. Теперь Хасик лечил хаффита постоянно, нуждаясь в его зорких глазах и незамутненном рассудке. Недавно сосланный на кухню, Аббан вернулся к знакомому занятию – вел счетные книги Хасика и исполнял обязанности квартирмейстера для его отрядов и караванов рабов.

Хасик возлежал в шатре на подушках и поедал яйца с беконом.

– Черное сердце Най, хаффит! – сказал он. – Если бы я знал, что свинина столь восхитительна, я бы давным-давно отрекся от закона Эверама.

– Да, это великое облегчение, – согласился Аббан, – отложить Эведжах, чтобы есть и пить в свое удовольствие.

Хасик оторвал зубами очередной ломтик бекона, губы у него блестели от жира.

– Прочти мне итоги.

Аббан стиснул зубы и подкатил к своему письменному столу.

– Итак, у тебя… трое кай’шарумов, сто семьдесят два даль’шарума, восемьсот семнадцать ха’шарумов, двести шесть чи’шарумов и четыреста тридцать шесть рабов. У нас семьсот сорок две лошади…

Хасик закинул руки за голову и смежил веки, словно слушая музыку. Вождя хорошего, вроде Ахмана, подсчеты обременяли, но человек породы Хасика воспринимал их как перечисление его личного богатства, и Аббан не отрицал, что за весьма короткий срок оно стало немалым. Настолько, что от щедрот вкусили все Евнухи. Никто в караване не голодал, и все были одеты, как полагалось в зимнюю стужу, а оружи

выдали даже подневольным чи’шарумам, чтобы неустанно тренировались.

Полог шатра отодвинулся, и внутрь шагнул Орман, теперь носивший белое покрывало кай’шарума. Орман остался во власти вторым после Хасика и был, насколько мог судить Аббан, вполне ему верен и сведущ в своем деле. Племя Баджин было невелико, и Орман, вероятно, никогда бы не взлетел так высоко, как удалось ему среди Евнухов.

Орман поклонился:

– Евнух ка, к тебе вестник. Он утверждает, что знает тебя.

– Вестник? – переспросил Хасик. – От кого?

– От дама Хевата! – поклонился кай’шарум, протолкнувшийся в шатер мимо стражи.

Аббан мгновенно узнал гостя по шрамам на лице – поблекшем напоминании о ночи четверть века назад, когда песчаный демон полоснул его когтями в селении Баха кад’Эверам. Магия сохранила пришедшего юным, но он был почетным старейшиной из поколения их отцов.

Джесан, аджин’пал Хасика.

Среди шарумов связь между аджин’палами была прочна, как кровные узы. У ровесников она походила на братскую, но чаще напоминала связь между отцом и сыном. Ночные отцы – так иногда называли старших, и отношения эти бывали столь же запутанными, как и между подлинными родственниками. «Отцы» становились наставниками, оставаясь фигурами властными.

Эти двое были близки, когда Хасик – зять Избавителя – считался уважаемым членом королевской семьи. Они не разговаривали с тех пор, как Хасик угодил в опалу.

– Джесан.

Хасик встал. Аджин’палы направились друг к другу без оружия, но они в нем и не нуждались. Оба были из числа Копий Избавителя и прекрасно умели убивать голыми руками.

Но вместо этого схватили друг друга за плечи, расхохотались и обнялись.

– Хаффит! Тащи выпивку для моего аджин’пала! – крикнул Хасик, ведя Джесана к подушкам.

Он сел в центре, где стопка была толще, и знаком пригласил Джесана устроиться справа, а Ормана – слева.

Явилась Заря, молча собрала поднос и поставила его поперек на ручки кресла Аббана. Виделось скромное благословение в том, что она не поднимала глаз и Аббану не приходилось смотреть на дыру, которая зияла у нее на месте носа. Заря исчезла так же быстро, как пришла, и Аббан подъехал с подносом к подушкам.

Хасик передал Джесану стакан:

– Кузи в этой северной глуши не найти, но мне сдается, что чинский самогон даже лучше.

– Благодарю, мне только воды, – принужденно ответил Джесан.

– Может, бекона? – показал на тарелку Хасик. – Эверам не создал бы такой вкусноты, если бы она не годилась в пищу.

Джесан напрягся:

– Наверно, именно поэтому нам запрещают ее есть.

– Да неужели? – Хасик спросил небрежно, но в тоне обозначился вызов.

Джесан встретился с ним взглядом. Дышал он тяжело, и по знакомому ритму было ясно, что шарум пытается сохранить хладнокровие.

– Дабы мы помнили, что у каждого есть господин.

– По-твоему, мне нужно напоминать, кто мой господин? – тихо осведомился Хасик.

– Я не Создатель, Хасик, – ответил Джесан. – Ничего не случится, но такова воля Эверама. Мне все равно, пьешь ли ты кузи. Мне все равно, ешь ли ты свиней. Я проливал с тобой кровь в ночи, и все остальное не важно. Я пришел не как рассерженный старший, а как твой аджин’пал. Есть неотложные дела, которые нам нужно обсудить.

– Конечно. – Откинувшись на подушки, Хасик отхлебнул бренди, которое предлагал Джесану. – Прошу, продолжай.

– Дама Хеват приветствует твои успехи в поимке дезертиров, покинувших поле боя при Энджирсе, – сообщил Джесан.

«Это с одной стороны», – подумал Аббан.

Хасик кивнул:

– Люди упали духом, когда шарум ка и его лучшие воины погибли при штурме энджирских ворот.

Ложь запросто слетела с его уст. Аббану, единственному живому свидетелю убийства Джайана, хватило ума помалкивать.

– Тебя несправедливо лишили чести, мой брат, – Джесан брезгливо скользнул взглядом по Аббану, – но ты ее можешь восстановить. Монастырь Новой Зари снова подвергся нападению чинов. Без помощи нам не выстоять.

– Как такое возможно? – спросил Хасик. – У Хевата тысяча воинов, не говоря об остатках армии шарум ка.

– С битвы при Энджирсе вернулось двадцать пять сотен, – ответил Джесан, – но к тому времени ударили холода. Озеро замерзло, и нам не хватило припасов. Дама Хеват послал их в Водоем Эверама, но тут неожиданно наступила оттепель. Чинские саботажники открыли главные ворота для тайного отряда рыбаков. Те под покровом тьмы пересекли ледяные воды и высадили внушительные силы.

– Эверамова борода! – выдохнул Аббан.

Монастырь стоял на высоком утесе, и от главных ворот к нему вела всего одна узкая тропа, а от доков поднималась ненадежная лестница. Стены были почти неприступны, но если открыть ворота…

– Когда мы обнаружили измену, нас уже превзошли числом, – сказал Джесан. – Но сын Избавителя Ича призвал людей, и мы отбросили врага, отвоевали ворота и доки.

– Само собой. – Хасик выпил. – Это же всего-навсего чины.

– Но атаки не прекратились, – продолжил Джесан. – Рыбаки похитили наши корабли и отплыли подальше, чтобы не попасть под скорпионы и пращи. Хеват казнил все

чинов-рабов, но рыбаки все равно нашли союзников за нашими стенами. Сотни чи’шарумов из Дара Эверама проникли в тайные подземелья, устроили пожар и снова открыли ворота.

– Землепашцы упрямы, – заметил Хасик.

– Тогда Хеват казнил всех чинов – и рабов, и шарумов. Стены еще держатся, но шарумов не осталось и трех сотен, а половина слишком тяжело ранена, чтобы сражаться.

– Разве они не могут убивать алагай и ускорять заживление? – спросил Орман.

Джесан покачал головой:

– Метки чинских праведников чересчур хороши. Алагай не решаются туда сунуться.

Джесан извлек свиток с восковыми печатями дама Хевата и третьего сына Ахмана Джардира, Ичи. Эти двое остались главными красийскими вождями к северу от Дара Эверама. Хасик взял свиток и передал Аббану, так как читать, разумеется, не умел.

Аббан расправил пергамент:

– Приветствия Хасику асу Реклан ам’Кез ам’Каджи в год Эверама три тысячи семьсот восемьдесят пятый от дама Хевата асу…

Хасик махнул рукой:

– Я знаю, кто такие Хеват и этот сопливый щенок. Читай главное.

Джесан насупился, Аббан же просматривал лист, быстро отфильтровывая бесконечные формальные обороты.

– Тебе и твоим людям приказывается оставить беззаконные пути и вернуться на Шарак Сан. Ваши грехи простятся, а должности восстановятся.

– Приказывается? – переспросил Хасик.

– Так тут написано, – ответил Аббан.

Хасик взглянул на Джесана, который сглотнул комок, дыша ровно.

– Кем приказывается, Джесан? Ты сам сказал, что я забыл своего господина.

– Избавитель… – начал тот.

– …предпочел мне хаффита, – договорил Хасик. – И вскоре после этого был низвергнут Пар’чином. Его наследник оказался слабоумным и обращался со мной, как с собакой. Чины разделались и с ним.

– Теперь шар’дама ка – принц Асом, – сообщил Джесан. – Он перебил дамаджи и умертвил Ашана в борьбе за Трон черепов.

– В бездну их всех, и Асома тоже! Все они от меня отвернулись. – Хасик подался ближе. – Даже ты, аджин’пал.

Джесан не моргнул глазом:

– Итак, твой ответ – «нет»?

Хасик расслабился и с улыбкой снова откинулся на подушки.

– Я этого не сказал. Мне надоело ночевать в палатках. Мне кажется, что в крепости Евнухам будет намного лучше.

Он посмотрел на Ормана:

– Отправь в монастырь разведчиков. Проверь, сколько правды в этой басне.

Орман мгновенно вскочил на ноги и прижал к груди кулак:

– Незамедлительно, евнух ка.

– Твоя армия дезертиров не пойдет за тобой, раз ты плюешь на Трон черепов, – предупредил Джесан.

– Мои люди верны мне, ты скоро в этом убедишься. – Хасик извлек из-за пояса острый кривой клинок и улыбнулся еще шире. – Прими эту честь, ночной отец. Ты ввел меня в ряды шарумов, а я приветствую тебя в рядах Евнухов. Ты получишь почетную должность. Мне не хватает кай.

Выдержка наконец изменила Джесану. Он орал и вырывался, но его все же повалили и стянули с него шаровары.

Разведчики Ормана ушли не на один день, но Хасик приказал снять лагерь немедленно. К рассвету упаковали все, кроме палаток, и в тот миг, когда рабы взялись за шесты, Хасик занес молоток.

Мишенью был мизинец на ступне Аббана. Каждую ночь Хасик залечивал его ихором алагай, а утром снова ломал. Палец превратился в уродливый отросток, с каждым днем принимавший все более диковинную форму.

И сколько Аббан ни старался, он так и не свыкся с болью.

– Придонные рыбы! – взвыл он.

Хасик помедлил.

– Что?

– Озеро чинов так велико и глубоко, что в нем полно панцирных рыб, – пояснил Аббан. – Придонных.

– И что с того? – спросил Хасик.

– Их мясо запрещено Эведжахом. Но я его пробовал, евнух ка. Если приправить специями да окунуть в жир и добавить лимон, то оно по жесткости как животное, но тает во рту. Даже бекон не идет в сравнение.

Хасик скрестил на груди руки:

– Смело сказано, хаффит. И проверить легко.

– А если окажется, что я не солгал? – спросил Аббан.

– Тогда я сломаю кость не тебе, а Заре, в счет сегодняшней.

Мысль была чудовищная, но в следующий миг Аббан решил, что это прогресс, с которым можно жить.

– Когда ты возьмешь монастырь, я сам приготовлю пир. Увидишь.

– Возможно.

Хасик так стремительно занес и опустил молоток, что Аббан не успел приготовиться.

Он закричал.

Вскоре караван с черепашьей скоростью поплелся по дороге на Старохолмье, держа курс на монастырь Новой Зари. Путешествие грозило растянуться на неделю, а то и больше, но, помчавшись во весь опор, конница Хасика числом в пятьсот всадников могла покрыть это расстояние меньше чем за день.

– Ты поедешь с нами. – Хасик протянул Аббану поводья, кивнув на могучего красийского скакуна.

Аббан с сомнением взглянул на животное:

– Я не гожусь для лошадей, Хасик. Мне бы верблюда…

– Когда-то мне тоже не нравились лошади, – ответил Хасик. – В Лабиринте они были помехой, и я не знал, какая мука провести целый день в седле, пока мы не вторглись в зеленые земли. – Он улыбнулся. – Но ты увидишь, что без яиц ехать легче.

– Не сомневаюсь, – сказал Аббан. – Но я наверняка

тану обузой. Разве не лучше мне остаться с караваном и подоспеть к вам, когда стены уже возьмут?

– Твои увечные ноги нас не замедлят, если поедешь верхом, – возразил Хасик. – Я не настолько глуп, чтобы терять тебя из виду, хаффит. Если я погибну в бою, ты отправишься одиноким путем со мною.

– Даруй мне, Эверам, такое везение. – Кривясь от боли, Аббан взгромоздился на зверюгу и привязал себя ремнями к седлу.

Как и пообещал Хасик, езда отразилась на его промежности меньше, чем он помнил из прошлого опыта.

– Спасибо и на том, – выдохнул он, когда они устремились на юг, и быстроногие кони вскоре оставили караван позади.

Позднее они встретились с возвращавшимся разведчиком Ормана.

– Монастырь атакуют снова, прямо сейчас, – доложил баджин. – Чины осадили главные ворота, а в гавани полно их кораблей. Если не возьмут сегодня, то завтра он точно падет.

– Черное сердце Най! – прорычал Хасик. – Поторопи людей. Мы помчимся стрелой.

К минуте, когда Хасик скомандовал остановиться, Аббан порадовался, что остался без яиц. Кони были в мыле, но обзор получился отличный – монастырь четко виднелся вдали.

Солнце садилось, и бой завершился, чины отступили в палатки и меченые круги.

Они могли позволить себе взять паузу и выждать. Узкая дорога, которая восходила на высоченный утес, была забита тысячами людей, а сухопутные силы способны добраться до ворот только по ней. Они разбили у подножия лагерь, рассчитанный на сколь угодно длительную осаду.

– Они знают, что защитники слабы, – сказал Орман.

– И что никто не придет на подмогу из Водоема Эверама, – согласился Хасик. – Их тыл почти не защищен.

– Мы можем напасть на рассвете, – кивнул Джесан.

– На рассвете?

– Солнце заходит. Мы не можем атаковать ночью.

– У меня господина нет, – сказал Хасик. – Никто не укажет мне, чего нельзя делать. Это ничем не хуже того, как поступили с нами в Ущерб рыбаки.

– У чинов много нечестивых путей, не обязательно ходить всеми, – заметил Джесан.

– Нечестивых путей больше нет. Мы свободны. – Хасик повернулся к Орману. – Пусть кони час отдохнут, потом выступаем.

Во мраке ночи, когда все чины попрятались по палаткам или без амуниции и оружия грелись у костров, пятьсот отборных воинов Хасика нанесли удар.

В ходе последовавшей бойни вражеский лагерь был уничтожен, но Хасик действовал умнее принца Джайана – он резал и жег в стороне от неприятельских складов.

В толпе рыбаков прорубили просеку, безостановочно сминая их ряды и взбираясь на возвышенность. Чины последовательно возвели укрепления, но те предназначались для защиты от нападения из-за монастырских стен, а не с тыла. Вскоре Евнухи полностью завладели дорогой и прикрыли Хасика, когда он, Джесан, Орман и Аббан подъехали к воротам.

Хасик задержал дыхание, но зря. С оглушительным лязгом цепей и противовесов опускную решетку подняли, впуская его отряды.

Дама Хеват и кай Ича ждали во дворе. Оба были в крови, белые одежды дама запятнались красным. Дела и впрямь шли неважно, коль скоро в битву втянули старого священнослужителя.

Хеват поклонился высокомерно и неглубоко, как кланялись дама шарумам:

– Сын Реклана, Эверам прислал тебя в час тяжелейших для нас испытаний…

Не слушая его, Хасик повернулся к Орману и скомандовал:

– Поставь на стены сотню свежих людей. Еще пятьдесят пусть охраняют двор.

– Мне и в подвалах люди нужны, – сказал Ича. – В пещерах под ними скопились чины, они напирают на двери…

– Еще пятьдесят в подвал, – приказал Хасик Орману, не удостоив Ичу взглядом. – Остальным вели приготовиться выехать снова, коль скоро мы завладели воротами.

Ича сжал кулаки:

– Мы сокрушим их на рассвете.

Хасик соизволил на него посмотреть:

– Нет, мальчик, мы сокрушим их сейчас, пока они разрозненны и в крови. Сейчас, пока они не сбежали с продовольствием или не подкопались и не ударили по нашему арьергарду.

– Еще стоит ночь… – начал Хеват.

Аббан закатил глаза:

– Умоляю тебя, дама. Этот твой довод уже однажды опровергли.

Дрожа от бешенства, Хеват бросил взгляд на Аббана:

– Почему эта падаль еще жива? Я думал, ты давно его убил.

– Ты всегда попадал пальцем в небо со своими расчетами, – ответил Хасик.

– Он же тебе член отрезал! – прорычал Хеват.

– А я сожрал его член, – кивнул тот. – А потом оскопил все мое войско, чтобы никто не считал себя лучше меня.

Хеват побледнел:

– Это святотатство…

Хасик с улыбкой обнажил кривой нож:

– Молись Эвераму, чтобы свыкнуться с этим, дама.

Глава 9

Маджахи

334?П.?В.

Кровь, Дамаджах.

Инэвера взяла у Ашии откупоренный флакон и вылила несколько драгоценных капель на лежавшие в ладони кости. Сомкнула пальцы и привычным движением покатала гладкие, отполированные кубики, смачивая их целиком.

Хранившаяся запечатанной и в холоде, вдали от солнца, густая жидкость еще содержала толику магии, крупицу души носителя. Достаточно, чтобы настроить кости, выведать у Эверама несколько тайн и упорядочить круговорот вариантов будущ

го, которые хаотично перед нею бурлили.

Этот ритуал Инэвера отправляла ежедневно, в полной темноте перед рассветом. Бывало, что будущее оставалось непознаваемым, – в нем слишком многое сходилось, расходилось, и вычислить вероятность не удавалось. В других же случаях оно резко обрывалось, возвещая ее смерть.

– Могу ли я задать вопрос, Дамаджах? – спросила Ашия.

Инэвера раздраженно взглянула на молодую женщину. За недели, прошедшие с устроенного принцем Асомом переворота – Ночи Хора, Ашия изменилась. А кто не изменится, когда родной брат пытается задушить, а муж невозмутимо наблюдает за этим?

Даже стоя на страже в опочивальне госпожи, шарум’тинг ка не расставалась с младенцем, своим сыном Каджи, которого привязала к животу. Она твердо решила не разлучаться с ним ни при каких обстоятельствах – даже при исполнении священного долга.

Инэвера убедилась, что особой помехи в том нет. Доказательством послужила гора трупов, которую Ашия оставила за собой в Ночь Хора. Каджи, как его мать, умел быть необычайно смирным, когда хотел. Инэвера изучила его ауру и видела, как замедление материнского сердцебиения влияет на его собственное. Однажды из него выйдет великий дозорный.

Впрочем, когда это бывало угодно Каджи, он давал о себе знать таким криком, что его слышали во всех покоях Дамаджах. Его смех облегчал бремя забот, а вопли могли лишить центра даже Инэверу.

Но если он что-то перенял от матери, то и она переняла его черту. Раньше Ашия ни за что не посмела бы вмешаться в гадальный обряд Инэверы.

– Задай, – сказала Инэвера.

Ашия рискнула всем, доставив к ней Ночью Хора Каджи и его бабку Кадживах. Возможно, евнухи Инэверы и ее сестры по копью были единственными людьми в Красии, кому она полностью доверяла, и Ашия это знала. Судьба ребенка сплелась с ее собственной, и не стоило удивляться тому, что она начала в ней участвовать.

– Зачем ты тратишь время на поиск хаффита, когда враги засели под носом, в самом дворце? – спросила Ашия.

«Потому что муж мой мертв», – подумала Инэвера, но не сказала. Най отяготила ее многими бременами, но все они были одиночными камнями из фундамента, который рухнул после падения Ахмана. Непредусмотренный вызов Пар’чина породил такое расхождение, что десятилетия тщательного планирования пошли псу под хвост. Уверенная, что Ахман – Избавитель, Инэвера слишком тесно связала с ним свою судьбу. Она не сомневалась, что в итоге он не мог проиграть. Их совместная власть была бы абсолютной.

Теперь он мертв, и многие другие тоже. Отныне копья были всюду и целились ей в сердце – в средоточие всего, что они с Ахманом построили.

Довериться стало нельзя даже дживах сен. Их сыновья – кроме отпрыска Белины – возглавили свои племена. Они обладали собственным достатком и сами имели власть. Они сделались своенравными, и Инэвера мало чем могла их приструнить.

«Ваши судьбы переплетены», – сказали кости об Инэвере и Аббане. Обоим следовало объединить силы, чтобы пригнуться на ветру, который поднялся после гибели Ахмана.

– Потому что Эвераму безразлично, сколь тяжкое мы влачим бремя, – ответила Инэвера. – Эвераму важно одно, и только одно.

– Шарак Ка, – кивнула Ашия.

– То, о чем позабыл твой муж, – продолжила Инэвера. – Его подвиги в ночи совершались ради политической выгоды. Он получил трон, но не перевес в Первой войне. И кто-то должен на ней сосредоточиться. Хаффит – преимущество, а всеми преимуществами надо пользоваться. Если Аббан в скором времени не вернется, боюсь, он обнаружит, что племянник отобрал у него все и отдал Асому.

С этими словами она закрыла глаза и прошептала молитву Эвераму, алагай хора согревали ее пальцы по мере того, как призывалась и настраивалась на ауру Аббана их мощь.

Она метнула кости; метки пророчества вспыхнули, давая заглянуть в непознаваемое.

«Он у мужчины, который не мужчина».

Инэвера выдохнула, удерживая центр. Если Аббана захватил Хасик, то перспективы хаффита мрачны, но для Хасика не существует удовольствия большего, чем причинять страдания. Он убьет Аббана не сразу. Он будет мучить его, пока Аббан не истечет кровью от тысячи надрезов.

Возможно, время еще есть.

– Хасик, – произнесла Инэвера.

Не нуждаясь в дальнейших указаниях, Ашия быстро перешла в холодное помещение, где Инэвера хранила кровь почти всех знатных мужчин, женщин и детей Красии.

Обычно Инэвера чистила кости между гаданиями, но судьбы Аббана и Хасика сплелись, и она сохранила эссенцию хаффита для усиления чар. Ашия вернулась с кровью Хасика, и Инэвера задышала, расслабляясь по мере того, как заново смачивала липкие кости.

– Эверам, дарующий свет и жизнь, – проговорила она, – Твоим детям нужны ответы. Молю тебя сообщить о Хасике асу Реклан ам’Кез ам’Каджи, бывшем зяте шар’дама ка. Где он находится?

«Растекается по северу, как отрава».

«В нем возрастает сила Най».

«Он отрекся от Шарак Ка».

– Шар’дама ка!

Стражи ударили копьями, и в тронный зал вошел Асом.

Инэвера лежала на возвышении в подушках возле одетого в электрум Трон

черепов. Поза была отработана и искусно изображала расслабленность, незаинтересованность и покорность, хотя Инэвера ощущала что угодно, но только не это.

Она не могла отрицать, что второй ее сын выглядел достойным своего места. По примеру отца теперь он носил под белой рясой черные воинские одежды. При нем были мастерские подделки копья и короны Каджи. Издалека их не отличишь от оригиналов, которые сгинули, когда Пар’чин увлек Ахмана во тьму.

Эведжах запрещал мужским представителям духовенства носить холодное оружие, а корону веками не надевал никто, кроме Избавителя. Они показывали, что Асом преступил границы.

За ним шел третий сын Инэверы – шарум ка Хошкамин, за которым следовали их десять братьев-дамаджи, каждый пятнадцати лет от роду и возглавлявший целое племя. Все они благоговейно взирали на старшего брата.

Когда он подошел ближе, Инэвера увидела, что на копье и короне нет и следа тех меток, что были выгравированы на оригиналах, но она рассмотрела копии в свете Эверама – они горели мощью, которую не следовало недооценивать. Изготовленные из электрума и бесценных алмазов с сердечниками из алагай хора, они были покрыты знакомыми летучими начертаниями работы Мелан и Асави. Многомесячное предательство налицо.

В черных тюрбанах дамаджи сверкало только по одному драгоценному алмазу. Камни успешно проводили и фокусировали магию, и для придания чуть большего могущества каждый пометила дамаджи’тинг-мать.

Но у короны Асома, опять же по примеру Ахмана, было девять рогов, и каждый – оснащен отличным от других алмазом. Даже Инэвера не ведала, в каком объеме владел магией Асом, когда ее надевал, и она ни разу не видела, чтобы он выходил без нее за пределы своего крыла дворца.

Случись им схватиться в магическом поединке, она его, скорее всего, одолеет, но Инэвера знала сердцем, что им руководит не страх, а мудрость.

«В тебе, сын мой, слишком многое от меня», – подумала она с грустью.

– Матушка. – Асом поднялся на последнюю ступеньку и отвесил неглубокий поклон.

– Сын мой, – простерла руку Инэвера.

Учтивость не позволила Асому отказаться, но он был осторожен, как змеелов, когда взял ее кисть, склонился и поцеловал над нею воздух, не давая матери преимущества ни в хватке, ни в равновесии.

– Если бы я хотела сбросить тебя с пьедестала, то сделала бы это неделями раньше. – Голос Инэверы был слишком тих, чтобы услышали остальные.

Асом клюнул ее в щеку и плавно отстранился:

– Если только кости не посоветовали выждать. – Он повернулся и направился к трону. – Для тебя они всегда были важнее кровных уз.

Внизу, подобно им, скрещивали взгляды новоиспеченные дамаджи и их матери-дамаджи’тинг. Веками в этих группах было по двенадцать человек, но после Ночи Хора осталось по десять.

Из-за конторки, за которой так долго вел записи Аббан, выступил дама Джамере. После исчезновения дяди юный дама стал полноправным владельцем несметных богатств Аббана и унаследовал дядину должность при дворе Избавителя.

Джамере опустился перед ступенями на колени, уперся ладонями в пол и лбом уткнулся между ними:

– Своим присутствием ты почитаешь двор, Избавитель.

Как и Аббан, Джамере был насквозь продажен. Но если дядина продажность шла на пользу Ахману и Инэвере, то кому хранил верность Джамере – не удавалось прочесть даже в свете Эверама по его ауре.

Асом же знал Джамере со времен обучения в Шарик Хора. Они – ровесники, и Инэвере было незачем читать его ауру, чтобы признать в них былых любовников. Асом и Асукаджи покрыли себя дурной славой среди най’дама, и мало кто из мальчиков не желал возлечь с ними в надежде войти в фавор у их могущественных родственников. Теперь Асукаджи мертв, и много ли времени понадобится Асому, чтобы вернуться к своим пристрастиям?

Ее взгляд переметнулся на сына, который взирал на богатейшего человека Красии, павшего перед ним ниц. Губы Асома чуть дрогнули. Вероятно, он уже к ним вернулся.

«Я должна разыскать Аббана, и поскорее».

– Встань, друг мой, – молвил Асом, помавая копьем. – Твое присутствие украшает двор хаффита.

– Немногие могут преуспеть, как мой незабвенный дорогой дядя, – ответил Джамере. – Если будет на то инэвера, он вернется к нам в добром здравии.

Асом кивнул:

– А если он погиб при неудачном нападении моего брата на лесную крепость и ты отныне постоянный член моего двора, то это тоже инэвера. Можешь взойти на шестую ступень.

Джамере плавно выпрямился и начал с улыбкой подниматься по ступеням. Он остановился на шестой, до пьедестала осталась одна. Его голова оказалась намного ниже головы Асома, но достаточно близко, чтобы общаться шепотом, и даже Инэвера напряглась, пытаясь расслышать его без помощи магии.

– Какое дело мы рассмотрим в первую очередь? – осведомился Асом.

Джамере сверился с бумагами на конторке, но только для вида. Как дядя, он запоминал каждое слово.

– Каджи, шар’дама ка.

Каджи, крупнейшее и самое влиятельное племя Красии, лишилось в схватке обоих вождей. На переходный период его возглавили Асом и Инэв

ра, сами тоже каджи, но это вредило их непредвзятости, особенно по отношению к мятежным маджахам.

Асом повернулся к Инэвере, но заговорил достаточно громко, чтобы услышал весь двор:

– Матушка, когда моя сестра вернется из зеленых земель и наденет черный тюрбан дамаджи’тинг?

– Призыв направлен, – ответила Инэвера. – Твоя сестра не отступится от своих обязанностей.

– Тогда где же она?! – вспылил Асом. – Ответ нужен нам сейчас.

– Терпение, сын мой. Ты пока не произвел на свет нового дамаджи для Каджи.

– Дамаджи будет мой сын, – сказал Асом.

– Твой сын – младенец, – напомнила Инэвера. – Имей терпение.

– Действительно, – улыбнулся Асом. – И потому я решил назначить временного дамаджи, чтобы хранил тюрбан и говорил перед советом, пока одеяния не заслужит мой сын.

Джамере подал знак, и стражи впустили небольшую группу мужчин. Во главе шел дама Баден. Ему было за семьдесят, и брюхо его выпирало под платьем, словно он вынашивал дитя. Дама опирался на посох, но взгляд оставался острым, и перед ступенями он замер с победным видом.

За ним шли двое. Шар’дама Раджи, внук и наследник Бадена – еще один из поколения Асома, и его телохранитель-кай’шарум.

Кашив.

При виде его у Инэверы застыла в жилах кровь. Инэвера годами хранила инкогнито, прикрывая свою семью на базаре. В конце концов, дама’тинг скрывали лица под покрывалами, а имя Инэвера носили многие женщины.

Но Кашив и брат Инэверы, Соли, были любовниками, подобно Асому и Джамере. Он – один из немногих, кто помнил ее девочкой, знал ее родных и при этом остался в живых.

Ее отец Касаад зарезал Соли, узнав, что тот пуш’тинг, и Кашив этого не простил, хотя и не посмел ослушаться дама’тинг и отомстить.

Кашив встретился с ней взглядом, и она поняла, с чем он пришел.

– Баден всегда был для совета занозой, – негромко произнесла Инэвера сугубо для сыновних ушей. – Он жаден и хочет власти. Ему нельзя доверять.

Асом был непоколебим.

– Он доказал мне свою преданность.

– И что же он дал тебе в обмен на место во главе совета? – спросила Инэвера.

– Кое-что бесценное, – улыбнулся Асом.

Прежде чем Инэвера успела ответить, он обратился к Джамере:

– Теперь, когда совет снова полностью собран, можешь впустить маджаха.

Свита Бадена поклонилась и заняла свои места во главе юных дамаджи, а Джамере подал стражам очередной знак. Двери распахнулись, и в зал ворвался дамаджи Альэверан. Ему еще не исполнилось шестидесяти, он был крепок и опасен.

Когда Маджи, брату Асома из маджахов, не удалось убить дамаджи Альэверака, Асом казнил дамаджи лично, нарушив пакт, благодаря которому между каджи и маджахами сохранялся мир с тех пор, как на трон воссел Ахман. У Асома не осталось братьев-дама из маджахов, чтобы заменить вождя, и черный тюрбан в силу неодолимой поддержки со стороны племени пал на голову старшего сына Альэверака – Альэверана.

Альэверан немедленно покинул совет, заточил в темницу Белину и восстановил в должности прежнюю дамаджи’тинг от маджахов – древнюю, но грозную Чавис. Разгневанная не меньше, старуха в черном шла за ним по пятам. Честь Альэверака не имела границ, и его убийство побудило всех маджахов заточить копья.

За ними тенью следовал небольшой отряд шарумов-телохранителей. Их было меньше, чем выстроившихся вдоль стен Копий Избавителя, но воины не теряли бдительности, готовые умереть за своих вожаков.

– Дамаджи Альэверан! – без всяких вступлений загремел Асом. – Призываю тебя и твою дамаджи’тинг преклонить колени перед Троном черепов и занять подобающие места в проходе. Сделайте это – и все будут прощены.

– Прощены? – зарычал Альэверан. – Не я повинен в преступлении, юноша. Не я осквернил зал совета!

– Следи за языком, дамаджи, – предупредил Хошкамин, и воины, несшие стражу по периметру зала, напряглись. – Ты стоишь перед шар’дама ка.

Альэверан был готов сплюнуть, но Чавис придержала его за плечо, и он сдержался.

– Шар’дама ка мертв, – сказал он. – Маджахи не склонятся перед узурпатором, который убивает в ночи при помощи магии хора.

Глаза Хошкамина сузились, но Асом был достаточно мудр, чтобы не раздувать конфликт.

– Не вмешивайся, брат.

– Шарак Сан еще бушует, дамаджи, – произнес Асом затем, – и грядет Шарак Ка. Если и есть какая-то надежда на победу, то только при единстве Красии. Я не хочу, чтобы продолжилось кровопролитие. Представляй свое племя, как делал твой отец.

– Как я могу его представлять перед человеком, который отца убил? – спросил Альэверан.

– И правда – как? – эхом откликнулась Инэвера, и взгляды обратились к ней. Во дворце, а может быть и за его пределами, знали, что Асом покушался и на нее. – Ты будешь не первым дамаджи, который лишился отца в борьбе за трон. Мы все обречены служить воле Эверама.

Дамаджи’тинг Чавис шагнула вперед:

– В этом наше мнение едино. Но воля Эверама всегда была тайной. Я справилась у хора, и Создатель дал мне ответ насчет нашей проблемы.

Инэвера прищурилась, не понимая, к чему клонит старуха. Хорошо бы задернуть шторы и рассмо

реть ауру Чавис.

– Хора мне ничего подобного не сказали.

– К счастью, еще остаются люди поопытнее. – В улыбке Чавис сквозило добродушное снисхождение.

Инэвера улыбнулась в ответ, мечтая извлечь хора-жезл и превратить ее в пыль.

– Что ты предлагаешь? – спросил Асом.

Слова Альэверана повергли двор в молчание:

– Маджахи заберут свои трофеи и вернутся в Копье Пустыни.

Инэвера и Асом преклонили колени на подушки в личной гадальне Дамаджах сбоку от тронного зала. От яркого света солнца палату защищали два зашторенных дверных прохода. Окутанная тьмой и снова вооруженная, Инэвера немного успокоилась.

Облегчение быстро сошло на нет, когда она с той же пытливостью, что и его отец, изучила горевшую в Эверамовом свете ауру Асома. Аура была ровной и невозмутимой – результат многолетних упражнений в медитации. У дама-магистров при глубоком расслаблении аура становилась однородно-белой, но даже самые искушенные не до конца владели эмоциями, всплески которых отражались рябью на поверхности. Когда Асом впитает новую информацию, последуют вспышки.

Она задалась вопросом, что видит он сам, глядя на нее, насколько опытным сделался в чтении непрерывно меняющихся узоров и красок, за которыми прячутся чужие секреты.

– Где мои родные? – властно осведомилась Инэвера.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил Асом.

Его аура выдала ложь, но она не поняла, утратил ли сын от неожиданности контроль или же сам предпочел не скрывать обман.

Инэвера Втянула магию из большого хора-камня, спрятанного под подушкой в настиле. Асом прищурился, когда ее аура зажглась ярче, и, хотя лицо его осталось бесстрастным, Инэвера увидела, как в ауре мелькнул страх.

– Не лги мне, мальчик.

Страх испарился, когда Асом оглядел помещение.

– Это та комната, где отец возлежал с Лишей Свиток?

Инэвера моргнула, и он уперся взглядом в свою подушку.

– Быть может, он взял ее на этом самом месте! Она была, конечно, грязной чинкой, но для любителя – довольно смазливой. Я слышал, что, когда они закончили, ты навела здесь порядок огнем.

Он знал, как ее уязвить, Инэвера отдала ему должное. Ничем его не радуя, она безмятежно склонилась под этим ветром:

– А ты где стоял на коленях, когда сосал у Кашива член?

Асом осклабился в порочной улыбке:

– Я не собираюсь сосать у Кашива член. Этим займется дедушка Касаад, если ты не вернешь мне Каджи. По крайней мере, пока Кашив не надумает его убить.

Инэвера утратила центр. Всего на мгновение, но Асом его не упустил, и в ауре сына проступила радость от мелкой победы.

– Твой отец простил Касааду грехи, – сказала Инэвера. – К Эвераму он отправится чистым.

– Он убил твоего брата за то, что тот был пуш’тингом, – ответил Асом. – Наверно, поэтому ты их и прятала от нас. Ты знала, что я могу быть не таким милостивым, как отец.

– Шар’дама ка обязан быть милостив.

– Бесконечна только милость Эверама, – пожал плечами Асом. – Ты столь надежно разделила наши семьи, что я не заплачу из-за утраты.

Инэвера и сама только недавно примирилась с отцом после его преступления. На нее возлегло тяжкое бремя, но выбора не было. Ее пленники были сильнейшим козырем против Асома, и она не собиралась от них отказываться даже ради спасения отца.

– А Манвах?

– Будет сидеть у меня под присмотром в целости и сохранности, – сказал Асом. – Удостоенная всех почестей, положенных матери Дамаджах. Как, смею поверить, и моя Тикка.

Инэвера чуть кивнула:

– Разумеется. Теперь давай обсудим твою неудачу с маджахами, которых ты, вскарабкавшись по семи ступенькам, так и не наставил на истинный путь.

Асом улыбнулся, но его ауру пронзило раздражение.

– Чем же это отличается от возвышения отца? Ему тоже не удалось окончательно усмирить маджахов. С тех пор как Каджи победил их на домин шарум три тысячи лет назад, они постоянно препятствовали единству.

– Если бы ты выждал, пока Маджи повзрослеет…

Асом отмахнулся:

– Брата я знал лучше, чем ты, матушка. Я вырос с ним в Шарик Хора. Он никогда не созрел бы настолько, чтобы сразить Альэверака – с хора-камнями или без них. Его поражение было инэверой.

– И каков был твой план в таком случае?

– Есть только два выхода, – ответил Асом. – Либо найти что-нибудь, способное склонить их к принятию нового порядка, либо подчинить силой.

– Какой ценой? – спросила Инэвера. – Маджахов очень много. Откровенная война истощит наши силы, а Шарак Ка – на пороге.

– Можно их отпустить, но это нас тоже ослабит. Землепашцы уже превосходят нас численностью.

Инэвера достала из мешочка с хора кости в электрумной оболочке:

– Это вопросы для Эверама.

Инэвера занесла кривой нож:

– Протяни руку.

Аура Альэверана была спокойна, но взгляд метнулся к Чавис. Дамаджи’тинг еле заметно кивнула, и Альэверан, закатав рукав, вытянул недрогнувшую руку.

Инэвера быстро сделала неглубокий надрез, взяв крови ровно столько, сколько требовалось для чар, и ни капли больше. Не стоило еще пуще ожесточать маджаха.

– Эверам, Создатель Небес и Ала, дару

щий свет и жизнь, твои дети нуждаются в наставлении. Должен ли дамаджи Альэверан вести свое племя обратно в Копье Пустыни?

Она встряхнула кости, и они вспыхнули. Едва улеглись после броска, Инэвера и Чавис склонились над ними. Их взгляды перебегали с символа на символ, учитывая расположение костей по отношению друг к другу и востоку, где ежедневно рождался свет Эверама. Но толкований все равно было много, со всеми возможными вариантами будущего. Чтение – прежде всего искусство, которое дама’тинг оттачивали всю жизнь, и даже самые опытные зачастую расходились во мнениях.

– Если ворота Копья Пустыни захлопнутся за маджахами, они уже не откроются без кровопролития.

Инэвера взглянула на Чавис – оспорит ли толкование, но старуха только буркнула в знак согласия.

– Такова инэвера, – изрекла Чавис. – Ахман Джардир был лже-Избавителем, и его войска обречены на поражение. Копье Пустыни – наша последняя надежда.

– Не знаю, дамаджи’тинг, чему тебя в молодости учили в Палате Теней, – ответила Инэвера, – но мы приучаем най’дама’ тинг не строить домыслы о том, чего кости не говорят.

– Возможно, поражение грозит нашим армиям как раз потому, что в тяжелый час маджахи дезертируют, – заметил Асом. – Сбегут, как хаффиты, в укрытие, когда все человечество объединяется против Най.

– Никто вокруг тебя не объединяется, юноша, – возразил Альэверан. – Твоя армия, от которой и без того осталась лишь малая часть отцовской, редеет с каждым днем. Ты хочешь ускорить ее распад уличными боями?

– Я сделаю тебя председателем совета дамаджи, кем был твой отец, – пообещал Асом. – Ты возвысишься над всеми, кроме трона.

Альэверан покачал головой:

– В бездну твой совет. Я не поклонюсь человеку, который нарушил священный закон и убил в ночи моего отца.

Инэвера взглянула на Чавис:

– Давай еще раз посоветуемся с костями.

– Ты получила свой ответ на крови Альэверана, – возразила Чавис. – Теперь пусть Асом пожертвует рукой для моего вопроса.

Асом выпрямился во весь рост и окаменел:

– Я шар’дама ка. Ты осмеливаешься просить моей крови?

– Сейчас она может сберечь кровь многих наших людей, – сказала Чавис. – Если ты шар’дама ка, тебе хватит мудрости это понять.

В ауре Асома промелькнуло сомнение. Он хотел посмотреть на Инэверу, ища совета, но передумал, закатал рукав и выставил руку по примеру Альэверана.

Смочив в его крови кости, Чавис встряхнула их:

– Эверам, Создатель Небес и Ала, дарующий свет и жизнь, твои дети нуждаются в наставлении. Должен ли дамаджи Альэверан склониться перед Асомом асу Ахман ам’Джардир ам’Каджи?

Она метнула хора, и женщины снова склонились, изучая расклад. Как и в первый раз, один вариант предстал убедительнее других.

– Нет.

Инэвера кивнула Асому, подтверждая сказанное Чавис, но поняла, что сын ей не поверил.

– Если не можешь остаться, отведи свое племя в Водоем Эверама, – сказал Асом. – Прекрасные земли, много воды, а зелени – как в Даре. Я отдаю тебе эти края во имя Эверама.

Альэверан мотнул головой:

– Забрать их, когда вот-вот растают воды и рыбаки возобновят набеги? Я не стану буфером между тобой и землепашцами, после того как они разгромили войска твоего брата. Бери их сам, а нам оставь Дар Эверама.

– Скорее я возьму твою голову! – прорычал Асом.

– Прямо сейчас и попробуй, – сдерзил Альэверан. – Или отпусти нас с миром, и мы станем последним оплотом перед полчищами Най.

Глава 10

Дела семейные

334?П.?В.

«Поберегись, сестра, – показала пальцами Джарвах. – Я никогда не видела Дамаджах в таком гневе».

Когда Дамаджах ворвалась в комнату, Ашия успела обрести центр благодаря Каджи, который мирно сопел в своей подвеске. Окна были зашторены, и аура Инэверы искрилась и потрескивала в свете Эверама.

– Он выследил моих близких, – процедила она.

Ашия склонила голову набок. Ее близких? В конце концов, Ашия и ее сестры по копью приходились Инэвере племянницами. Избавитель сгинул, Джайана убили, а Асом восседал на троне. О ком она говорит?

– Прошу прощения, Дамаджах, но я не понимаю.

Инэвера посмотрела на нее. Взгляд Дамаджах был тяжел неизменно, но сейчас он горел таким огнем, что Ашии захотелось отвернуться.

– Мои родители, Манвах и Касаад, еще живы, – ответила Дамаджах. – До недавних пор они жили на базаре инкогнито. Даже Избавитель узнал о них только перед самым падением.

Ашия моргнула. Она и ее сестры по копью следовали за Дамаджах по пятам, но получалось, что даже они едва ее знали.

– Асом нашел их и взял в заложники, – докончила Ашия.

– О них знал Кашив, телохранитель дама Бадена. – Инэвера сплюнула, от ее ярости Мича даже подскочила. – Мне надо было убить его давным-давно.

Дамаджах покачала головой:

– С этим нельзя мириться. Как только солнце зайдет, возьми своих сестер по копью, ступай в крыло моего сына и разыщи их.

Ашия прикрыла рукой Каджи:

– Я не могу взять сына в крыло Асома. Мича и Джарвах…

Глаза Дамаджах сверкнули, аура разгорелась, и скоро на нее стало больно смотреть

Боясь ослепнуть, Ашия выставила ладонь.

– У них. Моя. Мать. – Каждое слово Дамаджах уподобилось удару хлыстом. – Я достаточно долго терпела твое непокорство, шарум’тинг ка. Ты не пошлешь сестренок одних навстречу опасности. Ты сделаешь по-моему. С Каджи ничего не случится, он останется с бабушкой в Каземате.

Ашия пала на колени и уперлась ладонями в пол. Склонившись, она коснулась между ними пола лбом:

– Да, дамаджах.

– Асом дал основания полагать, что они в королевских покоях, – сказала дамаджах. – Он, несомненно, желает поближе познакомиться с дедом и бабкой. Начни поиски оттуда и размести в его палатах хора-камни, чтобы мне было все слышно.

– Слушаюсь, Дамаджах, – кивнула Ашия.

– Когда найдешь, доложи мне, и я выведу их сама.

Услышав это, Ашия в ужасе вскинула глаза. И снова зажмурилась – аура Инэверы продолжала пылать.

– Дамаджах! Тебе нельзя так подставляться!

– Такова инэвера, – ответила дамаджах.

Ашия пробралась потайными ходами в подземный дворец Дамаджах, только недавно врезанный в нутро холма, на котором стоял дворец герцога землепашцев.

Гладкие скальные стены светились меточным светом; символы, бежавшие по ним, защищали и от демонов, и от смертных. Здесь Дамаджах отправляла самые секретные магические ритуалы и хранила самые ценные сокровища.

– Черное сердце Най! – разнеслось по проходу. – Да есть ли тут кто-нибудь хотя бы с горсткой мозгов? Я же сказала – яблочный сок!

«Не в том настроении?» – спросила пальцами Ашия у евнуха, охранявшего вход.

«Она всегда в одном и том же», – показал пальцами страж.

Ашия вздохнула и обрела центр, перед тем как распахнуть дверь. Покои Кадживах были просторны и роскошны, слуги выполняли любой ее каприз. Сейчас они стояли на коленях со страхом в аурах.

– Святая мать, – сказал один, – в зеленых землях не сезон для фруктов. Их не сыскать во всем Даре Эверама.

Кадживах набрала в грудь воздуха для громового ответа – несомненно, ужасного, но заметила на пороге Ашию, и ярость улетучилась на выдохе. Она простерла руки и бросилась к ней:

– Дай мне его!

Ашия стиснула зубы под покрывалом, но отстегнула крепления и, держа спящего Каджи на сгибе локтя, выставила руку, чтобы Кадживах взяла младенца.

Приняв ребенка, та разительно изменилась, и Ашия поняла: что бы ни случилось, Кадживах никогда не обидит внука, напротив – встанет между ним и всеми демонами бездны.

– Побудешь с ним ночь? – спросила она.

Ашия впервые расставалась с сыном после Ночи Хора, когда они прошли краем пропасти.

– Конечно-конечно. – Кадживах не сводила с младенца глаз.

– Благодарю тебя, Тикка.

В ответ Кадживах подняла взгляд:

– Не называй меня так. Никогда.

Ашия сглотнула комок. Когда-то она была любимой внучкой. Кадживах сама настояла, чтобы Ашию и ее сестер по копью отправили во дворец дама’тинг – первый шаг на пути превращения в шарум’тинг. Теперь они ничего для нее не значили.

Она потупилась и поклонилась:

– Как пожелаешь, святая мать.

Она резко развернулась и быстро пошла прочь от Каджи, пока не потеряла решимость и не метнулась обратно.

Пробраться в крыло Асома было трудно и ночью. Новый шар’дама ка отыскал и запечатал потайные ходы, которыми шарум’тинг незримо скользили по дворцу. Коридоры патрулировали стражи и вооруженные дама с помеченными глазами, что позволяло им видеть в свете Эверама. Гобелены, ковры и плитку пометили от алагай, но Ашия замечала и другие метки, сильно похожие на те, которыми пользовались дама’тинг. Символы, включавшие сигнал тревоги, когда их пересекал человек, и отрезавшие эту часть дворца от любопытных глаз. От хора-камней, которые Дамаджах надеялась использовать для подслушивания, толку будет немного – их магия заблокируется.

Но Ашия, Мича и Джарвах носили одежды кай’шарум’тинг с метками невидимости, вышитыми электрумной нитью. Для зрения, как обычного, так и обогащенного светом Эверама, они сливались с окружающей обстановкой легко, словно песчаный демон – с барханами. Их можно было заметить, только когда они двигались быстро.

Украшения тоже пропитались магией: браслеты и кольца на руках и ногах позволяли прилипать к стенам и потолкам, наподобие пауков. Их троица все глубже проникала в убежище мужа Ашии.

«Проверь нижние уровни, – приказала она Джарвах, когда барьеры остались позади. – У Асома должен быть свой подземный дворец. Найди его и проберись внутрь, если сумеешь».

«Да, шарум’тинг ка».

Джарвах исчезла, и Ашия с Мичей стали подниматься на жилые этажи. Во дворце было семь уровней по числу Небесных столпов, но наружная лестница достигала только шестого, где вход охранял бдительный кай’шарум, который четко высвечивался в свете Эверама.

Шестой этаж, отведенный для королевской семьи, был хорошо знаком Ашии. Покои здесь имелись и у нее, и у Кадживах. Формально они принадлежали Асому, но муж только раз повидал тамошние подушки.

Дамаджах полагала, что на шестом этаже поселили и ее благословенную мать.

На самый верхний, личный этаж Асома попасть было можно то

ько по внутренней лестнице, и он, несомненно, тоже надежно охранялся.

Когда стражника стало отчетливо видно, молодые женщины прилипли к потолку, где и задержались. Несмотря на то что лицо его было скрыто за белым покрывалом, Ашия узнала своего кузена Иравена, первого сына Избавителя от племени Маджах. Лишенный чина дамаджи Альэвераном, он был разжалован в охранники старшего брата.

Мича отняла одну руку от потолка и знаком изобразила сонное зелье, которое они прихватили с собой. Если смочить им тряпицу и плотно прижать ее к носу и ко рту, то оно лишит сознания даже крупного мужчину, а после пробуждения останутся только смутные воспоминания о последних мгновениях. Мизинец Мичи согнулся, что означало вопрос.

Ашия помотала головой. «Слишком медленно, – ответили пальцы. – Точный удар».

Точный удар, прием школы их мастера шарусака Энкидо, наносился в естественные точки схождения силовых линий – места, где встречаются мышцы, сосуды и нервы. Мишени были малы и постоянно пребывали в движении, каждая – такая же неповторимая, как и ее носитель, но быстрый и точный удар мог временно обездвижить или начисто вырубить противника.

Обе медленно заняли позиции и замерли под потолком аккурат над кузеном. Мича должна была его придержать, Ашия – ударить. Но прежде чем Ашия подала сигнал отцепиться, по ступеням взошли два дама с уставленными едой подносами. Язык тела Иравена показал Ашии, что он узнал их и беспрепятственно пропустит.

Миче не понадобился приказ: как только дверь отворилась, она мгновенно последовала за прошмыгнувшей внутрь Ашией. Они приземлились одинаковыми клубками в разных концах комнаты, а меченые браслеты поглотили звук. Одежды на миг мелькнули, но снова стали невидимыми к моменту, когда юноши направились обратно.

Пол был помечен; шагать полагалось причудливыми зигзагами, иначе прозвучит тревога. Ашия запомнила маршрут юношей, но они с Мичей двинулись вдоль стен, безупречно сливаясь с краской. Достигли внутренней лестницы, которую охраняли два духовных лица с мечеными посохами, здесь най’дама разделились: один пошел дальше по коридору, другой поднимался на седьмой этаж.

«Иди за ним», – показала Ашия на первого. Ее задачей было найти родителей Дамаджах, но она, оказавшись так близко, не могла не взглянуть на вероломного мужа. Она последовала вверх по лестнице за вторым юношей, перемещаясь по потолку быстрее, чем он взбирался по ступеням. Она превратилась в его тень, най’дама миновал стражей и двери, и вот он достиг прихожей, где поставил поднос на стол, постучал в дверь дальнюю и поспешил прочь, притворив за собой ту, что вела в коридор.

Ашия приготовилась прыгнуть, но, когда появился Асом, ее дыхание пресеклось, и она чуть не упустила возможность. За весь их брак видела ли она хоть раз, чтобы Асом открыл самолично? Для этого существовали женщины и слуги.

Затем Асом совершил нечто немыслимое. Шар’дама ка, верховный вождь всей Красии, нагнулся и собственноручно взял поднос. Пока он стоял, отвернувшись, Ашия проскользнула внутрь, мысли ее роились. Может быть, Асом стал затворником после гибели Асукаджи? Затравленной оболочкой человека? Отчасти она надеялась, что так и было. Отголосок суда, который ждет его на Небесах.

– Обед, мое солнце, – позвал Асом, и Ашия моргнула.

Жена и любовник убиты, а он уже подыскал замену? Гнев угрожал лишить ее центра, но она подавила его и устремилась по потолку за мужем в опочивальню. Кого она там застанет? Дама Джамере? Кашива? Какого-то сводного брата Асома?

Последним, кого Ашия ожидала увидеть, был ее брат Асукаджи, которому она сломала шею.

– Я не голоден, – хриплым шепотом произнес Асукаджи. – Унеси это.

Асом поставил поднос у ложа. Асукаджи лежал, распростершись; тело было неподвижно, телесная аура – тускла. Не мертвый, но и не совсем живой.

На уровне шеи картина менялась. Аура вокруг головы была клочковата и горяча, взор сфокусирован, а на лице – буря чувств.

«Он парализован», – с ужасом поняла Ашия. Для воина подобная участь – хуже смерти. Такого она брату не желала даже после того, как он попытался ее задушить. В детстве они были близки, и любовь угасла не полностью.

– Счастье мое, тебе нужно есть, – сказал Асом. – Ты не чувствуешь голода, но он никуда не делся. Без пищи ты умрешь.

– А хоть бы и так, – ответил Асукаджи. – Лучше поесть, полежать, а через час обосрать постель? Я мог умереть с честью, но ты заставляешь меня влачить жалкое существование, быть узником в никчемной оболочке.

Асом уселся на край постели и заключил в ладони вялую кисть Асукаджи:

– Без тебя мне не справиться. Половина моих планов и ухищрений – твоя работа.

– Ты думал иначе, когда сношался с этой хисах! – От собственного рыка голова Асукаджи безвольно катнулась.

Асом поспешно выровнял ее и поцеловал в лоб:

– Она твоя сестра, и ты сам настоял, чтобы она стала моей дживах ка.

У Ашии дернулась щека. Безмолвная, как скала, она задышала глубже.

– Я твоя дживах ка! – надрывно и хрипло выкрикнул Асукаджи. – А она была утробой

чтобы выносить сына, мне этого не дано!

Асом снял с подноса колпак; от миски с жидкой кашей поднялся пар, – очевидно, ничего другого брат проглотить не мог. Асом подул на ложку, как мать, кормящая малое дитя.

– Кузен, нам было нужно завоевать ее доверие. Чтобы она поверила в мою преданность ей и смирение перед матерью. А если я сделал нам второго сына – тем лучше.

Асукаджи плюнул в ложку, когда та очутилась у рта, но плевок не получился, слюна потекла по подбородку.

– Я не дурак, Асом. Ты думал не о планах и сыновьях, когда ее нагибал.

– Какая разница? – Асом взял шелковую салфетку и вытер Асукаджи рот. – Она не могла заменить тебя в моем сердце. Никто этого не может. Если бы не твоя ревность, она была бы ценной дживах ка. Это ты настоял на ее убийстве.

Он принялся сдавливать Асукаджи челюсти, пока зубы не разомкнулись настолько, чтобы просунуть ложку.

– Но ты был не ровня ей, сладкий мой Асукаджи. – Асом протолкнул ему в рот кашу. – Как и Мелан с Асави не были ровней моей матери. Теперь они идут одиноким путем, ты лежишь бревном, а мать захватила половину трона.

Асом начал массировать Асукаджи горло и делал это, пока тот не проглотил еду.

– Скоро вернется Аманвах, чтобы возглавить дама’тинг Каджи; она привезет с собой дживах сен, которая, несомненно, умеет убивать не хуже твоей сестры, и мужа, благословленного Эверамом.

– Чина и хаффита! – прорычал Асукаджи. – Аманвах должна была стать моей, как Ашия – твоей. Таков был наш уговор.

– Хаффит он или нет, а отрицать его власть над алагай невозможно, – сказал Асом. – Что я мог сделать, когда отец отдал ее ему? Как только они вернутся, власть матери возрастет. Мы должны достигнуть равновесия сейчас, пока еще есть время.

Асукаджи перестал сопротивляться и ел в тишине. Асом был нежен и внимателен, он массировал ему горло при каждом глотке, пока миска не опустела.

– Прости, кузен. – У Асукаджи был жалкий вид после того, как Асом стер с его губ последнюю каплю. – Я подвел тебя. Эверам судил меня и счел недостойным.

– Однако ты жив, – ответил Асом. – Мы найдем способ тебя исцелить. Дама уже делают большие успехи, осваивая магию хора. Скоро мы узнаем все тайны дама’тинг. Ты воспрянешь и получишь еще один шанс прославиться.

– Дамаджах может исцелить меня сейчас же, – проскрежетал Асукаджи. – У нас ее родители. Она не посмеет отказать…

– Не стоит недооценивать мою мать и судить о том, чего она не посмеет, – предупредил Асом. – Кто знает, насколько ей в действительности важны эти даль’тинг и хаффит?

– Да уж наверное, меньше… – лицо Асукаджи покраснело от усилий, которых требовала речь, – чем Тикка или Каджи, иначе бы они жили в твоем подземном дворце.

Асом покачал головой:

– Я не рискну разместить их внизу после опытов дама. Взрыв в лаборатории дама Шевали одного най’дама убил, а другого оставил без глаза.

– Лучше бы им чего-то стоить, – прохрипел Асукаджи. – Ты обменял на заложников мой черный тюрбан. Если мы не выкупим на них нашего сына, вернем хотя бы мне руки и ноги.

– Нам нельзя обнаружить перед матерью подобную слабость, – возразил Асом. – Она придумает, как обратить ее против нас. Тюрбан вернется к тебе, когда ты излечишься. Баден считает, что хранит его для Каджи. Он понимает, что это не навсегда.

– Не советую недооценивать Бадена, – прошептал Асукаджи. – Я знаю, как ты обхаживаешь Кашива. Ты с ним глупеешь.

– С Кашивом я справляюсь, – сказал Асом.

– Это меня и тревожит.

– И что с того? – проворчал Асом. – Мы со времен шараджа ходили на праздники к Бадену с маслом на поясах. Ты ложился с Кашивом не реже, чем я.

– Это важно, потому что тогда я мог тебя усладить, – ответил Асукаджи. – Потому что я был твоей дживах ка, первыми ножнами для твоего копья.

– Так оно и осталось.

– Тогда возьми меня.

– Э? – Лицо Асома увяло.

– Сейчас, пока проклятая каша не проскочила насквозь, – взмолился Асукаджи. – Переверни меня на живот и возьми.

– Асукаджи… – воззвал Асом.

– Нет! – Глаза брата заблестели от слез. – Я не могу помешать тебе ложиться с другими, но, клянусь Эверамом, я больше не проглочу ни одной ложки, если ты перестанешь лежать со мной!

Асом сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, затем взял масло и начал готовиться к соитию. Дальнейшего зрелища Ашия не вынесла – она покинула покои, пока ее муж и брат были слишком заняты, чтобы это заметить.

Когда Ашия добралась до лестницы, ее уже ждала Мича – долгожданная возможность отрешиться от мыслей о брате и муже.

«Докладывай», – скомандовали пальцы Ашии.

«Я нашла их, – ответила Мича. – Там стража, но вместе мы могли бы…»

Ашия знаком обозначила Най.

«Наша обязанность – сообщить Дамаджах».

Джарвах присоединилась к ним, едва они спустились.

«Подземный дворец Асома защищен магией хора. Мне не удалось туда проникнуть».

«Не важно, – сказала ей Ашия. – Мы раздобыли сведения, нужные Дамаджах».

Три шарум’тинг проскользнули мимо стражи и покинули крыло Асома.

Глава 11

Чародеи

334?П.?В.

Гнилая дырка Най!

Инэвера собрала кости. Сначала они не предупредили ее о том, что мать попала в беду, а сейчас не порадовали ничем, кроме дурных новостей и невнятного бреда.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь обрести центр, но покой потеряла. Неужели она впала в немилость у Эверама? Как Он мог допустить, чтобы такое случилось с Манвах – достойнейшей женщиной среди живущих? Раньше Он всегда предупреждал ее, если близким грозила опасность.

Но теперь муж был мертв, и кости ей изменили.

Уловив вибрацию в серьге, она откинулась на пятки и встала. Едва Ашия с сестрами по копью проникли в крыло Асома, связь с ними прервалась. Плохой знак. Мелан и Асави выдали Асому и его братьям тайну магии хора, и они, похоже, быстро учились.

– Дамаджах, – прошептала ей в ухо Ашия с другой стороны дворца, – мы нашли их, но это не все. Нам нужно немедленно поговорить.

– Западный проход. – Инэвера уже шла к двери.

Она надела меченые украшения, мешочек с хора зарядила чарами. Когда Мелан с Асави пришли ее убивать, она была слишком самоуверенна, испорчена могуществом жезла. Больше она этой ошибки не повторит.

На ней были непроницаемые одежды из алого шелка с метками, вышитыми электрумной нитью. Если ей будет угодно, то от них, подобных одеянию сестер Эверама по копью, отведут глаза все – и люди, и алагай. На поясе висел кривой кинжал, которым она отворяла кровь для пророчеств. Он не служил оружием, но был острым как бритва – сгодится, если не поможет все прочее.

Шарум’тинг ждали ее в потайном туннеле, который вел в западное крыло. Дамаджах занимала восточное, обращенное к утренней заре, а западное, смотревшее на закат, предназначалось для шар’дама ка.

– Асукаджи жив, – сообщила Ашия.

Инэвера нахмурилась. Еще одно обстоятельство, о котором умолчали кости, хотя она, признаться, их и не спрашивала.

– Ты же сказала, что убила его.

– Я сломала ему шею, – подтвердила Ашия. – Но он цепляется за жизнь, неспособный двигаться, укрытый в покоях Асома. Он хочет, чтобы ты его вылечила в обмен на Манвах, но Асом тебе не доверяет.

– Как и я ему, – ответила Инэвера. – Это ничего не меняет. Мы идем освобождать моих родителей.

Ашия заступила ей путь и, встав на колени, уперлась ладонями в пол:

– Дамаджах не обязательно рисковать лично. Мы преодолели заграждения моего мужа. Эверамовы сестры по копьям могут спасти их сами.

Инэвера покачала головой. В этом отношении кости выразились недвусмысленно.

– Без меня вы погибнете, и миссия провалится.

От этих слов ауры женщин затуманились. Шарум’тинг были лучшими воинами, каких она знала, но гордость их, как и честь, не имела границ.

– Она увенчается успехом, если нас сопроводит Дамаджах? – спросила Ашия.

Инэвера выдохнула:

– Неизвестно.

– Дамаджах, ты должна…

Инэвера осадила ее, хлопнув в ладоши:

– Не говори мне, что я должна делать, шарум. Твой долг – молчать и повиноваться.

Инэвера предоставила сестрам заключить ее в полукруг: Ашия двигалась впереди, Мича и Джарвах – по бокам. Все четверо стремительно и бесшумно скользили по потолку, сливаясь одеждами с плиткой. Они проникли в наружные коридоры и, не замеченные никем, добрались до площадки шестого этажа, где на часах стоял Иравен.

Как и предупредила Ашия, юноша оставался начеку. На нем были непроницаемые доспехи из меченого стекла, которые ярко светились в свете Эверама. Инэвера различила в них и вооружении начинку из демоновых костей – ее хватало, чтобы придать владельцу нечеловеческие силу и скорость.

Инэвера сняла с пояса жезл. Он, изготовленный из плечевой кости князя демонов и заключенный в электрум, мог снести крышу с дворца. Не отклеиваясь от потолка и быстро начертив в воздухе серию меток, она Втянула и оформила заклинание, после чего направила его в ничего не подозревавшего воина.

При отсутствии выбора Ахман простил бы ей убийство сына, но Иравен был последней надеждой вернуть племя Маджах. Заклинание Инэверы погрузит его в глубокий сон без сновидений.

Однако стоило ей применить магию, как метки на доспехах Иравена ярко вспыхнули. Вместо того чтобы отключиться, он встал еще тверже и выставил копье.

– Выходи, прислужник Най! – его взгляд заметался по стенам.

Инэвера не дала ему времени ни обнаружить их с сестрами, ни поднять тревогу: низринувшись сверху, она выросла перед пасынком.

– По-твоему, Дамаджах служит Най?

Глаза Иравена округлились.

– Что ты делаешь в крыле шар’дама ка, не объявив о себе?

– Неужели мать нуждается в разрешении посетить сына? – спросила Инэвера.

Иравен не опустил оружия.

– Посетители не крадутся по потолку и не опутывают чарами стражу. Если у тебя есть дело, так изложи его.

– Ты знаешь мое дело. Маджахи держат в заложницах твою мать, мою сестру-жену Белину, и все-таки ты стоишь здесь, карауля мою.

Иравен остался невозмутим:

– Твои слова, Дамаджах, имели бы больше веса, не держи ты сама в заложницах Тикку.

– Защищать святую мать – мой долг, – ответила Инэвера. – Нельзя, чтобы она угодила в

гущу политических интриг, цель которых – выжить меня саму.

Иравена это не убедило.

– Асом, без сомнения, стремится защитить твою мать от того же.

– Все мы желаем блага нашим матерям, – кивнула Инэвера. – Ступай же к своей, пока ее не вывезли из Дара Эверама.

Аура Иравена заиграла красками. Явился образ Белины, которая, как всякая мать, была связана с сыном бессчетными эмоциональными тяжами.

– Скорее я больше никогда ее не увижу, чем позволю тебе войти, – горестно произнес Иравен. – Мне не освободить ее в одиночку, а Асом не рискнет развязать войну.

– Демонова ссань! – сказала Инэвера. – Вот что Асом тебе внушил.

– Где же тогда поддержка Дамаджах? Почему ты здесь, а не спасаешь свою сестру-жену из дворца Альэверана?

В его ауре зажглась искра. Та, из которой могло разгореться пламя.

– Потому что это твое дело, Иравен асу Ахман ам’Джардир ам’Маджах, – ответила Инэвера. – Разве твой отец отступал перед трудностями, которые не мог разрешить копьем? Дамаджи лишил тебя права первенца, но это не значит, что ты не можешь его отвоевать.

Иравен помедлил. Пламя в нем разгоралось, но осторожно.

– Как?

– Иди к Альэверану. Присягни ему, и он возьмет тебя с собой, когда маджахи покинут Дар Эверама. Добейся славы, и воины будут произносить твое имя благоговейным шепотом. Постепенно они потянутся за тобой.

Над Иравеном соткался новый образ: идеализированная версия себя самого, стоящего гордо, и эта гордость распалялась вкупе с огнем в его сердце.

Но затем он встряхнул головой, отгоняя видение:

– Брат сказал, что слово – твое оружие, Дамаджах.

– Я говорю только правду, – возразила Инэвера. – Я лично вытянула тебя, когда ты возник меж материнских бедер, и предсказала твое будущее раньше, чем перерезали пуповину. Слава еще тебя ждет, если ты в достаточной мере мужчина, чтобы ее завоевать.

– Возможно, – сказал Иравен. – Но я не завоюю славы, если сегодня пренебрегу долгом. Не сомневаюсь, что поблизости затаились твои шарум’тинг, готовые убить меня, если я откажусь, но никакие слова и угрозы не заставят меня покинуть пост.

Сказав это, он ударил оконечностью копья в меченую плитку, которая, как знала Инэвера, оживляла сеть других, покрывавших дверной косяк, и поднимала тревогу.

Она воздела хора-жезл, Вытягивая из меток энергию и не давая им активироваться. Глаза Иравена вновь округлились.

– Ача! – крикнул он. – Нарушители!

Звук должен был разнестись по лестнице, но несколько меток, стремительно начерченных в воздухе, пресекли его с той же легкостью, с какой заглушили и тревожный набат.

Инэвера подступила к нему:

– Чтобы пройти, Иравен, мне не нужны сестры Эверама по копью. В Эведжахе написано: кто ударит дама’тинг или как-нибудь ей помешает, умрет. На что же осудит тебя Эверам, если ты ударишь саму Дамаджах?

Магия, кипевшая в ней, обострила чувства, и Инэвера учуяла пот еще до того, как он выступил на лбу юноши. Ей стало жаль его, разрывавшегося между долгом тем и другим, – еще одна невинная жертва, угодившая в жернова.

Но за дверями находились ее близкие, положение которых становилось опаснее с каждой секундой проволочки.

Инэвера прикрыла глаза:

– Да простит меня Эверам.

Тогда он нанес удар.

Инэвера встретила его во всеоружии и отбила копье согнутой кистью. Она перехватила древко и дернула, одновременно ударив в ответ.

Негнущиеся пластины из меченого стекла в его доспехах были слишком тугоподвижны, чтобы прикрыть болевые точки в основании шеи. Подвижные доспехи могли отвести острие копья, но не блокировать костяшку пальца. Инэвера ударила молниеносно, нарастив силу и быстроту магией хора.

Но Иравен, похоже, знал, куда она метила. Он повернул голову, подставив под удар челюсть. Приняв его и воспользовавшись инерцией, он перекувырнулся; копье описало полукруг, подсекая ей ноги.

Инэвера удивилась, однако не растерялась. Прогнувшись назад, она уперлась ладонями в пол и вторично пнула его в челюсть. Копье пронеслось под ней, и она вновь встала на ноги.

Иравен пошатнулся, но тоже сохранил контроль. Вращая копьем за спиной, он снова ринулся в наступление. Он ярко светился от магии, был скор и силен. Копье в его руках уподобилось перышку. Ашия с сестрами по копью пали на пол, но Инэвера шикнула на них и без оглядки остановила, вскинув ладонь.

Инэвера никогда не выказывала особого уважения к боевому искусству шарумов, но Иравена обучали ее муж и дамаджи Альэверак – два величайших в Красии мастера шарусака. Он действовал оружием и двигался в безупречной слаженности, предоставляя ей слишком мало свободной энергии, которую можно было бы обратить против него самого, когда он отражал опасные ответные удары Инэверы, а остальным предоставлял соскальзывать с доспехов. И все это время он понуждал ее копьем к пинкам и ножным захватам, которые запросто могли его искалечить.

Но как ни был он быстр, Инэвера оказалась проворнее. От одних выпадов и пинков она уклонялась, другие отбивала с минимальным усилием. Поднырнув под копье, когда оно описывало

руг, Инэвера изловчилась и с разворота пнула стража в спину. Иравен качнулся вперед и полетел ничком, подцепленный за лодыжку ее опорной ногой.

На том бы дело и кончилось, но он опять ее удивил, превратив падение в сальто и перенаправив энергию в новое нападение. Инэвера поймала древко его копья, и он, нанеся пяткой толчковый удар в грудь, впечатал ее в косяк.

Тогда Инэвера поняла, что напрасно его щадила, отвечая не магией, а приемами шарусака. От соприкосновения с ее хора косячные плитки зажглись тысячами меток, наполнив площадку светом и объявив тревогу по всему дворцу.

При новом выпаде Иравена Инэвера зарычала, наступила на острие копья, взбежала по древку, ногой обхватила юношу за шею и повергла на пол.

Воин не сдался и продолжил сопротивляться, но Инэвера, принимая сравнительно безобидные удары, начала поражать точки схождения, чтобы прервать энергетические потоки в руках и ногах. Одновременно она перекрыла доступ крови к мозгу.

– Уходи из Дара Эверама с маджахами, – приказала она, когда аура начала темнеть. – Иначе я насажу твою голову на городские ворота.

– Дамаджах, пора бежать. – Ашия помогла ей подняться.

Иравен лежал бесчувственным кулем.

Инэвера оставила ее слова без внимания, изучая текущую через плитки магию. Она начертила в воздухе замысловатые письмена, и метки начали тускнеть, а ее жезл – разгораться. Она указала на неактивную плитку:

– Разбей.

Ашия немедленно расколола ее. Инэвера начертила для Ашии еще две метки, затем воздела жезл и ударной сорвала двери с петель.

– Убейте любого, кто окажется на пути, – приказала она, и шарум’тинг потянулись за короткими заплечными копьями, острия которых, несокрушимые и бритвенно-острые, были сделаны из окованного электрумом меченого стекла.

Как только женщины устремились вперед, в коридор ворвалась стража. Инэвера достала из мешочка с хора горсть черных горошин – заключенных в стекло обломков кости молниевого демона – и бросила в охрану. Посыпались искры, мышцы воинов сковало, и ее телохранительницы посбивали их с ног, как фишки. Копья вспыхнули, и Инэвера поняла, что мужчинам уже не подняться.

Впереди у двери, за которой томились ее родители, собрался отряд кай’шарумов. Позади них стояли два дама с посохами, которые ярко горели в свете Эверама.

Ашия с сестрами метнули в их гущу заточенные стекла, но дама вскинул посох, и сильнейший порыв ветра направил оружие обратно. Бо?льшая часть отскочила от доспехов, но одно вошло в зазор между пластинами на бедре Джарвах. Воительница не издала ни звука, однако Инэвера увидела, как ее аура подернулась рябью, и поняла, что рана серьезная.

Прежде чем женщины достигли стражи, посох воздел второй дама. Тот грубо, но мощно полыхнул огнем. Пламя быстро разбежалось по коридору, зацепив двоих стражников.

Не колеблясь Ашия с сестрами по копью прикрылись мечеными щитами и шагнули в пекло. Метки поглотили демонский огонь, и вот они очутились среди воинов.

Раздался пронзительный крик – это Мича искалечила шарума, поразив его в голень копьем. Брызнула кровь – Ашия пронзила горло кай’шарума своим двойным. Утробный стон – Джарвах сразила следующего, отыскав шов в его стеклянных доспехах.

Стены и ковры уже пылали, но Инэвера не чувствовала жара, благо меченые украшения поглощали энергию. Первый дама наслал на нее очередной шквал ветра, но она разделила поток воздуха мановением жезла, дала струйкам пронестись мимо, вновь собрала их за спиной и швырнула в священнослужителя.

Оба дама подняли посохи, защищаясь; вспыхнувшие метки разделили воздушный поток во многом так же, как сделала Инэвера, но она послала с ветром собственное заклинание. Ударные метки раскололи пол и сбили дама с ног.

Один выронил посох, и Инэвера отшвырнула его пинком. Второй держал свой посох крепко; пальцы, как у флейтиста, перебегали, манипулируя метками. Инэвера воздела жезл, намереваясь убить дама, пока тот не выпустил накапливающуюся энергию.

Но тут распахнулась дверь – и Инэвера увидела мать. Позади Манвах вырос Асом и придержал ее за горло:

– Этого более чем достаточно, матушка.

Инэвера застыла. Хора-жезл грел руку, вдруг сделавшись скользким от пота. Его мощь намного превосходила даже посохи дама, вместе взятые, которые, без сомнения, тоже начинялись демоновыми костями, – ее хватит, чтобы убить всех во дворце.

Но недостаточно для освобождения матери. Асом сдавил ей шею.

– Признаться, я удивлен, что ты заглотила наживку, – проговорил Асом. – Ты правда думала, что это будет так просто?

– Отпусти ее, – сказала Инэвера. – Это твоя бабушка, а не жалкая чинка-рабыня.

– Никто не удосужился нас познакомить, – ответил Асом. – Какое мне дело, если она умрет? Но я отпущу ее, когда ты вернешь мне сына. И настоящую бабушку.

Он искоса рассматривал Ашию. Ее лицо скрывало покрывало, но он, хотя мужем был никудышным, узнал жену безошибочно.

– И мою якобы мертвую суженую.

– Троих заложников за одного? – спросила Инэвера. – Вы, дама, плохо колдуете, но мне казалось, что уж прост

й арифметике в Шарик Хора должны научить.

Асом улыбнулся:

– Наслаждайся преимуществом, матушка, пока можешь. Мелан с Асави научили нас многому из магии хора – хотя и непредумышленно. Мы ежедневно сокращаем разрыв. Магия больше не достояние дама’тинг.

– Это противоречит недвусмысленным заповедям Эведжаха, – напомнила Инэвера. – «Не потерпите чародеев» – так сказал своему народу Каджи.

Асом пожал плечами:

– Теперь я – шар’дама ка, матушка. Пора пересмотреть эти откровения.

– Трупы, которые устилают твой путь к пьедесталу, не делают тебя шар’дама ка, мальчик, – сказала Инэвера. – Честолюбия ради ты предал всю Красию и поставил под угрозу собственно Шарак Ка.

Она пересеклась взглядами с матерью:

– Прости меня, матушка. Первая война должна быть превыше даже семьи.

– Ты моя дочь, – ответила Манвах. – Я буду любить тебя, даже если погасишь солнце.

Аура Асома разожглась гневом. Он мотнул головой, и в коридор вытолкнули Касаада. Тот спотыкался из-за протеза. Позади ухмылялся Кашив, приставивший к горлу ее отца нож. Выставленное предплечье защищала броня, и он позаботился превратить более грузного Касаада в живой щит.

– Начнем с малого, – сказал Асом. – Сдай мою дживах, и немедленно, иначе Кашив вскроет глотку твоему отцу.

Инэверу подмывало вскинуть жезл, но толку будет немного. Сразить Кашива, не причинив вреда отцу, ей удастся не лучше, чем убить Асома и не рискнуть жизнью матери. Она слышала, как приближается подкрепление. Скоро они будут здесь – дама с хора-посохами и много-много шарумов.

– Не надо, дочь моя, – произнес Касаад и судорожно вдохнул, когда Кашив прижал к его шее лезвие. – Избавитель простил меня. Моя душа чиста.

Инэвера взглянула на отцовскую ауру и поняла, что это правда. В бытность шарумом он был пропойцей и трусом, но сейчас готов к смерти и суду Эверама. Дух его взирал на одинокий путь, готовый отправиться по нему ради спасения семьи. Он понимал, что Асом видит в нем обычного хаффита, расходный материал. Истинной ценностью обладала Манвах. Внук никогда ее не убьет.

– Ей никогда не стать чистой после того, что ты сделал с Соли! – Мускулы Кашива напряглись, но Асом простер руку, останавливая его.

– Я пойду, Дамаджах, – сказала Ашия.

Дыша ровно и глубоко, Инэвера покачала головой. Сначала – Шарак Ка. Кости предрекли, что Ашии еще предстоит сыграть свою роль. Касааду же – нет.

– Сын мой, ты уже однажды покушался на жену. Больше не выйдет.

Асом уронил руку, и клинок Кашива, сверкнув, оставил на горле Касаада горячий кровавый росчерк. Инэвера вскрикнула, когда отец рухнул, захлебываясь собственной кровью. Едва Кашив лишился «щита», Инэвера воздела жезл и вышибла из него дух. Воина отшвырнуло по коридору, и он приземлился грудой дымящихся угольев, но черное дело было сделано.

Манвах сдавленно захрипела, когда Асом притянул ее к себе, прикрылся ею и увлек обратно в покои. Его люди сомкнули ряды, отсекая погоню.

– Убейте их! – крикнул Асом, пинком захлопывая дверь.

Инэвера позволила им уйти, радуясь, что Манвах вышла из-под удара. Воздев хора-жезл, другой рукой она обратилась к шарум’тинг:

«Живых не оставлять».

«Глупа же я», – подумала Инэвера, когда они, окровавленные и опаленные, вернулись в ее крыло дворца.

Они собрали немалую жатву, оставив за собой в коридорах Асома шлейф из мертвых шарумов и дама, но это было ничто по сравнению с полчищем, которым командовал сын. Его охрана уже наверняка утроилась. Ловушка сработала, и второго шанса не будет.

Живыми свидетелями случившегося остались только Асом, Манвах и сестры по копью, но провал Инэверы не стал от этого менее вопиющим. Она проявила самонадеянность и доверилась гневу, а не холодной рассудительности костей.

Теперь отец мертв, и мать она тоже навряд ли застанет в живых. Асом получил подтверждение того, о чем уже подозревал, – Ашия выжила.

И что она выиграла взамен?

Ничего.

– Дамаджах, – поклонилась Ашия, когда они вошли в ее личные покои, – можно мне пойти к сыну?

Инэвера бросила взгляд на юную женщину, которой не было и двадцати, и увидела в ней страх. Не за себя – сегодня она была готова умереть, в бою или ради жертвы. Но встреча с мужем породила тревогу за сына. Инэвере был виден образ Асома, нависавший над нею грозным духом. Ашия знала, что он охотно убьет любого мужчину, женщину или ребенка в Красии, чтобы вернуть Каджи.

Инэвера простерла руки, и Ашия оцепенела, а в ауре обозначилось потрясение. Неужели Дамаджах хочет ее обнять?

Но Инэвера прижала ладонь к месту, где одежду рассекло во время их бегства копье шарума. Рана зажила, и все же кисть Инэверы стала мокрой от крови.

Опустившись на колени, она извлекла кости и покатала их в горсти, смачивая в эссенции племянницы.

– Эверам, дарующий свет и жизнь, твои дети нуждаются в наставлении. Как мне защитить твоего достопочтенного сына Каджи асу Асом ам’Джардир ам’Каджи, чтобы он и мать его послужили тебе в Шарак Ка?

Свечение алагай хора усилилось, и она, бросив кости, хладнокровно взгляну

а на замысловатый узор. На расшифровку ушло много времени.

«Она должна искать хаффита через отца ее отца и найти твоего пропавшего кузена».

Инэвера моргнула. То, что Аббану еще предстояло сыграть свою роль, не удивляло, а отсылка Ашии из Дара Эверама вполне могла стать единственным способом уберечь и ее, и Каджи. Отцом отца Ашии был дама Хеват, который некогда отвечал за монастырь и, вероятно, по-прежнему там находился.

Но кузен? Что за кузен?

Она осеклась. Кости сказали: «твоего» кузена, а не Ашии. Возможно, ее собственная кровь подскажет то, что утаила кровь племянницы.

Но кости, как всегда, поставили больше новых вопросов, чем дали ответов.

«Она узнает его по запаху».

– Пока маджахи готовятся к уходу, ты в сутолоке ускользнешь, – сказала Инэвера. – Асом не ждет, что я тебя отошлю. Иди в Водоем Эверама. После поражения Джайана там осталось много вдовствующих матерей. Еще одна не привлечет внимания, и вне столицы никто не узнает ни тебя, ни Каджи.

– А что мне делать там? – спросила Ашия. – Как мне найти хаффита?

– Найди Керана. Наставник теперь правит городом, а его приватиры господствуют на воде – по крайней мере, до весны. Если кто и поможет тебе в поисках его пропавшего господина, то это он. Я буду гадать ежедневно и сообщать тебе, если узнаю что-то еще. Связь через хора-камень в твоей серьге продержится несколько дней. После этого действуй самостоятельно.

– А как быть с пропавшим кузеном?

Инэвера пожала плечами:

– Узнаешь по запаху.

– Этого мало, – сказала Ашия.

– Мы должны довериться Эвераму. Кости выразились ясно. Ты должна найти их, коль скоро имеешь значение для Шарак Ка.

Ашия коснулась лбом пола:

– Как прикажешь, Дамаджах.

Она поднялась и пошла, чтобы проститься с сестрами по копью, которые безмолвно ждали снаружи. Им было известно, что она уходит, но куда и зачем – не узнает никто, кроме них двоих.

– Племянница, – окликнула Инэвера, и Ашия остановилась.

Повернувшись, она встретилась с ней взглядом.

– Знай, что, будь ты мне родной дочерью, я не гордилась бы тобой сильнее. Если чьи-нибудь плечи способны вынести это бремя, которое возложил Эверам, то только твои.

Инэвера распростерла объятия, и ошеломленная Ашия упала в них впервые за свою взрослую жизнь.

Глава 12

Опустошенная

334?П.?В.

Бекка их засекла. – Склонив голову набок, Уонда прислушалась к вибрации встроенного в шлем осколка демоновой кости. – Стела и Кит крадутся по дороге к складу Смитта.

Лиша кивнула. Они всегда приходили, как только пополнялись запасы, даже если Смитт изменял график. Кто-то снабжал их сведениями.

Она надела плащ и перчатки:

– Идем. Вели Бекке и остальным занять крыши и держать пальцы на спусковых крючках. Вон валяется стрела без оперения, а кто-то бездельничает.

– Да, госпожа, – сказала Уонда. – Но они встрепенутся как миленькие, если что, а опереньем я займусь сама. Мы не рискнем вашим здравием.

Лиша сжала мешочек с хора:

– Я тоже.

Бруна внушила ей, что травнице бегать не подобает, но у Лиши были длинные ноги, и шагала она стремительно. Меченые дети быстро передвигаются ночью.

Уонда снова тронула шлем:

– Ага, поняла. – Она повернулась к Лише. – Не шибко спешат. Шествуют себе, как хозяева города.

Лиша поджала губы, глядя на Смитта, который со скрещенными руками стоял перед тяжелыми складскими дверями. Теперь они были помечены и укреплены небьющимся стеклом.

– Постарайся не провоцировать их, – сказала она, становясь рядом.

– Я – их?! – изумился Смитт. – Родные сын и внучка грабят меня каждые две недели, а ты беспокоишься, что я их спровоцирую?!

– Он прав, вообще-то, – заметила Уонда.

– Да, – согласилась Лиша. – Но они пьяные от магии, а нам не нужна потасовка. Мы хотим только поговорить.

– Надеюсь, что они тоже, – сказала Уонда.

В этот миг Стела с дядей вышли из-за угла и остановились как вкопанные при виде встречающих. Оба светились силой, но Стела – ярче. Не так ярко, как Ренна, Арлен Тюк или Джардир, но сильнее, чем кто-либо другой на памяти Лиши. И этого они достигли всего за полгода.

«Моя работа, – повинилась она про себя. – Арлен предупреждал. Заклинал. А я считала себя умнее всех».

Киту хотя бы хватило такта изобразить огорчение. Стела только прыснула.

– По-твоему, это смешно? – осведомился Смитт. – Всю жизнь я обеспечивал вам крышу над головой и сытое брюхо, а вы мне платите грабежом?

– Ой, да ладно тебе, дедуля, – буркнула Стела. – Создатель свидетель – ты не обеднеешь. Мы проливаем в ночи кровь, а ты день ото дня жиреешь.

– Мало ли кто льет ночью кровь, – возразила Уонда. – Это не повод становиться разбойниками.

– Мы никого не трогаем, – сказал Кит. – Всего и берем-то по нескольку мешков и бочонков. Вам будет лучше, если мы начнем голодать?

– Мы привыкли сами зарабатывать себе на хлеб, – ответил Смитт.

– Мы и зарабатываем! – сказала Стела. – И куда больше, чем раньше! Охраняем людей.

– Демоново дерьмо! – ругнулся Смитт. – Вы живете только

ради себя!

– Твой дед прав, – вмешалась Лиша. – Я не для того пометила вам кожу, чтобы вы упивались магией и сношались в моем лесу.

– Нет, ты поманила нас, а потом бросила! – огрызнулась Стела. – Арлен Тюк сказал, что мы все Избавители, а ты хочешь присвоить себе всю власть!

– Эй, не смей так разговаривать с госпожой Лишей! – прорычала Уонда.

– Хорош, Стел. Идем-ка отсюда, – позвал Кит.

Не обращая на него внимания, Стела скрестила руки, расставила ноги и выдержала взгляд Уонды:

– Иначе – что?

Доспехи скрипнули: Уонда сжала кулаки.

– Иначе огребешь, зассыха мелкая.

В ауре Стелы промелькнула картина: тренировка, Уонда кладет ее на лопатки. Девчонке не терпелось отомстить.

– Попробуй, жаба страшная. Ходишь у Лиши в овчарках и считаешь себя особенной? Пора загнать тебя в конуру.

Аура Уонды тоже воспламенилась. Лиша придержала Уонду за плечо.

– Я вас не бросила, – сказала она Стеле. – Явиться в Энджирс мне приказал герцог. Что я могла поделать? Существуют правила, благодаря которым мы поступаем цивилизованно. А ты, похоже, забыла, что это такое.

– А, правила! – бросила та. – Как будто они хоть раз мешали тебе творить что вздумается.

– Все, что я сделала, совершено ради графства Лощины, – сказала Лиша.

– Да неужели? Потому и растишь в своей крепости пустынного демоненка?

Уонда зарычала, и Лише пришлось переложить руку ей на грудь, чтобы удержать на месте.

– Да, в том числе. А лучше, чтобы его войско нагрянуло в Лощину, как в Райзон и Лактон?

Стела расхохоталась:

– Хочешь сказать, что тебе ни капельки не понравилось изображать суку? И ни разу не торкнуло, когда тебя имели?

– Я не обязана перед тобой отчитываться, – ответила Лиша.

– Конечно нет, – подхватила Стела. – Лиша, расперемать ее, Свиток вообще ни перед кем не отчитывается. Уезжает из города на несколько месяцев, а потом возвращается и строит всех, как будто ее произвели в герцогини.

– Хватит, – сказала Лиша. – Пометив вам кожу и выдав оружие, я выдвинула условия. Вы их нарушили, как и законы графства Лощины. Вас заключат под стражу, и вы ответите за свои преступления перед судом.

Стела издала короткий смешок, похожий на лай:

– Какими же силами?

Лиша махнула рукой, и Кит со Стелой оглянулись на лесорубов, которые перекрыли выход из переулка. Они, как велела Лиша, сохраняли дистанцию, но отступить дяде с племянницей было некуда.

Стела криво улыбнулась, вновь повернувшись к Лише:

– Маловато. Вообще насмешка.

Она легко преодолела прыжком разделявшие их тридцать футов.

Но как ни была Стела проворна, Уонда оказалась быстрее. Она встала перед Лишей неколебимая, словно скала, и так ударила Стелу ладонью в грудь, что та, вдруг лишившись воздуха, грянулась оземь.

Татуированная кожа Стелы вспыхнула вместе с гневом, разжегшимся в ауре. Не будучи сильно ранена, Стела завела под себя кисти и оттолкнулась.

Уонда не дала ей оправиться, пнула в живот и заломила руку. Стела взвыла, но все это продлилось не долго – вмешался Кит, который так врезал Уонде по голове древком усиленного хора копья, что лопнул ремень на деревянном шлеме, а сам шлем откатился в сторону.

– Уходим! – крикнул Кит и рывком поставил Стелу на ноги, а лесорубы ринулись в нападение.

Стела сбросила его руку:

– Нет, я сначала припечатаю жабу!

Уонду еще шатало, когда Стела налетела на нее и засветила в челюсть горящим ударными метками кулаком.

Будь Уонда человеком обычным и даже простым лесорубом, ее, скорее всего, убило бы на месте. Но плоть Уонды тоже была помечена, а деревянные доспехи – нашпигованы хора. Правда, Лиша все равно услышала, как хрустнула кость.

Лиша вынула жезл, но Уонда еще не сдалась. Она уклонилась от нового удара, перехватила запястье Стелы и, применив против противницы ее собственную силу, притянула к себе и так заехала по корпусу, что треснули ребра.

Киту сперва не хотелось драться, но теперь, когда забурлила схватка, его аура полыхнула жаром едва ли меньшим, чем у Стелы. Ударом ноги в живот он толкнул подоспевшего лесоруба на женщину, которая мчалась следом, а третьей досталось в лицо. Год назад он был безобидным юношей – невинным и простоватым, но теперь передвигался словно хищник, бил в самое слабое место и не терял врагов из виду, когда его пытались окружить.

Стела была права. Воинов маловато.

Стела и Уонда сражались как демоны, обмениваясь тяжелыми ударами. В угаре битвы они отбросили многие приемы шарусака – остались только грубые пинки, тычки и заломы. Под напором Уонды обе рухнули наземь, и Уонда попыталась взять соперницу в захват, но Стела впечатала в нее локоть, ударная метка вспыхнула. Уонду отбросило на спину, и Стела, напрыгнув, попробовала осуществить обратный захват, но Уонда исхитрилась пинком отшвырнуть противницу.

– Довольно! – крикнула Лиша, вскидывая жезл.

Стела обернулась и двинулась к ней; глаза у нее сверкали, как у подземника.

Лиша привычно начертила в воздухе серию меток – легко, словно расписалась на бумаге. С помощью магии она могла

сразить Стелу намертво, но девушка была не виновата – во всяком случае, не целиком. И Лиша создала Тягу.

Стела закричала, когда из нее вырвало магию. Метки потускнели, а жезл в руках у Лиши разогрелся. Уонда потянулась к ней и с воплем отдернула руку, тоже задетая Тягой.

– Останови Кита! – велела ей Лиша. – Я разберусь!

Но было непохоже, что разберется. Сверкая глазами, Стела кое-как встала и заковыляла к ней. Смитт отступил, когда внучка приблизилась.

– Как ты смеешь! – заорала Лиша. – Ты была ничем! Шныряла мышкой по моей лечебнице! Я дала тебе силу, чтобы выстаивать в ночи, и вот как ты с нею обошлась? Вот чем мне отплатила?

Она добавила в воздух меток, усиливая вытяжку.

И аура Стелы погасла, как свеча. Стела безжизненным кулем повалилась на землю.

– Ночь!

Лишу словно холодной водой окатило. Она перестала Тянуть и подбежала к девушке, будучи вне себя от паники и на взводе от магии. Она не собиралась высасывать так много. Не хотела ее убивать.

Стела была еще теплая, но не дышала, сердце не билось, а аура померкла. Жезл оставался горячим, и Лиша дотронулась им до ключевой метки на груди, отдавая малую толику изъятого.

Метка жадно всосала магию и послала искру по сети других, оплетавших тело Стелы. Девушка вздрогнула, открыла глаза и резко села, судорожно вдохнув, но со стоном вновь повалилась навзничь. Аура была тусклой, но Лиша видела: сердце забилось, Стела выживет.

Тем временем Уонда и лесорубы обездвижили Кита, лишили его оружия и доспехов. Уонда приходила в себя, но челюсть у нее была свернута. Возможно, придется сломать ее заново и поставить как нужно.

– Кит и Стела Тракт, вы арестованы, – объявила Лиша. – Я надеялась, что мне никогда не придется воспользоваться темницами, которые построил граф Тамос, но вы не оставили выбора.

Стела закашлялась, харкая кровью, но улыбаясь:

– Ненадолго. Стая об этом узнает. За нами придут.

– Тогда они поселятся в соседних камерах.

Но Лиша знала, что это будет непросто, если остальные меченые дети тоже питаются мясом демонов.

Положение ухудшится раньше, чем успеет сколько-то выправиться.

– Госпожа, я не вижу во всем этом надобности, – сказала Дарси, когда они с Лишей пили чай, наблюдая за солдатами Лощины, которые вступали в Школу травниц.

Они общались в былом домике Лиши, ныне – здании администрации директора Дарси. Было странно оказаться гостьей в старом жилище.

– Молюсь, чтобы ее не было, – ответила Лиша, – но лагерь меченых детей всего в нескольких милях отсюда. Они очень скоро узнают, что мы посадили Стелу и Кита под замок. Их чувства подогреваются магией, они захотят дать сдачи и не будут разбирать, куда придется удар.

Дарси понимающе взглянула на нее:

– Это не ваша вина, Лиша. Вы же не знали, что так случится.

– Разве? Арлен не велел мне метить плоть. Ночь, он умолял меня не делать этого! Он знал, как это сказывается на рассудке. А я решила, будто он плохо нас знает, но теперь думаю, что это я слабо верила в него. Кому хватит воли… сопротивляться подобной силе?

Дарси вздохнула:

– Мне поначалу отчаянно не понравилась Ренна Тюк, но я ведь ошиблась?

– Пожалуй, но с нею днем и ночью был Арлен Тюк. А у детей нет никого, кроме друг друга. – Лиша отпила чай.

Из кухни вышла Мелни с подносом:

– Пирожков, госпожа?

– Спасибо, дорогуша. – Лиша взяла один. – Пахнут волшебно.

Мелни просияла. Она была красивой молодой женщиной; ее набухшие груди и живот едва умещались в домотканом платье, но никому, кто увидит, как она хозяйничает в доме Дарси, и в голову не придет, что перед ним герцогиня Энджирская, бежавшая из города с подмастерьями Лиши, когда ее муж погиб при нападении красийцев.

– Желаете чего-нибудь еще, госпожа? – спросила она.

– Чай сладковат, – ответила Лиша. – В следующий раз не клади мне сахар.

– Я могу заменить чашку…

– Ничего страшного, дорогуша. Как у тебя дела?

– Замечательно, госпожа. Директор Дарси меня столькому научила!

– Только печь не особенно, – буркнула Дарси, когда Мелни, напевая себе под нос, вылетела из комнаты.

Лиша взглянула на пирожок. Тот пригорел с краев, а в середине был чересчур пышен. Она откусила – так и есть, не пропекся.

– Большинство подмастерьев, которых вы привели, справились на отлично. А эта… – Дарси покачала головой.

– Я видела, как умер ее муж, – сказала Лиша. – У нее никого не осталось, и я пообещала уберечь ее от беды.

Это была правда, хотя и не вся. Если принцесса Милнская Лорейн не родит герцогу Петеру наследника, то преемником станет ребенок, которого вынашивает Мелни.

Лиша знала, что когда-нибудь оба понадобятся ей как орудия политики, и презирала себя за это.

– Спасибо, что приняла ее.

Дарси пожала плечами:

– Девочка не сильно толковая, она все еще учится стряпать и обращаться с метлой, но хорошо шьет, и вид у нее всегда лучезарный. Всем подряд улыбается милой улыбочкой, и все в ней души на чают, особенно пока она в положении.

– А как успехи наших милнских гостей? – спросила Лиша.

– Ско

ее мы у них учимся, а не они у нас, – признала Дарси. – Цеховой мастер Раген и мать Элисса всю неделю читали лекции по меточному ремеслу. – Она покачала головой. – Хотя это не дело – учить человека магии костей.

– Тебе придется привыкнуть, Дарси, – сказала Лиша. – Как мужчины привыкают к копьям в руках у женщин. Олив навела меня на серьезные размышления о путях, которые мы себе выбираем. Почему бы мужчине не стать травником, если у него есть способности и желание?

– Провалиться мне в Недра, если знаю, – вздохнула Дарси. – Это необычно, и все. А дальше мы посвятим их в тайны огня.

– Ты же слышала о сражении при Энджирсе, – напомнила Лиша. – В Милне уже владеют тайнами огня, но все огненосное оружие мира не спасет их в новолуние, если за дело возьмется мозговой демон. Цеховой мастер Раген воспитал Арлена Тюка. Если не доверять ему, то можно проститься со всякой надеждой.

Глава 13

Последняя воля и завещание Арлена Тюка

334?П.?В.

Она рассвирепеет, – предупредила Ренна.

– Ты даже не представляешь, насколько попала в точку, – согласился Арлен. – Но у нее есть такое право.

– Ты, конечно, не хочешь, чтобы я шла с тобой?

Она больше ничего не добавила, но в ее ауре вспыхнул образ страстно обнявшихся Арлена и Лиши. Сейчас, когда они с Арленом стали мужем и женой, Ренна не боялась повторения прошлого, но и забыть его не могла.

– Я скоро вернусь, Рен, – ответил он, – но Лише есть с чего взбеситься, и лучше нам разобраться с глазу на глаз.

– Если дело на том и кончится, – сказала Ренна. – Никто, кроме меня, тебя не отшлепает.

– Вот невезуха.

Подмигнув ей, Арлен сделал глубокий вдох и растаял на выдохе. Демоны называли это состояние промежуточным, когда они существовали только в виде энергии, оказывались во власти течений повсеместной магии и только усилием воли удерживались на месте.

Простерши волю, он отыскал усик тянувшейся из Недр магии, ориентируясь на него, нырнул под землю. Ему открылось много путей, сплетавшихся в сложный лабиринт, но он не замедлил с выбором курса. Он даже за сотни миль улавливал ток великих меток Лощины, которые Втягивали в огромную воронку окрестную магию.

Он позволил ей себя Втягивать, пока не очутился внутри сети, после чего напряг волю и закружил по орбите вокруг центра великой метки – иначе бы его разорвало.

Ему открылось знание, и он вобрал его, усвоил многие события, которые произошли в его отсутствие; одновременно он выделил одну отдельную ауру и помчался к ней со скоростью мысли.

Метки, которыми Лиша окружила графскую цитадель, были сильны, но направлены против демонов и в некоторых случаях – людей. Арлен не был ни демоном, ни человеком; он проскользнул в трещины, невидимый непомеченному глазу. Даже меточным видением удалось бы отследить только прирост внешней магии, притянутой к настенным меткам.

Арлен скользил вдоль них с той же легкостью, что и по великой метке. Он сам научил Лишу меточному ремеслу и лучше всех знал ее почерк. Следуя его извивами, он словно гладил ее и вспоминал их ласки в другой, как казалось, жизни. Он радовался, что рядом нет Ренны. При совместном рассеянии их чувства полностью обнажались.

Он нашел ее в графском кабинете. Арлен материализовался в тени, отдав немного внутренней магии меткам невидимости, вытатуированным на руках и ногах.

Незримый, он Втянул из комнаты каплю внешней магии – Читая. Нет, это больше не кабинет графа. Тамос не появлялся здесь уже месяцы, и Арлену хватило взгляда на ауру Лиши, чтобы понять – графиня теперь она. Власть – и бремя ее – лучились вокруг Лиши, как жар, и образы плясали, словно демоны.

Арлен вспомнил, что нужно дышать, и омылся болью. При всем своем фанфаронстве граф Тамос был хорошим человеком, а таких не хватало всегда. От его гибели мир лучше не стал.

Лиша была не одна. На страже стояла Уонда; из-под закатанных рукавов блузы выглядывали воронцовые метки. Она светилась от силы, и это зрелище захватывало. Арлен повидал тысячи аур, но мало какие из них были так чисты и незамысловаты, как у Уонды Лесоруб.

Но даже это не шло в сравнение с тем, что излучала колыбель. Ребенок Лиши и Джардира горел, словно маленькое солнце. Сглотнув комок, Арлен смахнул слезу.

В помещении были спящие метки тишины. Арлен активировал их, набросав в воздухе другую.

Уловив перемену, Лиша застыла. Ее рука метнулась к поясу, где висел позолоченный жезл из демоновой кости.

Уонда всегда была начеку и взялась за нож:

– Все в порядке, госпожа?

– Проверь дверь, – велела Лиша. – Возьми лук.

– Это незачем, Уонда. – Арлен шагнул из тени.

Лиша в мгновение ока вскочила на ноги, рисуя в воздухе метку против мозгового демона.

– Здесь нет демона, Лиш, – сказал Арлен. – Это я. Честное слово.

– Избавитель. – Уонда упала на колено.

Арлен закатил глаза:

– Уонда Лесоруб, сколько же мне еще раз выбивать из тебя эту дурь, чтобы ты начала прислушиваться?

Пожав плечами, Уонда выпрямилась:

– Наверно, два миллиона.

– Значит, осталась половина.

– Рада свидеться, господин, – сказала Уонда. – Я знала, что вы не умерли.

– Я тоже рад, – ответил Арлен. – Позже я кое-что скажу тебе и еще некоторым. Но сейчас будь любезна встать за дверью и позаботься, чтобы к нам не пожаловал никто непрошеный.

– Да, господин.

Взяв лук и колчан, Уонда направилась к двери.

– Никому ни слова, Уонда, – сказала вдогонку Лиша.

– Да, госпожа. – Уонда закрыла за собой дверь.

– Графиня Свиток, – произнес Арлен, – мне поклониться или?..

Лиша прицепила жезл к поясу и распростерла руки:

– Заткнись и обними меня.

Арлен стиснул ее в объятиях, она ответила тем же. Его окутал ее запах – травы и мыла, сладкий аромат молока и еще тот, который принадлежал только ей. Арлен подавил желание зарыться лицом в ее волосы и вдохнуть, как делал когда-то.

Они расцепились нехотя, но едва хватка ослабла – Лиша оттолкнула его:

– Побери тебя Недра, Арлен Тюк! Ты нас до смерти перепугал! Ты и твои проклятые секретные планы! Ахман тоже жив?

Арлен поскреб в затылке.

– Конечно он жив, Лиша. Я никого не убивал. Ренна же тебе сказала.

– Нет, не сказала, – выплюнула Лиша. – Она заявила, что он не вернется, как и ты.

Она ударила его в грудь. Он не остановил ее, не шевельнулся, не растаял, и ее рука не прошла насквозь.

– Давай, Лиша, выпусти пар. Я знал, что меня ждет.

– И правильно, распотроши тебя Недра! – рыкнула Лиша, но его пассивность немного убавила ее запал.

Чувства могли вновь и вновь бушевать в Лишиной душе, но сердцем правила логика. У нее накопились вопросы, и криком их не задашь.

С другого конца комнаты донеслось хныканье, ребенок заворочался.

– Полюбуйся, что ты натворил, – сказала Лиша. – Я только-только уложила младенца.

– Но орал-то не я.

Лиша пошла к колыбели, однако Арлен оказался быстрее. Он подхватил ребенка, не в силах сдержать улыбку.

Оглянувшись, он увидел испуг в ауре Лиши. Ее ужаснуло чужое прикосновение к младенцу, но она сохранила выдержку и промолчала. Арлен выставил палец, и младенец схватил его, забыл о плаче и уставился на него крохотными глазенками.

Всмотревшись в ауру ребенка пристальнее, он понял, чего боялась Лиша:

– Да, такое не каждый день увидишь.

В ауре Лиши обозначилась настороженность.

– И это все, что ты скажешь?

Арлен оставил вопрос без внимания:

– Как ее зовут?

– Олив.

Арлен увидел парящий над Лишей образ надкушенной оливы с виднеющейся косточкой.

Он рассмеялся:

– У олив есть косточки.

Лиша скрестила на груди руки:

– Моя мать сказала то же самое.

– Хорошее имя, – похвалил Арлен. – Ей понравится.

Настороженность в ауре Лиши сменилась любопытством.

– Почему ты думаешь, что Олив – она?

Сам не зная ответа, Арлен снова посмотрел на ребенка. Он копнул глубже, пропустив через Олив каплю магии, затем впитал ее, Читая оставленный отпечаток. В ее ауре роились образы. Больше, чем он когда-либо видел. Это были не мысли и не воспоминания, для них она слишком мала. Это было то, что лишь могло состояться.

– Не пойму, – произнес он наконец. – Но знаю, что прав. Олив будет откликаться на «она», но помнить, что не является ни тем ни другим.

Ауру Лиши пронзила боль. На глаза навернулись слезы, и она прикрыла рот, сдерживая всхлип.

Качая Олив на одной руке, Арлен другою сдавил плечо Лиши:

– Не имеет значения. Она будет Олив и не втиснется ни в какие рамки. Миру придется к ней привыкнуть.

Лиша сдавленно усмехнулась:

– Мать и это сказала.

– Твоя мамаша на ходу подметки режет, – заметил Арлен. – Олив ждут трудные времена, но она особенная, как и ее родители. Может быть, больше. На свете нет ничего, с чем бы она не справилась.

Лиша взглянула на него еще мокрыми глазами:

– Почем тебе знать?

Арлен оглянулся на образы, мельтешившие вокруг Олив, и пожал плечами:

– Я с некоторых пор вижу. Иногда – мысли, а иногда… что-то другое. Наверно, это похоже на чтение по костям. Знаю не то, что будет, а что может быть. Возможно, всем нам осталось недолго, но если мы прорвемся…

– Где ее отец? – спросила Лиша.

– На страже, пока я здесь не закончу, – ответил Арлен. – Потом уладит собственные дела в Даре Эверама. После этого мы снова уйдем.

– Какие дела? – не отставала она. – На страже чего? Уйдете – куда? Через что вы прорветесь?

Арлен тяжко вздохнул:

– Мы растревожили осиное гнездо, Лиш. Поднимется рой, и это, похоже, моя вина.

Вспышку боли за глазницей он увидел раньше, чем Лиша прижала к виску ладонь.

– Это похоже на речи Арлена Тюка, которого я знаю. – Она направилась к своему креслу. – Чая?

– Да, спасибо.

Олив закрыла глаза, и Арлен осторожно, стараясь ее не разбудить, присел напротив Лиши на топчан. Лиша разлила чай, и он взял чашку свободной рукой. Чай был горек, но удивляться не приходилось. Лиша не экономила сахар – ей просто не приходило в голову, что кто-то его захочет.

Она прищурилась на него, глядя сквозь меченые очки:

– Ночь, Арлен! Если ты хочешь сахара – достаточно попросить.

Он улыбнулся:

– Ты навострилась

читать ауры.

– Для этого не нужно быть мозговым демоном, – ответила Лиша. – Я вижу, как у тебя над головой плавает проклятая сахарница.

– Не торопись с толкованием, пока не разберешься.

Лиша отмахнулась, но Арлен увидел, что она осталась довольна ответом.

– Понимать ли это так, что тебе постоянно хотелось сахара, но ты ни слова не говорил?

Арлен пожал плечами:

– Ты никогда не ставишь его на стол, пока не попросят, а я не люблю пустой суеты. Было время, я пивал вещи и похуже, чем горький чай.

– Ихор? – спросила Лиша, и кровь у Арлена застыла в жилах.

Продолжая прикидываться, будто думает о мелочах, он прозондировал ее ауру. Много ли ей известно?

Выдохнув, он поставил чашку.

– Как ты вычислила?

– Это не я, – ответила Лиша. – Стела Тракт. Сейчас ее заперли в темнице, она сидит в меченой камере, а десятки юнцов, одуревших от магии, едят мясо демонов в Лесу травниц.

– Ночь! – Арлен утопил лицо в ладонях.

– Мог бы мне и сказать, – заметила Лиша. – Мог бы довериться.

– Как поверил, что ты не будешь метить кожу? – спросил Арлен. – Или – тому, что ты прислушаешься и поймешь, насколько опасен избыток магии? Ты видела, каким я был, Лиша. Жил диким зверем, забыв, что такое человечность. Я чуть не бросил вас с Рожером умирать на дороге, и вам повезло, день выдался удачный.

Лиша скрестила на груди руки:

– Но с Ренной все обошлось?

Арлен помрачнел:

– Ренна оставила мне не больше выбора, чем ты, Лиш. Меня окружают несговорчивые женщины.

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Примечания

1

Игра слов: meat – по английски и «мясо», и «мякоть».

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить