Смертная чаша весов
Энн Перри

Уильям Монк #7
Блестящий лондонский адвокат Оливер Рэтбоун совершил крупную ошибку – взялся защищать знатную особу, привлеченную к суду за клевету, причем, похоже, совершенно заслуженно. Ведь его подзащитная обвинила не кого-нибудь, а знаменитую принцессу Гизелу, и не в чем-нибудь, а в убийстве собственного мужа, кронпринца Фридриха! Хотя вся Европа восхищалась историей их великой любви вот уже двенадцать лет, с тех пор как Фридрих из-за женитьбы на Гизеле отрекся от короны у себя на родине и отправился в изгнание…Так что сама мысль о подобном преступлении показалась бы присяжным кощунством. Теперь Рэтбоуну предстоит либо найти доказательства правоты своей подзащитной, либо распрощаться с карьерой. Но на помощь другу приходит инспектор Монк…

Энн Перри

Смертная чаша весов

Посвящается Джейн Мерроу, в знак дружбы

…ты взвешен на весах и найден очень легким…

    Дан. 5:27

Anne Perry

WEIGHED IN THE BALANCE

Copyright © Anne Perry 1996

Перри – царствующая королева викторианского детектива.

    People

Дайте Перри какое-нибудь заковыристое убийство вкупе с постыдным социальным казусом – и она напишет такой викторианский детектив, которому позавидовал бы сам Диккенс.

    The New York Times

Мало кто из создателей детективов в духе Артура Конан Дойля может так красочно воспроизвести атмосферу викторианского Лондона, так точно прорисовать его детали и воссоздать настроение той эпохи, как Перри.

    San Francisco Chronicle

Если вы купили очередную историю от Энн Перри, вы можете смело рассчитывать на то, что она будет превосходна.

    The San Diego Union Tribune

Глава 1

Сэр Оливер Рэтбоун сидел в своих служебных апартаментах на Вер-стрит и с видимым удовлетворением оглядывал кабинет. Этот человек находился в зените своей карьеры. Возможно, он был самым уважаемым адвокатом Англии, и премьер-министр недавно с похвалой отозвался о нем перед ее величеством, которая сочла сэра Оливера достойным рыцарского звания из признательности за успешные деяния в сфере уголовной юриспруденции.

Кабинет юриста был обставлен со вкусом, однако неброско. Разумность и целесообразность преобладали в нем над желанием произвести впечатление на клиента, и при этом необходимым считался комфорт. Помещение за дверью было заполнено клерками, которые читали, считали, листали справочники и оказывали любезный прием тем, кто обращался к ним с разнообразными просьбами.

Рэтбоун почти закончил очередное дело. Он защищал одного почтенного джентльмена, которого, к сожалению, обвиняли в несколько неаккуратном обращении с государственными средствами. Оливер был совершенно уверен в благополучном завершении процесса. Сегодня он превосходно позавтракал в обществе епископа, судьи и одного из заслуженных членов парламента, и наступило время, когда следовало отдать внимание заботам текущего дня.

Однако адвокат едва успел подвинуть к себе папку с бумагами, когда в дверь постучали и в комнату заглянул клерк. На его обычно невозмутимом лице выражалось удивление.

– Сэр Оливер, вас желает видеть по важному и даже, по ее словам, неотложному делу графиня Зора фон Рюстов.

– Тогда введите ее, Симмс, – приказал Рэтбоун.

Он не удивился визиту графини. Посетительница, о которой сообщил ему помощник, была не первой титулованной дамой, которая приходила в его юридическую контору за советом. И конечно, не последней. Адвокат встал.

– Очень хорошо, сэр Оливер.

Симмс попятился и отвернулся, чтобы передать слова начальника кому-то невидимому, и через минуту в комнату быстро вошла женщина. Она шагала чуть враскачку, словно только что слезла с лошади. На ней было черно-зеленое платье с кринолином, но таким маленьким, что он вряд ли заслуживал подобного наименования. Дама была без шляпы, и ее волосы сдерживались в свободном пучке лишь черной сеткой. Перчатки графиня рассеянно держала в руке. Роста она была среднего, с прямыми плечами, и выглядела худощавее, чем следует, чтобы считаться по-женски привлекательной. Но зато лицо ее сразу привлекало внимание. Нос был несколько великоват и длинен, чувственный рот некрасив, а скулы чересчур высоки. Широко расставленные глаза смотрели из-за тяжелых полуопущенных век. Но вот фон Рюстов заговорила. Голос у нее был низким, волнующим, а дикция – великолепной.

– Добрый день, сэр Оливер.

Женщина стояла посредине кабинета совсем неподвижно и даже не оглянулась по сторонам, но сразу устремила на юриста живой, пытливый взгляд.

– Меня преследуют за клевету, – продолжила она. – Мне нужно, чтобы вы выступили в мою защиту.

Еще никогда к Рэтбоуну не обращались так свободно и просто. Если эта дама так же заговорила и с Симмсом, то ничего удивительного, что он был удивлен.

– Да, конечно, мадам, – сказал Оливер галантно. – Не соблаговолите ли сесть и рассказать про ваши обстоятельства? – И он указал на красивое, обитое зеленой кожей кресло напротив письменного стола.

Но посетительница осталась сто

ть.

– Дело очень простое. Принцесса Гизела… вы знаете, кто это?

Она вскинула брови, и теперь Рэтбоун разглядел, что ее замечательные глаза были зелеными.

– Да, вы, конечно, знаете. Это она обвинила меня в том, что я ее оклеветала. Но я в этом неповинна, – заявила Зора фон Рюстов.

Адвокат тоже остался стоять.

– Понимаю. Но что вы такое сказали, о чем она отозвалась как о клевете?

– А то, что она убила своего мужа Фридриха, кронпринца[1 - Кронпринц – в германских монархиях наследник престола.] моей страны, который отказался от трона, чтобы на ней жениться. Он умер этой весной, после несчастного случая во время верховой прогулки, здесь, в Англии.

– Но вы, конечно, этого так прямо не говорили?

Женщина немного вздернула подбородок.

– Я именно так и сказала! Однако по английским законам правда не является клеветой, не так ли?

Рэтбоун пристально смотрел на графиню. Она казалась совершенно спокойной и владеющей собой, но то, что эта дама говорила, не укладывалось ни в какие рамки. Симмсу не надо было впускать ее. Она же явно неуравновешенная особа!

– Мадам, если…

Зора подошла к зеленому креслу и села, рассеянно расправив юбку, чтобы она не смялась. Все это время она не сводила взгляда с лица юриста.

– Разве правдивое высказывание не находится под защитой закона, сэр Оливер? – спросила она.

– Да, это так, – признал Рэтбоун. – Но говорящий должен доказать справедливость своего высказывания. Просто заявить, что это правда, равносильно повторению клеветы, если вы не можете продемонстрировать свою правоту. Но, конечно, это требует того же объема доказательств, как и уголовное дело.

– Объема доказательств? – переспросила графиня. – Есть только правда или только ложь. Каков объем доказательств в данном случае потребуется мне?

Сэр Оливер тоже сел на место и, несколько наклонившись вперед, начал объяснять:

– В науке какая-нибудь теория должна быть доказана, не оставляя на свой счет никаких сомнений, и это достигается демонстрацией того, что все остальные теории несостоятельны. Обвинение в убийстве тоже может быть доказано, несмотря на все разумные сомнения. Но ваше дело – гражданское, и все будет основываться на теории возможности. И присяжные вынесут вердикт в соответствии с теми аргументами, которые им покажутся наиболее убедительными.

– А это хорошо для меня? – напрямик спросила фон Рюстов.

– Нет. Принцессе нетрудно будет убедить присяжных в том, что вы ее оклеветали. Она может доказать, что вы действительно так говорили и что это нанесло ущерб ее репутации. Последнее будет доказать совсем нетрудно.

– И первое тоже, – заметила графиня, слегка улыбнувшись, – я несколько раз говорила это публично. И вся моя защита лишь в том, что я говорю правду.

– Но вы можете это доказать?

– Вопреки всем разумно обоснованным сомнениям? – спросила женщина, широко раскрыв глаза. – Но тут возникает вопрос: что называть разумным? Я лично совершенно убеждена в своей правоте.

Рэтбоун откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и очень учтиво улыбнулся.

– Тогда убедите, пожалуйста, и меня, мадам.

Неожиданно Зора закинула назад голову и расхохоталась. Это был звучный, искрящийся, веселый грудной смех.

– Вы мне определенно нравитесь, сэр Оливер! – воскликнула она, но тут же спохватилась и не без труда взяла себя в руки. – Вы англичанин до мозга костей, но я уверена, что это пойдет только на пользу дела.

– Разумеется, – осторожно ответил юрист.

– Да, разумеется. Все англичане и должны быть англичанами до мозга костей. Вы хотите от меня доказательств, что это Гизела убила Фридриха?

– Если будете настолько добры, – ответил Рэтбоун несколько скованно.

– И тогда вы возьметесь за дело?

– Возможно.

Процесс, конечно, потребует больших денежных затрат, отметил про себя Оливер. Пока же, насколько он мог судить, дело было довольно абсурдным.

– Как вы осторожны, – заметила фон Рюстов слегка насмешливо. – Очень хорошо, начну с самого начала. Полагаю, вы именно этого хотите? Не могу представить себе, что вы начали бы еще как-нибудь. Что касается меня, то я бы начала с конца – тогда все было бы настолько понятнее…

– Начните с конца, если вам угодно, – поспешно ответил адвокат.

– Браво! – Его собеседница одобрительно взмахнула рукой. – Принцесса поняла, что убийство необходимо, и ей почти сразу же представилась возможность – так же зримо и реально, как визитка на серебряном подносе. Ей нужно было только взять ее в руки. Он пострадал во время верховой прогулки и лежал беспомощный.

Голос графини стал тише, и она слегка подалась вперед.

– Никто не знал, как тяжело он болен и сможет ли выздороветь. А Гизела была с ним одна. Она убила его. Вот и всё, – закончила Зора и развела руки в стороны. – Все кончено! – пожала она плечами. – Никто ее не заподозрил, потому что такое невозможно было и представить себе, да никто точно и не знал, насколько тяжело пострадал кронпринц, – и все поверили, что он умер от ушибов. – Графиня надула губы. – Все так естественно

так печально… – Она вздохнула. – Принцесса безутешна. Она в трауре, и вместе с ней скорбит весь мир. Что может быть проще?

Рэтбоун опять воззрился на необыкновенную женщину, сидящую напротив. Да, она определенно некрасива, но в ней чувствуется большая жизненная сила. Даже когда она была спокойна, это все равно ощущалось и притягивало к ней и мысли, и внимание. И тем не менее то, что она говорила, нарушало границы приличия и почти несомненно содержало в себе элемент клеветы, подлежащий осуждению законом.

– Зачем принцессе нужно было так поступать? – скептически спросил сэр Оливер.

– Ах, ну вот, чтобы вы поняли, я и должна вернуться к началу событий! – печально согласилась графиня и, откинувшись назад, поглядела на собеседника взглядом наставницы. – Извините, если я расскажу то, что вам уже известно. Иногда нам кажется, что наши дела столь же интересны другим, как нам самим, хотя, разумеется, это не так. Все же большинство людей в нашем мире знают о романтической истории любви Фридриха и Гизелы, знают, как наш кронпринц влюбился в женщину, которую его семья не хотела признавать, и как он отказался от престолонаследия, не желая предавать любимую женщину.

Рэтбоун кивнул. Эта любовная история завладела в свое время воображением всей Европы. Это был роман века – и именно поэтому обвинение в убийстве, выдвинутое против принцессы, казалось таким абсурдным, таким невероятным… Только хорошее воспитание мешало адвокату перебить фон Рюстов и попросить ее удалиться.

– Вы должны помнить, что наше княжество очень невелико, – продолжала графиня улыбаясь, словно понимала его скептическое настроение и в то же время испытывала нетерпение. Вопреки рассудку она относилась ко всему со страстной предубежденностью. – Оно расположено в самом центре германских земель. – Женщина не отводила взгляда от лица юриста. – Со всех сторон мы окружены протекторатами и принципалитетами. Мы в самом центре волнений. Как почти вся Европа. Однако в отличие от Франции, или Англии, или Австрии, мы стоим перед возможностью объединения, хотим мы этого или нет, чтобы сформировалось одно большое германское государство. Некоторым эта идея очень нравится. – Она поджала губы. – Некоторым – нет.

– А это имеет какое-нибудь отношение к принцессе Гизеле и смерти Фридриха? – перебил ее сэр Оливер. – Вы считаете, что это было политическое убийство?

– Нет, конечно, нет! Как вы можете быть столь наивны? – ответила Зора с утомленным видом.

«А сколько ей лет и какова была ее прошлая жизнь? – подумал вдруг юрист. – Кого она любила, кого ненавидела? Какие дерзновенные мечты лелеяла? Разочаровалась она в них или, наоборот, преуспела в их воплощении?» Фон Рюстов двигалась как молодая женщина, легко и горделиво, и казалось, что ее тело полно жизненных соков. Однако ее голос был уже не юным, а взгляд – слишком знающим, слишком проницательным и уверенным в себе, какого не бывает у людей незрелых.

Рэтбоуна так и подмывало ответить сухо и официально, и он уже знал, что в его голосе прозвучит обида. Однако адвокат все же переменил свое намерение.

– Присяжные тоже будут наивны, мадам, – подчеркнул он, тщательно стараясь сохранять внешне невозмутимый вид. – Вам придется объяснить нам всем, почему принцесса, ради которой принц Фридрих поступился короной и своей страной, после двенадцати лет замужества внезапно убивает своего мужа? Мне кажется, в таком случае она должна была все потерять. Что она могла этим выиграть? Прошу вас представить мне убедительные доводы.

Монотонный шум уличного движения был нарушен криком носильщика.

Насмешливый огонек во взгляде Зоры угас.

– Мы должны снова обратиться к политике, но не потому, что убийство было политическим, – сказала она послушно. – Напротив, у него были исключительно личные мотивы. Гизела – в высшей степени практичная женщина. Вам известно, что женщин-политиков очень мало? Большинство из нас слишком импульсивны и непрактичны. Хотя это еще не преступление. Однако мне придется объяснить вам и политическую подоплеку, иначе вы не поймете, что ей пришлось бы потерять и что – выиграть.

Графиня слегка переменила позу. Даже очень небольшой кринолин, по-видимому, раздражал ее, и она явно предпочла бы обойтись без всех его преимуществ.

– Не хотите ли чаю? – предложил сэр Оливер. – Я могу приказать Симмсу принести чайный поднос.

– Я буду слишком много болтать, и чай остынет, а я питаю отвращение к холодному чаю. Однако благодарю за предложение. У вас прекрасные манеры, такие корректные… Ничто вас не будоражит. Жесткая верхняя губа, чем вы, англичане, так славитесь… Меня это бесит и в то же время завораживает.

Рэтбоун с яростью почувствовал, как краснеет. Но графиня не обратила на это внимания, хотя не могла не заметить его смущения.

– Герцог Карл не очень хорошо себя чувствует, – продолжила она свое повествование. – Он никогда не отличался крепким здоровьем. И, говоря совершенно откровенно, мы все знаем, что он проживет не более двух-трех лет. Так как Фридрих в свое время отказался от трона,

Карлу наследует его младший сын, кронпринц Вальдо, а он не против объединения земель, поскольку видит в этом кое-какие положительные стороны. Борьба же против объединения неминуемо повлечет за собой много неприятностей – вероятность войны, например, которую мы в конце концов проиграем. Единственные люди, которые на этом наживутся, – торговцы оружием и им подобные. – Лицо ее приняло презрительное выражение.

– Но мы говорим о принцессе Гизеле, – вернул ее к теме разговора Рэтбоун.

– Я как раз хотела к ней перейти. Фридрих выступал за независимость, даже если придется воевать. И многие из нас разделяют его мнение, особенно люди, так или иначе близкие ко двору.

– Но не Вальдо? Он ведь должен был многое потерять?

– Люди по-разному представляют себе любовь к своей стране, сэр Оливер, – заявила графиня и внезапно заговорила очень серьезно: – Для некоторых из нас это борьба за независимость, и наш долг отдать свою жизнь за нее, если это потребуется.

Она взглянула прямо в глаза адвокату и стала объяснять дальше:

– Для герцогини Ульрики, жены Карла, это означало определенный образ жизни, способность проявлять самообладание и господство силы воли. Она могла всю жизнь посвящать достижению того, что считает справедливым, а также иметь уверенность, что все остальные поступают в согласии с тем кодексом чести, который она почитает превыше всего.

Фон Рюстов сделала паузу, зорко наблюдая за ответной реакцией собеседника.

– Для Вальдо это означает хлеб на столах у подданных и возможность спать в своих собственных постелях, не опасаясь за свою жизнь, – продолжила она. – Думаю, он хотел бы также, чтобы поданные могли читать и писать, а еще веровать, как они хотят… но это, впрочем, уже чересчур. – В ее зеленых глазах мелькнула непонятная печаль. – Никто не может похвастаться, что имеет все, чего ему хотелось бы. Но мне кажется, что Вальдо гораздо более реально смотрит на вещи. Он не хочет видеть, как все мы тонем, сопротивляясь приливу, который все равно поглотит нас, что бы мы ни делали.

– Ну а Гизела? – спросил сэр Оливер, стремясь вернуть к теме разговора не только ее, но и свои мысли.

– У Гизелы совсем нет патриотических чувств, – сказала графиня, словно выплюнув эти слова, и лицо у нее стало замкнутым и ожесточенным. – Если б она была патриоткой, то никогда бы не стремилась стать герцогиней. Она хотела титул только для себя, а не для блага окружающих, не во имя независимости или, напротив, объединения Германии, не во имя еще какой-нибудь политической или национальной цели. Только для собственного блестящего положения.

– Вы ее не любите, – мягко заключил Рэтбоун.

Зора рассмеялась, и выражение лица у нее резко изменилось. Тем не менее за этим смехом угадывалась беспощадность.

– Я питаю к ней отвращение, но это к делу не относится. И никак не влияет на справедливость того, о чем я говорю, – объявила она.

– Но ведь ваше отношение заставит и присяжных отнестись к вам предвзято.

Женщина немного помолчала. Сэр Оливер ждал. Из конторы не доносилось ни звука, и в кабинете опять стал слышен непрестанный шум уличного движения.

– Вы правы, – согласилась графиня. – Как противно быть вынужденной обсуждать такие несомненные вещи, но я понимаю, что это необходимо.

– Гизела! Вернитесь, пожалуйста, к Гизеле. Почему она могла желать смерти Фридриха и убить его? Не потому ли, что он стоял за независимость, даже ценой войны?

– Нет – и все же опосредованно это связано с политикой.

– Предельно ясно, – сказал адвокат с едва заметным сарказмом. – Пожалуйста, объясните, что вы хотите сказать.

– Но я стараюсь! – Во взгляде фон Рюстов промелькнуло нетерпение. – Есть довольно значительный слой населения, который захочет бороться за независимость. Этим людям нужен вождь, вокруг которого они, может быть, сплотятся.

– Понимаю! Фридрих был перворожденным принцем. Но он отказался от трона и жил в изгнании.

Графиня наклонилась вперед, и лицо ее вспыхнуло от возбуждения.

– Но ведь он мог бы вернуться!

– Мог? – В голосе Оливера опять прозвучало сомнение. – А как насчет Вальдо? И герцогини?

– Вот именно, – ответила Зора, почти торжествуя. – Вальдо стал бы бороться против независимости, но ему нужна не корона, ему нужно избежать войны с Пруссией и любым другим княжеством, которое прежде других захватило бы нас. Герцогиня же объединилась бы с Фридрихом в борьбе за независимость.

– И значит, Гизела тогда смогла бы тоже стать герцогиней после смерти Карла, – подчеркнул Рэтбоун. – Разве вы не сказали, что она хотела именно этого?

Посетительница посмотрела на него сияющими глазами. Они были очень зелеными и сверкали, как бриллианты, но лицо ее выражало подчеркнутую сдержанность.

– Герцогиня не потерпела бы присутствия Гизелы в стране. Если бы Фридрих вернулся в страну, то вернулся бы один! Рольф Лансдорф, брат герцогини и чрезвычайно могущественный человек, тоже был сторонником возвращения Фридриха. По его мнению, Вальдо – человек слабый, он может привести страну к крушению, но и Роль

никогда не согласился бы на возвращение Гизелы.

– Фридрих вернулся бы без Гизелы ради благополучия страны? – по-прежнему с сомнением спросил юрист. – Он ведь однажды бросил страну ради Гизелы? Мог бы он поступить таким же образом снова, вот в чем вопрос…

Дама пристально поглядела на Рэтбоуна. Лицо у нее было необыкновенным – так много в нем было убежденности, чувства и силы воли. Когда графиня говорила о Гизеле, оно становилось некрасивым, нос ее казался слишком большим и длинным, а глаза – чересчур далеко расставленными, но если разговор заходил о родине, о любви и о долге, она становилась прекрасной. В сравнении с нею все другие женщины казались себялюбивыми и пресными. Рэтбоун не слышал уличного шума за окном, стука копыт и восклицаний торговцев, не замечал, как солнце светит в окно, не думал, что за дверью его кабинета присутствуют Симмс и другие… Он думал сейчас только о маленьком немецком государстве, о борьбе за власть, за существование, о любви и ненависти в семье герцога и о страсти, которая сжигала сидевшую перед ним женщину, делая ее более волнующей и такой до самых глубин существа живой и трепетной. Адвокат не мог вспомнить другой подобной женщины и почувствовал, что кровь в его жилах потекла быстрее, отзываясь на ее внутренний жар.

– Мог бы Фридрих снова поступить подобным же образом? – спросил Рэтбоун еще раз.

По лицу Зоры скользнуло странное выражение – это одновременно была боль, жалость и почти что сконфуженность. В первый раз за все время беседы она отвела взгляд, словно не хотела дать собеседнику проникнуть в ее затаенные чувства.

– Фридрих всегда верил в глубине души, что однажды страна призовет его обратно, и, когда настанет время, она примет и Гизелу, – сказала Зора. – И оценит ее по достоинству – как он сам ее оценивал, конечно, а не за то, что она представляет собой на самом деле! Он жил этой мечтой. Он обещал ей, что когда-нибудь эта мечта осуществится. И каждый год он повторял ей это снова.

Графиня опять посмотрела Рэтбоуну прямо в глаза.

– Это ответ на ваш вопрос. Фридрих не представлял себе возвращения, предав свое служение Гизеле. Он рассчитывал вернуться в Фельцбург с триумфом и рука об руку с ней. Но она неглупая женщина. Она знала, что этого не будет никогда. Он вернется, а ей откажут во въезде, и она претерпит публичное унижение. Фридрих будет удивлен, взволнован, сбит с толку, но Рольф Лансдорф и герцогиня позаботятся о том, чтобы он не отказался от трона во второй раз.

– Вы уверены, что так бы все и произошло? – тихо спросил Оливер.

– Ну, мы никогда этого уже не узнаем, не так ли? – отозвалась Зора со странной холодной улыбкой. – Фридрих мертв.

Ее слова неожиданно потрясли юриста. Теперь убийство уже не казалось ему столь бессмысленным и невозможным. Люди убивают по неизмеримо менее важным причинам.

– Понимаю, – ответил он очень серьезно. – Это очень сильный аргумент, за который присяжные – а это обыкновенные люди с улицы – просто ухватятся. – Адвокат сложил ладони треугольником и облокотился на стол. – Но скажите, почему присяжные, поверив, что имело место убийство, должны заподозрить в нем злосчастную вдову, а не какого-нибудь последователя кронпринца или другого влиятельного немецкого деятеля, верящего в объединение Германии? Ведь у них тоже для этого были сильнейшие побудительные мотивы? За корону или при ее утрате совершалось и совершается бесчисленное количество убийств! Неужели Гизела скорее пошла бы на убийство, чем на необратимую, в случае смерти Фридриха, потерю трона?

Сильными тонкими пальцами графиня ухватилась за ручки кресла и наклонилась вперед. Лицо у нее напряглось.

– Да, – сказала она непоколебимо. – Ей нет никакого дела до страны или кого-нибудь из нас. Если б Фридрих вернулся, он бы отказался от Гизелы. По собственной ли воле или из-за постороннего вмешательства этого мир никогда не узнал бы, да и не стал бы никто интересоваться причиной… Но тогда мечта была бы утрачена, великая легенда любви разрушена. Гизела стала бы жалкой, даже смешной фигурой, женщиной уже не первой молодости, которую бросили после двенадцати лет брака.

Лицо фон Рюстов обострилось, а голос охрип.

– Напротив, теперь, когда он мертв, она снова героиня великой семейной драмы. Она в центре всеобщего восхищения и зависти. В ней есть некая тайна, некая притягательность. И пока она сохраняет приличия, Гизела вольна расточать благосклонность своим воздыхателям. Она окутана очарованием, как одна из величайших персон в мировой истории любви; о ней будут слагать песни, о ней будут рассказывать предания… И какая бы женщина в глубине души не позавидовала такой судьбе? Это же род бессмертия! И главное – то, что ее стали бы вспоминать с почтением, реверансами, и никто бы над ней уже не смеялся. А кроме того, – неожиданно свернула на другую тему графиня, – она обладает теперь его личным состоянием.

– Понимаю.

Вопреки самому себе Рэтбоун поддался ее убежденности. Теперь фон Рюстов всецело завладела его вниманием, мыслями и чувствами. Он не мог не

оображать себе страсти, которые сначала двигали поступками кронпринца, не представлять его всепоглощающую любовь к женщине, такую непреодолимую, что он пожертвовал ради нее и страной, и короной. Что же это за женщина? Какой необыкновенной личностной силой и только ей свойственным очарованием она обладает, если смогла возбудить к себе такую любовь?

Была ли она похожа на Зору фон Рюстов, исполнена такой же искрометной энергии, возбудившей во Фридрихе мечты и неутолимые желания, о которых он ранее и не подозревал? Могла ли она вселить в него жизнеспособность и силы, заставить его поверить в себя, увидела ли в его возбужденном взгляде все, чем он мог стать? Сколько ночей провел Фридрих без сна, разрываясь между долгом и плотским желанием? И как он, наверное, все время сравнивал жизнь, отданную двору – эти ежедневные, бесконечные формальности, пустоту, неизменно и непременно окружающую властителя, одиночество в разлуке с любимой женщиной, – и жизнь в изгнании, но в постоянном обществе несравненной, необыкновенной возлюбленной? Они бы старели вместе, в отрыве от семьи и страны, однако одиночество им не грозило. Разве только его мучило бы чувство вины… Интересно, ощущал он себя виновным за то, что выбрал путь желания, а не долга?

И женщина… Перед каким выбором стояла она? Или все это для нее было просто полем битвы, которую она должна была либо выиграть, либо проиграть, потеряв все? Может быть, Зора была права и Гизела больше всего на свете хотела стать герцогиней? И проиграла? Или она только любила, любила этого мужчину и была готова к тому, что страна всегда будет считать ее злодейкой, пока сама она имеет возможность любить и быть со своим мужем? Не относилась ли она к числу женщин, чья жизнь кончается в горе вместе с утратой единственного любимого мужчины? Или же то, что случилось, – творение ее собственных рук, и его смерть представлялась ей единственной альтернативой измене, отчего она стала бы притчей во языцех, когда у всех на глазах закончился бы величайший роман в кругу коронованных особ, и закончился не величественной трагедией смерти, а фарсовым положением брошенной жены?

– Так вы возьметесь за мое дело? – спросила спустя несколько минут фон Рюстов.

– Может быть, – ответил Рэтбоун осторожно, хотя и чувствовал возбуждение при мысли о такой возможности, горячившей ему кровь сознанием опасности, а это ощущение, должен был он признать, всегда его волновало. – Вы меня убедили в том, что у нее мог быть повод для убийства, но не в том, что она является убийцей. – Он понимал, что должен казаться спокойным, и говорил ровным голосом. – И каким вы располагаете доказательством, что Фридрих действительно хотел вернуться, даже при условии, предъявленном герцогиней Ульрикой, оставить Гизелу?

Зора закусила губу. По ее лицу мелькнуло гневное выражение, но затем графиня рассмеялась.

– Никаких документов у меня нет, – согласилась она, – но в конце весны Рольф Лансдорф был на званом вечере в загородной усадьбе лорда и леди Уэллборо. Там были принц Фридрих и принцесса Гизела – так же, как и я, – и Рольф часто разговаривал с Фридрихом. И нет ничего невозможного в том, что принц мог получить подобное предложение. Мы, конечно, никогда не узнаем, как поступил бы этот человек, будь он жив. Однако он мертв. Неужели этого для вас недостаточно?

– Чтобы подозревать – да. – Рэтбоун подался вперед. – Но это еще ничего не доказывает. А кто еще был на приеме у Уэллборо? Что там происходило? Дайте мне подробности, свидетельства, а не эмоции.

Посетительница долго и отчужденно глядела на него, а потом ее губы тронула печальная и насмешливая улыбка.

– Лорд Уэллборо производит и продает оружие. И война – любая война, повсюду, за исключением Англии, – весьма его устроила бы.

Рэтбоун моргнул.

– Вы требуете реального подхода к событиям, – напомнила его собеседница, – но разве то, что я вам рассказала, относится к категории эмоций? Это вы несколько эмоционально относитесь к делу, сэр Оливер. – И в ее глазах мелькнул неприкрытый сарказм.

Адвокату не хотелось рассказывать графине, какое он вдруг испытал отвращение. Уэллборо являлся англичанином, и Рэтбоуну было невыразимо стыдно, что кто-то из его соотечественников может с радостью наживаться на убийстве людей, только бы это ничем не угрожало ему самому. При этом лорд Уэллборо пускал в ход всевозможные выспренные аргументы насчет необходимости и неизбежности, выборе и свободе, но Оливер все равно находил подобный способ обогащения отталкивающим. Однако он не мог сказать об этом сидящей перед ним экстравагантной немецкой графине.

– Я вел с вами беседу с позиции присяжных, – сказал он сдержанно. – А теперь я снова консультант суда ее величества. Пожалуйста, назовите мне приглашенных на тот вечер.

Графиня немного успокоилась.

– Да, конечно. Там был граф Лансдорф, но я уже о нем упоминала. Рольф – брат герцогини и чрезвычайно могущественный человек. Он весьма сильно презирает принца Вальдо, считая его слабовольным, и предпочитал, чтобы вернулся Фридрих, – е

тественно, без Гизелы. Хотя не знаю, из личных ли побуждений он был против нее или потому, что ее возвращение не потерпела бы Ульрика. Она ведь герцогиня…

– Или этого не потерпел бы герцог? – уточнил юрист.

Вопрос показался Зоре очень забавным, и она едва не рассмеялась.

– Полагаю, сэр Оливер, герцог уже давно не противоречит желаниям своей жены. Она умнее его, а он достаточно умен, чтобы это понимать. А кроме того, он слишком болен, чтобы с чем-то не соглашаться или бороться. Но я хотела подчеркнуть сейчас, что Рольф не королевских кровей. И как бы он ни был близок к монархам, в мире всегда будет разница между коронованной головой и той, что без короны. При наличии воли и когда начинается реальная борьба, Ульрика всегда имеет шанс победить, а Рольф слишком горд, чтобы рискнуть начать войну, которую он может проиграть.

– Она так сильно ненавидит Гизелу?

Адвокату было трудно это представить. Должна быть очень глубоко укорененная причина, чтобы две женщины так ненавидели друг друга и одна запретила другой возвращаться в родную страну, даже если это помогло бы делу независимости.

– Да, герцогиня именно так и ненавидит Гизелу, – ответила графиня, – но мне кажется, вы не вполне поняли меня. Она не верила, что Гизела способна помочь Фридриху отстоять независимость. Герцогиня – не дура и не такая женщина, которая может поставить личные чувства выше долга. Теперь я понятно объяснила? Или вы по-прежнему сомневаетесь?

Рэтбоун слегка переменил позу. Почему-то он чувствовал непривычное смущение в обществе этой женщины.

– Я поверю всему только при определенных условиях, мадам. Мне кажется, в ваших словах содержится противоречие. Тем не менее продолжайте. Кто еще присутствовал на том званом вечере, кроме принца Фридриха и принцессы Гизелы, а также графа Лансдорфа и, разумеется, вас?

– Был еще граф Клаус фон Зейдлиц со своей женой Эвелиной, – продолжила фон Рюстов перечислять гостей.

– А какова его политическая позиция?

– Он был против возвращения Фридриха. Мне кажется, Зейдлиц еще не определил свою позицию насчет объединения, но он не верил, что Фридрих снова может поднять наследственную корону без большого недовольства в стране и, возможно, разделения общества, а это пошло бы на пользу только нашим врагам.

– Он был прав? Это действительно могло бы привести к гражданской войне?

– И к еще большим военным заказам лорду Уэллборо? – быстро добавила Зора. – Не знаю. Но мне кажется, более вероятны в таком случае были бы внутренний раздор и отсутствие воли к действию.

– А его жена? К чему и к кому она привержена?

– Только к хорошей и удобной жизни.

Это было грубо, и лицо у графини ожесточилось.

– Понимаю, – кивнул Оливер. – А еще кто был?

– Баронесса Бригитта фон Арльсбах. Герцогиня именно на ней остановила свой выбор для Фридриха до того, как он от всего отказался ради Гизелы.

– Баронесса любила его?

Фон Рюстов как будто удивилась.

– Не думаю. Хотя она так и не вышла ни за кого после этого.

– А каковы ее привязанности и связи? И если б Фридрих расстался с Гизелой, он мог бы со временем на ней жениться и баронесса стала бы герцогиней?

Подобная мысль тоже позабавила Зору, но на этот раз в ее смехе не ощущалось горечи.

– Да. Полагаю, что так и случилось бы, если б он был жив и вернулся домой, а Бригитта сочла своим долгом выйти за него замуж. Она могла бы поступить так в интересах укрепления династии. Хотя, с политической точки зрения, Фридрих, наверное, счел бы целесообразным жениться на более молодой женщине, чтобы произвести на свет наследника. Ведь трон должен быть унаследован. А Бригитта сейчас ближе к сорока, чем к тридцати. Стара для первого ребенка. Однако в стране она очень популярна, все ею восхищаются…

– А с Гизелой у Фридриха не было детей?

– Нет. И Вальдо их тоже не имеет.

– Вальдо женат?

– О да, на принцессе Гертруде. Хотелось бы сказать, что она мне не нравится, но я этого не могу.

И графиня рассмеялась; впрочем, во многом это был смех над самой собой.

– Эта женщина соединяет в себе все, что я ненавижу или нахожу непроходимо скучным, – объяснила фон Рюстов. – Она очень привязана к домашнему очагу, покорна, и у нее ровный, приятный характер. Ее наряды всегда ей к лицу, и она кажется красивой. Кроме того, она со всеми любезна. И всегда точно знает, как надо поступать и что сказать, – и делает именно то, что нужно.

Адвоката такое мнение позабавило.

– И вы все это считаете скучным?

– Невероятно. Спросите любую женщину, сэр Оливер! Если она будет честна, то скажет, что такое существо – это просто вызов людям обыкновенным.

Рэтбоун сразу же подумал об Эстер Лэттерли, независимой, несговорчивой и определенно вспыльчивой, когда она распознает в ближних глупость, жестокость, трусость или лицемерие. Он не мог представить ее покорной по отношению к кому бы то ни было. Эстер должна была казаться просто кошмарной женщиной военным чинам, когда работала в госпиталях. Тем не менее юрист поймал себя на том, что улыбается при одной т

лько мысли об этой женщине. Она, наверное, согласилась бы с Зорой.

– Вы сейчас подумали о ком-то, кого любите, – прервала его мысли фон Рюстов, и Оливер опять почувствовал, что краснеет.

– Так скажите же, почему, несмотря ни на что, Гертруда вам все-таки нравится? – с некоторой поспешностью откликнулся он.

Графиня весело рассмеялась при виде его смущения.

– А потому, что у нее превосходное чувство юмора. Вот и всё. И еще одно: очень трудно не любить кого-то, кому ты нравишься и кто понимает, что жизнь абсурдна, однако получает от нее удовольствие.

Рэтбоун вынужден был согласиться с Зорой, хотя ему и не слишком этого хотелось. Все это волновало его, лишало равновесия, и он снова вернулся к вопросу, на который его собеседница пока не ответила:

– А чего желает сама Бригитта? Есть ли у нее привязанности, обязательства? Хочет ли эта дама независимости или она сторонница объединения? Желает ли она стать герцогиней? Хм… может быть, я задал вам глупый вопрос?

– Нет, совсем не глупый. Не думаю, что Бригитта мечтала бы стать герцогиней, но она согласилась бы, считая это своим долгом, – ответила Зора, и смешливости ее как не бывало. – Из общественных побуждений она бы желала, чтобы Фридрих вернулся и возглавил борьбу за независимость. Из личных же мотивов Бригитта, наверное, предпочла бы, чтобы он оставался в изгнании. Это избавило бы ее от унизительной необходимости выйти за него замуж, в случае если б страна желала этого брака.

– Унизительной? – Адвокату было непонятно такое отношение. – Каким образом замужество с герцогом, при том, что этого еще и желает любящая вас страна, может быть унизительным?

– Да все очень просто! – резко возразила графиня, и в ее взгляде явно промелькнуло презрение к его непонятливости. – Ни одна стоящая женщина не захочет выйти замуж за человека, который публично отрекся от трона и своей страны ради другой! А вы захотели бы жениться на той, кто широко известен из-за своей романтической любви, героем которой не являетесь вы сами?

Рэтбоун почувствовал, что попал впросак. Он вдруг понял, что ему недостает проницательности. Оливер словно заглянул во внезапно разверзшуюся у его ног пропасть. Мужчина, по его мнению, мог желать власти, блестящего общественного положения и всеобщего признания, но женщине требовалась или любовь, или, если жизнь ей в этом отказывает, хотя бы видимость любви. Юрист хорошо знал немногих женщин, но полагал при этом, что о прекрасном поле вообще он знает достаточно, практически все. У него было много процессов, по которым проходили женщины, самые дурные или беззащитные перед злом, страстные или хладнокровные, невинные или расчетливые, умные или недальновидные, а порой неправдоподобно глупые. И все же он иногда не понимал Эстер.

– Вы можете себе представить, как некто вступает в интимные отношения, исполняя свой долг? – беспощадно продолжала Зора. – Меня бы от этого стошнило! Ведь это все равно что лечь в постель с трупом.

– Пожалуйста! – яростно запротестовал Рэтбоун. Сидящая перед ним дама могла быть деликатна в своих понятиях и словах, как прикосновение бабочки, а спустя мгновение груба до отвращения, и это выбивало адвоката из колеи. – Я понимаю ваши доводы, мадам. Иллюстраций не требуется, – заговорил он тише, не без труда пытаясь взять себя в руки. Нет, он не должен показывать ей, насколько она его раздражает. – Больше, кроме названных, никто не присутствовал на этом злосчастном приеме?

Графиня вздохнула.

– Был еще Стефан фон Эмден, он происходит из старинной семьи. А также Флорент Барберини. Его мать – дальняя родственница герцога, а отец – венецианец. И вам незачем спрашивать меня об их взглядах, потому что мне это неизвестно. Но Стефан мне очень близкий друг и сможет оказать вам помощь в моем деле. Он уже пообещал.

– Хорошо, – отрывисто сказал Рэтбоун, – потому что, поверьте, вам потребуются все ваши друзья и вся помощь, которую они могут оказать!

Женщина заметила, что он обижен.

– Извините, – сказала она серьезно, и взгляд ее стал мягким и печальным. Графиня явно раскаивалась. – Я была слишком прямолинейна, да? Но я только хотела, чтобы вы все как следует поняли… Да нет, это неправда! – Она сердито что-то проворчала про себя, а потом вдруг призналась: – Я просто вне себя от ярости, когда думаю, что они решили учинить над Бригиттой, и хочу, чтобы вы отказались от своего мужского самодовольства и тоже поняли суть происходящего. Вы мне нравитесь, сэр Оливер. У вас есть своеобразный апломб и чисто английская ледяная холодность, и это в вас самое привлекательное. – И Зора вдруг неожиданно лучезарно улыбнулась.

Рэтбоун чуть слышно выругался. Он ненавидел такую откровенную лесть и еще больше ненавидел острое ощущение удовольствия, которое она ему доставляла.

– Вы хотите знать, как все произошло? – спросила графиня невозмутимо, несколько отодвигаясь на сиденье кресла. – Это случилось на третий день после того, как все собрались. Мы отправились на верховую прогулку, надо сказать, довольно трудную. Мы скакали в пол

х и, пуская коней галопом, брали, как барьеры, живые изгороди. Лошадь Фридриха упала, и он вылетел из седла. – Лицо фон Рюстов выразило печаль. – Он скверно приземлился. Его лошадь снова как-то ухитрилась встать, а нога Фридриха застряла в железном стремени. Лошадь протащила его несколько ярдов по земле, прежде чем мы смогли ее поймать и освободили его.

– Гизела при этом была? – перебил посетительницу Оливер.

– Нет, она старается избегать верховых прогулок и ездит только шагом в каком-нибудь фешенебельном парке или на параде. Она интересуется искусством и всем искусственным, а не природой. Все ее начинания имеют очень серьезную цель и социальный, а не естественный характер.

Если Зора старалась подавить презрение в голосе, то ей это явно не удалось.

– Значит, она не могла подстроить это несчастное происшествие? – уточнил юрист.

– Нет, насколько мне известно, это был несчастный случай, никто ничего не подстраивал.

– И вы отвезли Фридриха домой?

– Да, другого выбора не было.

– Он был в сознании?

– Конечно, а почему вы спрашиваете?

– Не знаю точно. Он мог потерять сознание, например, от сильной боли.

Теперь лицо фон Рюстов выражало неподдельное восхищение.

– Фридрих мог совершать глупости, но никогда не страдал недостатком физического мужества. Он переносил боль очень достойно, – заявила она.

– Вы, конечно, сразу же вызвали врача?

– Естественно. И прежде чем вы спросили, сразу отвечу, что Гизела чуть с ума не сошла от беспокойства.

Слабая улыбка показалась на губах женщины.

– И она ни на минуту не оставляла его одного, – продолжила она рассказывать. – Но в этом не было ничего необычного. Они вообще редко расставались; почти всегда, в каждый момент жизни были вместе. И по-видимому, он хотел этого так же сильно, как и она. Конечно, никто не может не отдать ей должного, как самой усердной и внимательной сиделке.

Рэтбоун тоже улыбнулся собеседнице.

– Ну, если даже вы не можете этого отрицать, то сомневаюсь, что смог кто-либо другой.

Фон Рюстов изящно подняла палец:

– Браво, сэр Оливер!

– Ну и как же она его убила?

– Разумеется, отравила! – Графиня удивленно вскинула брови, как будто ответ не был ясен с самого начала. – А вы вообразили, будто она взяла пистолет из оружейной комнаты и застрелила его? Да она не знает, как зарядить оружие! И вряд ли ей известно, с какого конца стреляют пистолеты. – В ее голосе снова прозвучало презрение. – Ну и доктор Галлахер, хотя он болван, но не настолько, чтобы не заметить пулевое отверстие в теле человека, который предположительно умер от падения с лошади, – добавила она.

– Доктора умудрялись не замечать, что у мертвого сломан шейный позвонок, – заявил в свое оправдание Рэтбоун. – Или что человек задохнулся, притом что он был болен и никто не ожидал скорого выздоровления.

Зора скорчила гримасу.

– Да, наверное. Не могу себе представить, как Гизела его душит; и, разумеется, она не знала, какой шейный позвонок надо сломать. И вообще, это штучки настоящего убийцы.

– Поэтому вы сделали вывод, что она его отравила? – тихо спросил юрист, сделав вид, что не замечает ее высказываний о способах действия настоящих убийц.

Зора осеклась и в упор поглядела на него сверкающими, как бриллианты, глазами.

– Вы поразительно проницательны, сэр Оливер! – согласилась она язвительно. – Да, я сделала именно такой вывод. Да, у меня нет документов, подтверждающих это. Если б они у меня были, я не обвинила бы ее публично, а просто обратилась в полицию. Ей бы предъявили обвинение, и ничего, что теперь необходимо сделать, не понадобилось бы.

– А почему это необходимо? – напрямик спросил Рэтбоун.

– В интересах справедливости? – Фон Рюстов немного склонила набок голову, словно действительно задав вопрос.

– Нет! – отрезал ее собеседник.

– О! Вы не верите, что я могла бы сделать это во имя справедливости?

– Нет, не верю.

Графиня вздохнула.

– Вы совершенно правы – я бы все предоставила на усмотрение Бога или дьявола, если у них найдется для этого время.

– Так почему же, мадам? – настаивал адвокат. – Вы же поступили так с большим риском для себя. Если не сможете обосновать ваше заявление – вы погибли, не только с финансовой, но и с общественной точки зрения. Вам, может быть, даже угрожает уголовное преследование за клевету. Вы сделали очень серьезное утверждение и широко его распространили.

– Да, но вряд ли есть смысл делать такое заявление втихомолку и частным образом, – съязвила женщина, широко раскрыв глаза.

– И все же, зачем вы вообще его сделали?

– Для того, чтобы заставить ее защищаться, конечно. Неужели это не очевидно?

– Но это вам придется защищаться. Это вы обвиняемая.

– На взгляд закона – да, но я ее тоже обвинила, и, чтобы остаться невинной в глазах мира, она должна будет доказать, что я лгунья.

Зора, по-видимому, считала, что ничего разумнее нельзя и придумать и что это должно быть ясно всякому.

– Нет, Гизеле ничего этого не потребуется, – возразил Рэтбоун. – Ей просто надо

оказать, что вы все это измыслили и что сказанное нанесло ущерб ее репутации. Бремя необходимости доказать свою правоту лежит на вас. Если вы оставите хоть малейшее сомнение, Гизела выиграет процесс. Ей не нужно и доказывать, что ваши слова не соответствуют действительности.

– Перед законом не нужно, сэр Оливер, а перед миром она обязана это сделать. Вы можете представить, что она или кто другой сможет оставить зал суда, когда вопрос еще не закрыт?

– Признаю, что это вряд ли случится, но возможность такая существует. Однако она почти обязательно ответит ударом на удар и сразу же объявит о том, что вы обвиняете ее из личных мотивов, – предупредил графиню Рэтбоун. – Вы должны приготовиться к очень некрасивой схватке, которая затронет вашу личность в той же мере, в какой вы затрагиваете ее. Вы к этому готовы?

Фон Рюстов глубоко вздохнула и выпрямилась.

– Да, готова.

– Зачем вы это делаете, графиня? – не мог не спросить адвокат. Дело это представлялось странным и опасным. У Зоры было необыкновенное, бесстрашное лицо, и ее нельзя было назвать неумной. Она могла не знать юридических законов, но, конечно же, ей были известны пути мира и законы общественного мнения.

Женщина сразу стала серьезна, ее смешливость и самодовольство враз исчезли.

– А затем, что она привела к гибели человека, а он, при всех своих безумствах и потакании собственным желаниям, должен был быть нашим монархом. И я не позволю, чтобы весь мир считал ее одной из величайших героинь любви, когда на самом деле это честолюбивая, эгоистичная женщина, которая больше всех и всего любит самое себя. Я ненавижу лицемерие. Если вы не верите в мою любовь к справедливости, тогда поверьте хоть в это.

– Я верю, мадам, – ответил Оливер без всяких колебаний. – Я тоже ненавижу лицемерие, и рядовой английский присяжный – я глубоко в это верю – тоже его ненавидит.

Рэтбоун сказал это с глубоким чувством и совершенной искренностью.

– Тогда, значит, вы возьметесь меня защищать? – настойчиво спросила графиня. Это был вызов, вызов его спокойному положению, корректности, годам блестящего и такого безукоризненного и приличествующего поведения.

– Возьмусь, – ответил юрист не задумываясь. С моральной точки зрения, нельзя было не учитывать, что если дело станет рассматриваться в английском суде, то тогда – в интересах Гизелы, если она невиновна, и, что было для него важнее, в интересах закона – обе стороны должны были располагать самыми лучшими защитниками. Иначе в общественном мнении дело никогда не будет улажено. Его призрак будет являться снова и снова.

Да, разумеется, дело таило в себе определенную опасность, но это был риск такого рода, который заставлял кровь быстрее бежать по жилам и острее сознавать бесконечную ценность жизни.

* * *

В этот вечер Рэтбоун сопровождал одну свою приятельницу в театр на Шафтсбери-авеню, а потом – на обед, где присутствовало довольно много знакомых и все было в высшей степени приятно и пристойно. Пьеса оказалась очень увлекательной, полной остроумия и многозначительных реплик, игра актеров – очень хорошей, а декорации и костюмы – элегантными и оригинальными. Обед тоже был превосходным и доставил адвокату полное удовольствие. В какой-то степени это было празднование совсем недавно случившегося посвящения его в рыцарский сан, и Рэтбоун оказался в центре всеобщего внимания. Его поздравляли, было много смеха и доброго веселья, сопровождаемого немалым количеством шампанского.

Вокруг искрился и сверкал оживленный разговор.

– Замечательная пьеса, – сказала леди Уикэм, сидевшая справа от Оливера, наклонившись над столом, так что ее полные руки сияли белизной в свете канделябров. – Ужасно умная. Клянусь, я совершенно не догадывалась, какой будет конец!

– И все же несколько искусственный, если хотите знать мое мнение, – отрывисто заметил полковник Ког, и его седые бакенбарды несколько ощетинились. – Ведь ни один человек, у которого есть хоть на грош ума, не стал бы вести себя подобным образом. Этот мужчина был просто сумасшедший. Всем понятно, что поверить ему может только глупец.

– Но мне кажется, в этом и заключается весь смысл, – сказала миссис Лейси, посмотрев сначала на одну из собеседников, а потом на другого с выражением веселого любопытства на своем некрасивом лице. На ней было коричневое платье, и этот цвет не шел ей, но Рэтбоуну всегда нравилась ее искренность и то, что она никогда не стремилась завоевать чье-то расположение, подольщаясь к собеседнику. Муж этой дамы был очень хорошим адвокатом и служил в Канцлерском суде.

– Да, но видите ли… – и полковник Ког тоже подался вперед с намерением более пространно изложить свое понимание природы человека.

Оливер слушал рассеянно. Сюжет пьесы, конечно, иногда был несколько натянут – зависел от случайностей, совпадений и чрезмерных эмоций. И все же он был прост по сравнению с тем, что сегодня днем адвокат услышал от графини Зоры фон Рюстов у себя в конторе. Да, героиня пьесы была ослепительно красива и великолепно одета в соответствии с

овейшей модой. Юбка у нее была такой огромной, что требовалось немалое умение двигаться по сцене, не задевая мебель. Но рядом с Зорой она бы несколько поблекла и показалась пресной; черты ее лица были слишком правильными, волосы – подчеркнуто золотистыми, голос – искусно поставленным, а интонация – заученной. Ее роль была очень эмоциональна, но при всем этом героиня пьесы казалась не такой живой, как Зора, и несравненно более понятной для анализа. Не было в ней настоящего огня, убыстряющего бег крови, и ощущения риска, который заставляет дорожить жизнью.

– Вы не согласны, сэр Оливер? – спросила леди Уикэм.

Рэтбоун и понятия не имел, что она сейчас сказала, и поэтому поспешно согласился:

– Вы совершенно правы.

– Вот так, поняли? – И его собеседница повернулась к миссис Ког, которая тоже ничего не слышала. – Все это сплетни и слухи.

– Я никогда не повторяю сплетни, – самодовольно констатировал полковник Ког. – Это опасная привычка.

– И неудивительно поэтому, что вы такой скучный, – едва слышно промолвила миссис Лейси.

– Прошу прощения? – обернулся к ней военный.

– Не понимаю, для чего все это, – ответила она и глазом не моргнув, после чего посмотрела на него ничего не выражающим взглядом.

– Что для чего? – Ког смутился и начал раздражаться. Свет канделябров освещал его голову с редкими, но еще черными волосами.

– А вы знаете самые последние скандальные новости? – спросила леди Уикэм, посмотрев на всех поочередно. – Это будет процесс века по обвинению в клевете – если, конечно, дело дойдет до суда. Но не думаю, чтобы дошло до этого. Они замолчат дело. Она извинится, или ее объявят сумасшедшей, или сделают еще что-нибудь в том же роде.

– Да о чем ты говоришь? Объясни, ради всего святого! – потребовал лорд Уикэм, держа в руке бокал с шампанским и с некоторым беспокойством глядя на жену.

– Ну конечно, о том, что графиня Зора фон Рюстов расхаживает кругом и просто-напросто твердит всем и каждому, будто бедняжка принцесса Гизела Фельцбургская убила экс-кронпринца Фридриха. Что же еще?

– Боже милостивый! – Уикэм выронил бокал, и тот, опрокинувшись, залил скатерть шампанским. – Как чудовищно! Эта женщина просто безумна. И опасна! Полагаю, они принимают против нее какие-то меры предосторожности?

– Да, ей, разумеется, предъявили обвинение, – ответила его жена.

– Кто? Герцог… как его там зовут? – осведомился лорд с нетерпеливо.

– Нет, конечно, нет. – Леди Уикэм сразу отвергла это предположение. – Нет, сама эта бедняжка, леди Гизела, и никто ей в этом не помогает. Семья герцога давным-давно отвергла ее.

– Вряд ли они ее отвергли, – возразил Рэтбоун. – Если пользоваться вашим выражением, то, скорее, это Фридрих отверг свой долг и свою страну. И он поступил так из-за нее. Сознательно или нет, но она стала причиной его отречения.

– Нет, причиной была любовь, сэр Оливер, – поправила его в свою очередь миссис Уикэм. – Это одна из величайших любовных историй нашего века. Они страстно любили друг друга, беззаветно и без надежды на иное счастье. Гизела не могла жить без него, и он отрекся от королевской власти и трона, предпочтя отправиться в вечное изгнание, но вместе с нею, чем править одному. Теперь он мертв, а она осиротела, потрясена горем, не имеет друзей и оклеветана этой негодницей графиней… Не могу даже вообразить, как можно быть такой злой!

Она сморщилась от отвращения и от попытки наглядно представить себе такую глубокую испорченность.

– Завидует, наверное, – проворчал мистер Лейси, вертя бокал в пальцах. – Эта женщина сама была влюблена в принца Фридриха и теперь мстит. Ревность может отравить душу человека до такой степени, что он становится способным почти на все, независимо от того, как подло или жестоко это может казаться другим. Но я думаю, что со всем этим будет покончено очень быстро, – заявил он и отпил глоток вина. – Вряд ли можно сомневаться в вине графини. Не думаю, что мы получим сенсационное судилище, как вы предполагаете.

– Бедняжка, – покачала головой миссис Ког. – Ко всему ее горю еще и это! У нее, должно быть, такое чувство, словно жизнь ее кончена. Еще полгода назад у нее было все, что она могла пожелать для совершенного счастья, а теперь нет ничего… Какая трагическая превратность судьбы!

– Ну, по крайней мере, ни один порядочный человек не возьмется защищать ту негодную женщину, – решительно заметил полковник, – и ей придется смириться с тем, что защищать ее станет какой-нибудь неопытный клерк, о котором никто никогда не слышал, или такой юрист, у которого уже давно подмочена репутация.

Рэтбоун открыл было рот, чтобы сообщить, кто станет защищать Зору фон Рюстов, но затем сообразил, в какое неудобное положение он поставит, по крайней мере, миссис Ког и, очевидно, супругов Лейси. Сознательно смущать кого-то было бы самым ужасающим нарушением приличий и хороших манер – тем более когда все эти люди дают торжественный обед в его честь. Они бы не поняли мотивов подобного поведения.

Вместо этого адвокат сказал, тщательно контролируя

нтонацию и выражение лица:

– Но неадекватная, слабая защита была бы недостойна английской юриспруденции и в конечном счете самой принцессы Гизелы.

Ког тут же накинулся на него, негодующе тряся бакенбардами:

– Черт меня побери, сэр, если я понимаю, что вы имеете в виду! Все это звучит мудрено для меня. Пожалуйста, будьте добры, объясните.

– Разумеется, – с готовностью согласился Рэтбоун. Что-то в Коге ему не очень нравилось, и он ухватился за возможность аргументировать свою точку зрения. – Суть закона – в презумпции невиновности и беспристрастном выслушивании всех свидетельских показаний. Закон не делает различия между людьми из-за их возраста, религиозной принадлежности, общественного положения, политических убеждений, расы или цвета кожи. Ко всем отношение одинаковое, независимо от того, кем являются участники процесса.

Мистер Лейси что-то прошелестел в ответ – пожалуй, что-то одобрительное, – а полковник, стиснув челюсти, издал ворчание.

– А с другой стороны, – добавил Оливер, – не предоставить графине фон Рюстов самую лучшую защиту означало бы неадекватное отношение к ее высказыванию. Находясь на месте принцессы Гизелы, вы согласились бы с мнением, что процесс вами выигран только из-за некомпетентности адвоката противника?

– Ну… – выпалил Ког и слегка покраснел. – Не думаю, что возникнет подобное затруднение. Какой же разумный и порядочный мужчина или женщина могут подумать такое об одной из самых замечательных дам Европы?

– Но мир состоит не только из разумных и порядочных людей, – вставил лорд Уикэм. – Нет, Рэтбоун в известной степени прав. Для нашей репутации и для репутации принцессы будет лучше, если процесс поведут компетентные, искусные юристы. Не хочется, чтобы потом говорили, будто все дело сфальсифицировано тем или иным образом. Или чтобы потом кто-нибудь опять со временем выступил с иском, когда свидетельства покроются пылью.

– Бедная женщина, – печально повторила леди Уикэм. – Это же может оказаться для нее почти непосильно! Можно только надеяться, что у нее есть друзья, которые проявят по отношению к ней хотя бы лояльность. Не думаю, что она успокоится, прежде чем процесс не завершится.

– И не представляю, чтобы она снова вышла замуж, – задумчиво произнес мистер Лейси.

– Боже милостивый! Ну конечно же, она не выйдет! – Полковник Ког был потрясен подобным предположением. – Бедняга Фридрих был единственной любовью всей ее жизни. Просто и вообразить нельзя, чтобы она лелеяла подобные надежды. Это было бы равносильно… уж и не знаю чему. Это все равно как если бы Джульетта восстала из общей могилы с Ромео… и начала бы новую жизнь… с кем-то другим. – Он взял нож, отрезал кусочек стилтонского сыра и деликатно стал его жевать. – Такая женщина любит один раз в жизни, она отдает все свое сердце и навсегда, – добавил пожилой военный с непреклонной убежденностью.

Миссис Лейси промолчала, а Рэтбоун опять поймал себя на том, что слушает рассеянно. Краем глаза он видел и тщательно приглаженные головы мужчин, и уложенные в колечки и локоны прически дам, белые плечи и прямые спины, темные сюртуки и сверкающие белизной манишки… Но он определенно не слышал, о чем говорят все эти люди, не слышал хрустального звона бокалов и звяканья серебра. Интересно, как бы повела себя Зора фон Рюстов в этой вежливой и такой предсказуемой среде… Недоброжелательность, которую присутствующие могли испытывать к ней, была бы не сильна, да к тому же задавлена строгими ограничениями их статуса. Они боялись неизвестного. Они осуждали, потому что это гораздо легче, чем узнавать новое – ведь это новое могло сделать негодными их сложившиеся убеждения. Но у всех были свои мечты, желания и уязвимые места, им были свойственны и внезапные добрые порывы.

Тем не менее в сравнении с Зорой все эти люди были невероятно плоскими и приземленными. Адвокат жаждал встать и уйти от них к кому-нибудь действительно умному, храброму, заставляющему думать… и возбуждающему чувство. И если присутствие такого человека отчасти таило бы в себе опасность – что ж, это лишь обострило бы удовольствие.

* * *

Зора оставила Оливеру свою визитную карточку, и на следующий день он навестил ее, заблаговременно предупредив запиской о предполагаемом визите.

Фон Рюстов встретила его с энтузиазмом, который многие хорошо воспитанные дамы сочли бы неприличным. Но Рэтбоун уже давно понимал, что люди, которым предстоит суд, гражданский или уголовный, часто проявляют страх, не свойственный их характеру. Хотя, если вглядеться поглубже, станет ясна такая видимость – всегда проявление чего-то, действительно лежащего в их природе, но затаенного в более спокойные времена. Страх, таким образом, вопреки намерениям, срывал защитные покровы с истинных мотивов.

– Сэр Оливер! Я в восторге, что вы пришли, – сразу же объявила Зора, – и я взяла на себя смелость пригласить барона Стефана фон Эмдена. Я сэкономила вам время ожидания – ведь вы все равно пригласили бы его к себе, а вы, я уверена, очень занятой человек. Если вы захотите перегово

ить с ним наедине, у меня найдется для этого подходящая комната. – И она повела юриста по довольно скучно и казенно обставленному вестибюлю в помещение с таким необыкновенным убранством, что у гостя невольно перехватило дыхание. На дальней стене висела гигантских размеров шаль – золотисто-пурпурного, густо-коричневого и совершенно черного цветов. Шаль кончалась длинной шелковой бахромой из хитроумно вывязанных кистей. На столе черного дерева стоял серебряный самовар, а на полу было разбросано несколько медвежьих шкур, тоже коричневого, но мягких оттенков, цвета. Красная кожаная кушетка была завалена подушками с разными вышитыми на них узорами.

Около одного из двух высоких окон стоял молодой человек с каштановыми волосами и обворожительным лицом, которое в данный момент было очень озабоченным.

– Барон Стефан фон Эмден, – сказала Зора почти небрежно, – сэр Оливер Рэтбоун.

– Здравствуйте, сэр Оливер. – Стефан поклонился, перегнувшись в поясе, и свел каблуки вместе. – Я испытал огромное облегчение, узнав, что вы собираетесь защищать графиню фон Рюстов. – По его лицу было ясно, что сказал он это искренне. – Ситуация чрезвычайно сложная, и я буду рад оказать вам всемерную помощь.

– Спасибо, – принял это предложение Рэтбоун, не зная, простая ли это любезность или друг графини действительно может помочь. Вспомнив, как искренна была сама Зора, он тоже заговорил прямо. Впрочем, в этой комнате, с таким необычным убранством, и невозможно было что-то утаивать. Требовалось одно: или проявить совершенную честность, невзирая на последствия, или в страхе отступить и ни во что не вмешиваться. – Вы верите, что принцесса виновна в убийстве мужа?

Стефан вздрогнул от неожиданности, а потом в его взгляде промелькнула смешливая искорка.

Фон Рюстов вздохнула, возможно, вкладывая в этот вздох одобрение. По крайней мере, Рэтбоун не был слишком осторожен и корректен, как это принято у англичан.

– Понятия не имею, – сказал молодой человек, округлив глаза, – но я не сомневаюсь в справедливости суждений Зоры. Уверен, что она не могла бросить такое обвинение по легкомыслию или из дурных чувств.

На взгляд Рэтбоуна, фон Эмдену было немногим за тридцать – наверное, лет на десять меньше, чем графине, и сэр Оливер полюбопытствовал про себя, какие могут быть между ними отношения. Почему барон готов жертвовать именем и репутацией, поддерживая женщину, которая сделала такое рискованное заявление? Может ли статься, что он уверен не только в справедливости этого заявления, но и в том, что его можно доказать? Или за всем этим стоит более эмоциональная, менее рассудочная причина – любовь или ненависть к кому-нибудь, причастному к этой трагедии?

– Ваша уверенность очень ободряет, – вежливо сказал адвокат, – и ваша помощь будет оценена очень высоко. Но что вы имеете в виду?

Если он рассчитывал вывести Эмдена из равновесия, то был разочарован. Стефан заметно подобрался, оставив прежнюю, довольно небрежную позу, подошел к стулу, стоявшему посредине комнаты, сел на него боком и внимательно посмотрел на Рэтбоуна.

– Я подумал, что у вас может возникнуть желание послать кого-нибудь в Уэллборо и опросить всех, кто присутствовал там, когда с Фридрихом случилось несчастье. Большинство из них снова там соберутся – разумеется, по причине фурора, произведенного обвинением. Я могу рассказать вам все, что вспомню, но, полагаю, мое свидетельство может показаться пристрастным, а вам требуются более веские доводы. – Барон пожал худощавыми плечами. – Но, как бы то ни было, я не знаю ничего, что могло бы оказаться полезным, иначе уже давно рассказал бы обо всем Зоре. Я не знаю, на что нужно прежде всего обратить внимание, однако хорошо знаком со всеми, кто там был, и поручусь за любого, кого бы вы ни послали туда. Вы и сами можете туда поехать, если хотите…

Оливер удивился. Это предложение было продиктовано добрыми побуждениями. В темно-карих глазах Стефана можно было прочитать только искренность и легкую озабоченность.

– Спасибо, – опять согласился Рэтбоун. – Мне это кажется великолепной идеей.

Он подумал о своем друге Уильяме Монке, который ушел из полицейского ведомства и стал частным детективом. Если кто и мог выявить истину – не важно, хорошую или дурную, – то лишь он. Его не могли испугать ни значительность дела, ни его возможные последствия. Хотя для успеха расследования этого еще недостаточно…

– Это очень трудное дело, – добавил юрист. – Интересы очень многих людей, затронутых им, прямо противоположны нашим.

Фон Эмден нахмурился.

– Да, конечно, – кивнул он и очень серьезно поглядел на Рэтбоуна. – Нет слов выразить вам мою благодарность, сэр Оливер. Другие люди, гораздо мельче вас, не отважились бы взяться за это дело. Я совершенно во всем и в любое время к вашим услугам, сэр.

Он сказал это настолько искренне, что адвокату оставалось только еще раз поблагодарить его, после чего он обернулся к Зоре, сидевшей на красном кожаном диване, облокотившись на валик. Ее тело чувствовало себя удобно и вольготно в пышных з

лотистых волнах юбки, но лицо было напряженным, а взгляд – прикованным к Рэтбоуну. Она улыбалась, но веселья, блеска и свободы в ней не чувствовалось.

– У нас будут еще друзья, – сказала графиня слегка охрипшим голосом. – Но очень немного. Люди верят в то, что им нужно, или в то, чему посвятили свою жизнь. У меня есть враги. Однако и у Гизелы тоже. Им надо уладить давние споры, залечить старые раны, оживить прежнюю любовь и умиротворить закоренелую ненависть. И есть еще такие, кого интересует лишь политика отдаленного будущего, независимо от того, сохраним мы свою независимость или нас поглотит объединенная Германия, и от того, кто пожнет прибыль от предстоящей битвы. И поэтому нам необходима не только храбрость, но и ум.

Ее замечательное лицо смягчилось, и теперь Зора была более чем красива. Она просто светилась.

– Но если б я не знала, сэр Оливер, что вы обладаете этими двумя качествами, я не пришла бы к вам. Мы вызовем их на настоящий бой, не правда ли? Никто не смеет убивать человека, к тому же принца, в то время как мы стоим рядом и делаем вид, что это просто несчастная случайность. Господи, как я ненавижу лицемеров! Мы должны быть честными! И разве не стоит ради этого жить и умереть?

– Разумеется, – совершенно убежденно ответил Рэтбоун.

* * *

Этим вечером, в длинных летних сумерках, он поехал навестить отца, который жил к северу от Лондона, на Примроуз-хилл. Это был не близкий путь, но адвокат не спешил. Он ехал в открытой коляске, легкой и быстрой на ходу, которой было легко управлять в потоке четырехколесных экипажей с откидывающимся верхом и ландо. Пешеходы прогуливались, дышали свежим воздухом, шествуя по пронизанным вечерним светом аллеям, или же покидали город, устав от дневной жары. Рэтбоун редко правил лошадьми сам – у него не хватало на это времени, – но когда это удавалось, наслаждался такой возможностью. У него была легкая рука, а удовольствие стоило арендной платы за взятых напрокат из местной конюшни лошадь и экипаж.

Его отец, Генри Рэтбоун, удалился от дел, связанных с различными математическими исследованиями и изобретательством. Иногда он еще смотрел в свой телескоп на звезды, но исключительно из любезности. Этим вечером он стоял на длинной лужайке и смотрел на живую изгородь из жимолости и на яблони во фруктовом саду. Лето было довольно сухим, и Генри размышлял над тем, стоит ли ожидать, что фрукты вырастут до нужного размера и качества. Солнце, еще стоявшее довольно высоко над горизонтом, посылало золотое сияние и длинные тени на траву.

Отец сэра Оливера был высоким мужчиной, выше, чем сын, широкоплечим и худощавым. У него было тонкое лицо, орлиный профиль и дальнозоркие голубые глаза. Рассмотреть что-нибудь тщательно он мог, только надев очки.

– Добрый вечер, папа. – Рэтбоун-младший подошел по лужайке к отцу. Дворецкий провел его через дом и вывел в открытое французское окно.

Генри, слегка удивленный, обернулся.

– А я тебя не ждал! И у меня к обеду только хлеб и сыр, да еще немного довольно хорошего паштета. Есть, правда, приличное красное вино, если, конечно, ты не имеешь ничего против…

– Спасибо, – немедленно согласился Оливер.

– Немного сухо для урожая фруктов, – продолжал Генри, поворачиваясь к деревьям, – но еще, наверное, есть немного клубники.

– Спасибо, – повторил Рэтбоун-младший.

Теперь, оказавшись здесь, он не знал, с чего начать.

– Я взялся за дело о клевете, – рассказал он наконец.

– И кто твой клиент – истец или ответчик? – Его отец тихонько заковылял по направлению к дому. Солнце, удлиняя тени на золотисто-зеленой траве, заставляло длинные, как стрелы, листья дельфиниума почти светиться голубым огнем.

– Ответчик, – сказал адвокат.

– И кого он оклеветал?

– Это она, – поправил Оливер. – Она оклеветала принцессу Гизелу Фельцбургскую.

Генри остановился как вкопанный и взглянул на сына.

– Ты, надеюсь, не взялся защищать графиню Зору?

Юрист тоже остановился.

– Взялся. Она уверена, что Гизела убила Фридриха и что это может быть доказано. – Говоря это, он почувствовал, что довольно сильно преувеличивает. Его клиентка была убеждена в том, что говорила, и приняла решение, но у него еще оставались сомнения.

Старший Рэтбоун стал очень, очень серьезен. Лоб его избороздили морщины.

– Надеюсь, ты поступаешь умно, Оливер… Может быть, расскажешь поподробнее, если это не требуется держать в тайне?

– Нет, совсем нет. Полагаю, ответчица даже хотела бы, чтобы об этом стало известно как можно шире.

Адвокат опять не спеша пошел по слегка поднимающейся дорожке к французским окнам и такой знакомой комнате со стульями около камина, картинами и полным книг шкафом.

Генри нахмурился.

– Но зачем? Наверное, ты знаешь все ее доводы? А если она не в себе, то это не служит оправданием для клеветы, не так ли?

Оливер с минуту глядел на него во все глаза, прежде чем уверился, что в замечании отца содержится довольно сдержанный, но весьма многозначительный юмор.

– Ну, разумеется, не служит, – согласился он. –

графиня не возьмет свое заявление обратно. Она убеждена, что это принцесса Гизела умертвила принца Фридриха, и не позволит, чтобы восторжествовало лицемерие и несправедливость. – Он перевел дух и добавил: – И я тоже этого не позволю.

Отец и сын поднялись по ступенькам и вошли в дом. Двери они не закрыли – вечер был все еще теплым, а воздух благоухал ароматом цветов.

– Это она тебе обо всем рассказала? – спросил Генри, подходя к двери холла. Открыв ее, он сообщил дворецкому, что гость останется обедать.

– А ты сомневаешься? – Оливер с удобством устроился у камина.

Хозяин дома подошел поближе и тоже уселся в самое удобное кресло, положив ногу на ногу, но эта поза не сняла его напряжения.

– А что тебе известно, например, о ее отношениях с принцем Фридрихом до того, как он женился на Гизеле? – спросил старший Рэтбоун, серьезно и даже мрачно глядя на сына.

Оливер и сам уже думал об этом, и Зору вряд ли больно задел бы такой вопрос – она отнеслась бы к нему как к практической неизбежности, к которой надо быть готовой.

– Ее чувство к нему не кажется личным. Кроме того, она совсем не относится к тому типу женщин, которые согласны считаться с правилами королевского этикета. Она свободна и слишком страстно любит жизнь, чтобы… – Юрист запнулся, ощущая на себе проницательный взгляд отца, от которого не могли укрыться его собственные эмоции.

– Возможно, и так, – ответил Генри задумчиво и еще более встревоженно, – но нет ничего невероятного в неприязни к человеку, что-то у тебя отнявшему, даже если тебе и не особенно хотелось обладать этим самому.

На лице Оливера отразились сомнения.

– Ради бога! – наклонился вперед его отец. – Подумай, сколько на свете знакомых мужчин, которые не очень любят своих жен, но впали бы в ярость, если б жена предпочла другого мужчину?

– Но это же совершенно иное дело! – немедленно возразил Рэтбоун-младший. – Тут возникает проблема предательства, и в худшем, самом непривлекательном аспекте, – прав собственности.

– А разве не может быть так, что графиня Зора имела определенное положение, как любовница кронпринца, которое она потеряла, когда он женился на обожаемой женщине и отправился из-за этого в изгнание? – спросил Генри.

– Но у нее самой не было желания выйти за него замуж, – с абсолютной убежденностью ответил Оливер. – Если б ты познакомился с нею, то так же уверился бы в этом, как и я. Она – самое непоседливое и своеобразное создание, она совершенно никогда не хотела стать герцогиней и не могла представить себя в роли возможной кандидатки на это место. Сама мысль о таком вызвала бы у нее отвращение.

– Вот уж действительно… – недоверчиво покачал головой хозяин дома.

Сын наклонился к нему и заговорил с необычной настойчивостью:

– Я могу поверить, что она могла быть его любовницей и ей могла не нравиться любая заместительница, – откровенно признался он, – но она не такой человек, чтобы даром тратить двенадцать лет, горюя об утрате. В ней слишком много жизненной силы и страстности, чтобы попусту растрачивать энергию на ненужное чувство.

Генри улыбнулся, но тем не менее взгляд его был серьезен и полон тревоги.

– Значит, ты ее очень хорошо знаешь, эту графиню фон Рюстов?

Юрист почувствовал, как у него вспыхнули щеки.

– Я уже научился правильно судить о человеческих характерах, отец. Это часть моей профессии, во многом объясняющая успешность моей карьеры.

– Не считай себя непогрешимым судьей, Оливер, – ласково сказал старший Рэтбоун. – Если начинаешь излишне верить в свое мастерство, значит, ты особенно уязвим. Не сомневаюсь, что графиня – необыкновенная женщина, ведь обычная не решилась бы бросить такое обвинение самой романтической героине Европы. – Он положил руки на подлокотники, сцепив пальцы перед собой. – Как она может доказать справедливость своего обвинения? Наверное, оно недостаточно доказательно, чтобы обратиться в полицию, ведь иначе она именно так и поступила бы. И необходимость доказывать отягощает ее, а не принцессу Гизелу.

– Знаю! – ответил Оливер с некоторым раздражением. Он прекрасно понимал, что слова отца продиктованы его заботой о нем, но у него появилось такое ощущение, словно он перенесся в годы юности с сопутствующими им уязвимостью и неуверенностью в себе. – Я очень хорошо знаю о требованиях, налагаемых законом.

Он говорил сварливым голосом и понимал это.

– Но у нас есть какое-то время до начала судебного процесса, – добавил младший Рэтбоун. – А до этого я еще многое успею. Я отряжу на расследование Монка – если кто может добыть доказательства, то это, конечно, он.

У Генри был все такой же озабоченный вид.

– А если ты получишь доказательства, ты представляешь, чем все это может кончиться? Немало из того, что ты обнаружишь, обязательно поставит в неловкое положение многих людей, а некоторые из них очень могущественны.

– Ты предлагаешь, чтобы я не докапывался до истины, потому что это может поставить кого-то в неловкое положение? – спросил Оливер, широко раскрыв глаза. – Как это на тебя не по

оже!

Отец ответил ему холодным взглядом. Адвокат почувствовал, что краснеет, но глаз не отвел.

– Не прибегай к софистике, Оливер, – устало сказал Генри. – Это недостойно тебя и, я надеюсь, недостойно нашего взаимного уважения. Ты прекрасно знаешь, что я не это имею в виду. Ты говоришь об истине, словно это нечто абсолютно цельное и неоспоримое. Такое, что ты можешь найти и объяснить, а затем представить в суд в интересах справедливости. Но это же наивно – как, я уверен, тебе известно, если ты будешь немного честнее с самим собой. Ты установишь некоторые аспекты истины, некоторые достоверные факты, но каковы они по отношению к картине в целом, ты можешь никогда не узнать. Не можешь ты и предугадать, как отнесутся к истине другие люди, даже если они поверят в то, во что им не хочется верить, – хотя бы потому, что они узнают нечто невыгодное о самих себе или о тех, кем они хотят восхищаться и кому доверяют. А еще – если узнают то, о чем предпочли бы не знать. – Он переменил позу, слегка подавшись вперед. – Люди могут реагировать очень ожесточенно на то, что разрушают их идеалы, Оливер, а роман Фридриха и Гизелы – одна из величайших любовных идиллий Европы. Ты уверен, что правда или часть ее, которая станет тебе известна, должна быть поведана другим… любой ценой?

– Я уверен в том, что убийство не должно оставаться нераскрытым, – запальчиво ответил юрист.

– Но почему ты уверен, что это было убийство? – серьезно спросил его отец, словно желая разобраться во всем досконально.

– Я считаю, что оно очень возможно, – мрачно ответил Оливер. – Я не уверен, что его совершила принцесса Гизела, хотя у нее был для этого самый убедительный повод. Но есть и другие люди, заинтересованные в политическом статусе страны, останется ли она независимой или войдет вместе с другими в великую Германию, а это совершенно непредсказуемо. Все это связано с гордостью и национализмом, да и с коммерческими соображениями – с прибылью от торговли оружием и амуницией. Существовала возможность возвращения Фридриха в страну; его хотели пригласить, чтобы тот возглавил борьбу за независимость против своего родного брата, теперешнего кронпринца, который выступает за объединение. В воздухе запахло войной. Убийство могло быть совершено скорее из политических мотивов, чем из личных, но как бы то ни было, это все равно остается незаконным отнятием жизни.

– Да, это так, – согласился Генри, – однако это не делает защиту твоей клиентки актом справедливости, Оливер. Она же говорит не только о том, что Фридрих был убит, – она обвиняет в убийстве его жену. Может, ты и прав, что собираешься защищать ее, будучи уверенным в насильственности смерти Фридриха, и желаешь поэтому обнаружения истины и торжества справедливости. Но с этим делом связано очень многое, не только в вопросах власти и денег, но и в области чувств. Ты не понравишься людям, чьи верования потревожишь.

– Я это делаю не для того, чтобы кому-нибудь понравиться, – презрительно заметил юрист.

– Ну конечно же, нет, дорогой мой мальчик, – терпеливо возразил старший Рэтбоун, – но, с другой стороны, ты ведь никогда еще не испытывал, что значит по-настоящему не нравиться людям. В сравнении со многими другими ты всегда вел очень спокойную и в высшей степени удобную, уютную жизнь, прекрасно зная себе цену и осознавая свое положение. И ты всегда уважал себя за предпринимаемые тобой средства и меры. Ты не знаешь, что это такое, когда многие могущественные люди чрезвычайно на тебя гневаются; ты не знаешь, что такое ненависть обычных людей, людей с улицы, чьи мечты и идеалы подвергнуты поруганию. И я прошу тебя только об одном: подумай хорошенько, прежде чем увязнешь в этом деле. Оно может оказаться гораздо сложнее и намного, намного опаснее, чем ты представляешь.

Оливер сглотнул от волнения. Ему нечего было возразить. Все, что Генри объяснял ему, было верно. Он совершенно не сомневался, что отец говорит только из боязни за него. Однако было уже слишком поздно для таких предупреждений. Он уже дал слово Зоре фон Рюстов и был не в состоянии вернуть его назад: этого не позволяли ни его гордость, ни профессиональная этика.

– К сожалению, я не могу, – сказал адвокат очень тихо. – Я уже принял предложение.

Генри вздохнул.

– Понимаю.

Он ничего не сказал о том, как это глупо. Теперь это было бы ни к чему, да он и не относился к людям, которые всегда упиваются триумфом, если оказались правы.

– Тогда, ради всего святого, Оливер, будь осторожен, – попросил старший Рэтбоун сына.

– Ну разумеется, буду, – пообещал тот, понимая, что и для подобных обещаний время уже прошло.

Глава 2

Письмо Рэтбоуна вызвало у частного сыщика Уильяма Монка интерес. Оно пришло с первой дневной почтой, сразу после завтрака, и детектив прочел его, едва встав из-за стола.

Процессы, которые вел Оливер, всегда были серьезными, сопряженными с насильственными действиями и безудержными страстями подсудимых, и в ходе связанных с ними расследований Уильям должен был использовать все свои способно

ти. Ему нравилось испытывать себя и расширять пределы своего искусства и воображения, своих умственных и физических возможностей. Ему необходимо было знать о себе гораздо больше, чем это требуется большинству людей, потому что дорожная катастрофа три года назад едва совсем не лишила его памяти. И сейчас у детектива бывали иногда краткие вспышки сознания, когда его мозгом владела круговерть света и теней, беглых воспоминаний, возникающих внезапно и столь же внезапно исчезающих. Иногда эти образы были приятны – он видел мать, сестру Бет и дикое пустынное морское побережье Нортумберленда с его песками и бесконечным горизонтом. Он слышал крики чаек, видел в своем воображении разноцветные рыбачьи лодки на серо-зеленых волнах и ощущал запахи соленого ветра и вереска…

Другие воспоминания были не такими привлекательными – например, о ссоре с Ранкорном, его начальником в полиции. Он иногда начинал понимать, в редкие моменты озарения, что неприязнь Ранкорна к нему во многом провоцировалась его, Монка, собственным высокомерием. Томаса раздражал несколько медлительный ум начальника, он насмешничал над его социальными амбициями и пользовался знанием его уязвимых мест, которые тот никогда не мог замаскировать. Поменяйся они местами – тогда бы Уильям так же сильно не любил Ранкорна, как тот сейчас ненавидел бывшего подчиненного. Да, ныне сыщику было неприятно сознавать все это: то, что он успел узнать о себе за это время, сильно ему не нравилось. Конечно, было в нем и кое-что положительное: никто никогда не сомневался, что Монк храбр, умен и честен. Но иногда он высказывал всю правду напрямик, в то время как было бы великодушнее – и, уж конечно, умнее – промолчать.

Томас мало что вспоминал о своих других отношениях, особенно с женщинами. Никогда эти отношения не были особо удачными. Ему было свойственно влюбляться в женщин мягких и обладающих скромной красотой, чья прелесть и лирическая манера поведения так дополняли его силу, но позже отсутствие у этих женщин мужества, страсти и воодушевления жизнью заставляли его чувствовать себя еще более одиноким, чем прежде, и разочарованным. Возможно, Уильям ожидал от людей того, чего они совсем не могли ему дать. Правда состояла в том, что об их отношении он мог судить, лишь беспристрастно основываясь на немногочисленных фактах и на том, какие эмоции он испытывал, вспоминая тех женщин. А чувства эти не всегда были добрыми и ничего ему не объясняли.

С Эстер Лэттерли было иначе. Монк познакомился с ней уже после несчастного случая, поэтому помнил и знал каждую мелочь их дружбы, если так можно было назвать их отношения. Иногда они были почти враждебными.

Начать с того, что сперва Эстер очень не понравилась ему и даже сейчас раздражала его непререкаемостью своих мнений и упрямством. В ней не было ничего романтического, ничего женственного и привлекательного. Она никогда не проявляла уступчивой мягкости, не обладала искусством нравиться.

Хотя нет, это, пожалуй, было не совсем верно. Когда дело касалось боли, страха, горя или чувства вины, не было человека на земле сильнее, чем Эстер, храбрее и терпеливее ее. Надо отдать должное этой чертовке – никто не мог равняться с ней в смелости, а также в желании прощать. И детектив ценил эти ее достоинства безмерно, хотя в то же время приходил от них в ярость. Его гораздо больше влекли женщины веселые, не осуждающие, очаровательные, которые знали, когда нужно слово молвить, а когда подольститься и рассмешить, и как наслаждаться радостями жизни… Они умели сделать вид, что их волнуют пустяки, и давали возможность удовлетворить их мелкие прихоти, и в то же время не посягая на главное, не требуя слишком больших жертв, затрагивающих внутреннее «я» Уильяма и его мечты…

Итак, Монк стоял у себя в комнате, которую Эстер постаралась сделать как можно привлекательнее на вид для будущих клиентов, после того как он с едкой горечью в сердце уволился из полиции. Расследование, работа сыщика-детектива – вот, насколько он знал, его истинное призвание, требующее большого мастерства. Томас читал письмо Рэтбоуна, немногословное и без подробностей.

Дорогой Монк!

У меня на руках новое дело, для которого потребуются изыскания сложного и деликатного свойства. Дело, когда оно дойдет до суда, обещает ожесточенную борьбу, и добыть доказательства будет очень трудно. Если вы хотите и чувствуете себя в силах заняться им, то, пожалуйста, приходите ко мне в контору как можно скорее. Я постараюсь не отлучаться.

Не похоже это было на Рэтбоуна – давать такую скудную информацию! Тон записки показался сыщику тревожным. Если светский и чуть-чуть снисходительный Оливер был обеспокоен, то уже одно это могло заинтересовать Монка. Их отношения отличались взаимным, несколько ворчливым уважением, которое порой приглушалось всплесками антипатии, как следствия высокомерия, амбициозности и интеллекта, свойственного обоим, а также их темпераментами, социальным происхождением и профессиональным образованием, которые были совершенно разными. Но к этому надо бы

о добавить, что их объединяло нечто очень специфическое: те дела, которые они вели вместе и в справедливость которых верили всем сердцем, общие провалы и триумфы. А еще глубокое чувство к Эстер Лэттерли, которое, как утверждали они оба, было не чем иным, как искренней дружбой.

Монк улыбнулся, взял пиджак, вышел из дома и огляделся в поисках кеба, чтобы доехать от Фицрой-стрит, где он обитал, до Вер-стрит, где находилась контора Рэтбоуна.

* * *

Нанятый Оливером Уильям тем же днем, почти ровно в четыре часа, отправился к графине фон Рюстов, жившей недалеко от Пикадилли. Он полагал, что это самое подходящее время, когда она, по всей вероятности, должна быть дома. Если же графини не окажется там, она, безусловно, вскоре вернется, чтобы переодеться к обеду, – если по-прежнему выезжает обедать вне дома после такого в высшей степени потрясающего обвинения. С тех пор вряд ли многие хозяйки великосветских домов включали ее в списки приглашенных гостей.

Дверь открыла горничная – по всей вероятности француженка, решил Монк. Это была девушка маленького роста, темноволосая и очень хорошенькая, и сыщик вспомнил, как где-то слышал, что великосветские модницы, кому было это по средствам, предпочитали нанимать французских горничных. Эта девушка, во всяком случае, говорила с определенным акцентом.

– Добрый день, сэр.

– Добрый день, – отрывисто сказал гость. Он не видел необходимости завоевывать чьи-то симпатии. Графиня была человеком, нуждающимся в помощи, – если только она уже не поставила себя в положение, когда помочь ничем нельзя. – Меня зовут Уильям Монк. Сэр Оливер Рэтбоун, – детектив вовремя вспомнил, что Рэтбоун теперь стал «сэром», – попросил меня навестить графиню фон Рюстов, узнать, не могу ли я ей чем-нибудь помочь.

Горничная улыбнулась ему. Она действительно была очень хорошенькой.

– Да, конечно. Пожалуйста, войдите.

Она пошире открыла дверь и придержала ее, пока Уильям не прошел в просторный, но ничем не примечательный вестибюль. На жардиньерке стояла большая ваза с цветами, похожими на маргаритки. Детектив почувствовал, как сильно, по-летнему, они благоухают. Горничная закрыла дверь и провела его прямо в дальнюю комнату, где предложила подождать ее хозяйку.

Стоя там, он огляделся. На одной стене висела огромная шаль сочных тонов, на столе черного дерева красовался серебряный самовар, а рядом обосновался красный кожаный диван. Пол был покрыт звериными шкурами, словно в логове охотника. Убранство комнаты оказалось совершенно чуждо вкусу и жизненному опыту Уильяма, но он не ощущал никакого неудобства и лишь полюбопытствовал про себя, как ко всему этому отнесся Рэтбоун – ведь было совершенно очевидно, что этот дом принадлежит человеку, совершенно не считающемуся с условностями. Затем сыщик подошел к инкрустированному черным деревом шкафу, чтобы повнимательнее взглянуть на книги. Они были на разных языках – немецком, французском, русском и английском. Здесь были романы, поэзия, описания путешествий и философия. Монк взял одну книгу, потом другую… Они открывались легко, словно каждую читали не раз и не два. Книги здесь присутствовали не для видимости, не для эффекта, а потому, что кто-то получал удовольствие, читая их.

Графиня как будто не спешила, и гость почувствовал разочарование. Значит, это одна из тех женщин, которые заставляют мужчину ждать, чтобы самим управлять ситуацией.

Он обернулся, чтобы опять бросить взгляд вокруг, и вздрогнул, увидев на пороге даму, появившуюся совершенно беззвучно и теперь наблюдавшую за ним. Рэтбоун не сказал, что его клиентка хороша собой, и это было чрезвычайным упущением с его стороны. Сам не зная почему, но Монк ожидал увидеть некрасивую женщину.

У нее были темные волосы, собранные в едва держащийся пучок. Рост у нее был определенно средний, фигура – ничем не примечательной, но зато лицо – необыкновенным. А еще у нее были длинные, несколько раскосо поставленные над широкими скулами, золотисто-зеленые глаза. Внимание привлекали не столько ее облик или цвет лица, сколько ее смех, веселье и ум, а также живой порывистый характер, которые не могли остаться незамеченными. Рядом с ней все остальные должны были казаться медлительными и апатичными. Детектив даже не заметил, как она одета, модно или нет, потому что в данном случае это было не важно.

Графиня с любопытством разглядывала Монка, все еще стоя неподвижно.

– Так это вы тот человек, который намерен помогать сэру Оливеру… – Она едва не улыбнулась, словно он не только интересовал, но и забавлял ее. – Я не таким вас ожидала увидеть!

– Что, несомненно, я должен принять, как комплимент, – сухо ответил Уильям.

На этот раз хозяйка рассмеялась. То был звучный, немного хрипловатый и радостный смех. Легкой походкой она подошла к креслу напротив гостя.

– Вот именно так и примите, – согласилась она. – Прошу садиться, мистер Монк, если только вам почему-либо не удобнее стоять…

Одним гибким движением она наклонилась и села в кресло, немного наискосок, после чего выпрямилась, устремив в

имательный взгляд на детектива и легко управляясь с юбкой, словно та почти не стесняла ее движений.

– Что вы хотите обо мне знать? – спросила фон Рюстов.

Уильям тщательно обдумал ответ на подобный вопрос на пути сюда. Сейчас ему больше не нужны были эмоции, мнения и убеждения – все, что касалось мотивов поведения и верования. Для всего этого найдется время и попозже, чтобы понять, как действовать дальше, чего искать и как понимать уклончивую информацию. Из того, что Рэтбоун рассказал сыщику, тот ожидал встретить здесь гораздо меньше интеллигентности, но он все равно решил следовать заранее разработанному плану.

Детектив сел на кожаный диван и вольготно раскинулся, давая понять, что чувствует себя совершенно свободно и удобно.

– Расскажите мне все с того самого происшествия или случая, которые кажутся вам относящимися к делу, – попросил он. – То есть о том, что вы сами видели или слышали. Все, что относится к области предположений или выводов, может подождать. Если же вы скажете, что знаете о чем-то совершенно точно, я надеюсь, вы сможете это доказать.

С этими словами Монк внимательно всмотрелся в лицо Зоры, думая увидеть раздраженность или удивление, но не заметил ничего подобного. Вместо этого графиня скромно сложила руки, как послушная ученица, и начала рассказывать:

– Был обед, на котором присутствовали все. Это был замечательный вечер. Гизела была в хорошем настроении и развлекала нас анекдотическими историями из жизни в Венеции, где они с Фридрихом жили почти все время. Двор в изгнании пребывает главным образом в Венеции. Клаус фон Зейдлиц все время старался перевести разговор на политическую тему, но нам всем это казалось скучным и никто его не слушал – а меньше всех Гизела. Она отпустила одно-два колких замечания на его счет. Теперь не могу припомнить, что именно она сказала, но нам всем это показалось забавным – кроме, разумеется, самого Клауса. Никому не понравится быть оселком для шутки, особенно по-настоящему смешной!

Монк с интересом наблюдал за собеседницей. Ему хотелось бы дать свободу воображению и поразмышлять, что представляет собой эта женщина, когда на нее не давят внешние обстоятельства, связанные со смертью, злобой и судебным процессом, угрожающим ей крушением. Почему она решила заговорить вслух о своих подозрениях? Неужели она не думала о том, чего ей это будет стоить? Неужели она фанатик патриотизма? Или же она сама когда-то любила Фридриха? Что за всепожирающая страсть таится за тем, что она так упорно твердит?

А фон Рюстов тем временем рассказывала о том, что было на следующий день после приема.

– Это было уже поздним утром. – И она вопросительно взглянула на Монка, понимая, что он слушает ее вполуха. – Мы должны были встретить принца Уэльского, которого ожидали к ланчу-пикнику. Слуги привезли все в тележке, запряженной пони. Гизела и Эвелина приехали в коляске.

– Кто такая Эвелина? – перебил графиню Уильям. Ему стало холодно при упоминании о принце Уэльском, но он и вида не подал. Хотя и подумал, что Рэтбоун, должно быть, совсем рехнулся.

– Жена Клауса фон Зейдлица, – ответила Зора, – она не ездит верхом.

– А Гизела тоже не ездит?

Графиню этот вопрос будто бы насмешил.

– Нет. А что, сэр Оливер вам об этом не рассказал? То, что потом случилось с Фридрихом, не было подстроено нарочно. Она никогда не отважилась бы на такой смелый или чреватый риском поступок – ведь немногие умирают от падения во время верховой езды. И ей совершенно не хотелось бы иметь мужа-калеку!

– Но это помешало бы ему вернуться на родину и возглавить борьбу против объединения, – возразил Монк.

– Но он и так не руководил бы сопротивлением, восседая на белом коне, к вашему сведению, – отмела Зора это возражение, рассмеявшись. – Он все равно мог бы стать вождем, даже сидя в инвалидном кресле!

– И вы уверены, что он стал бы им, даже в подобных обстоятельствах?

– Он, уж конечно, обдумал бы это, – ответила графиня без малейшего колебания. – Фридрих никогда не расставался с мыслью, что однажды родина призовет его обратно и что Гизела займет рядом с ним свое законное место.

– Но они бы ее не приняли, – подчеркнул детектив. – Вы не ошибаетесь на этот счет?

– Нет.

– Но почему же Фридрих продолжал в это верить?

Фон Рюстов слегка пожала плечами.

– Вам следовало бы знать Фридриха и то, как он воспитывался. Он был рожден для трона. Все детство и юность его тщательно муштровали для этой роли, а Ульрика – суровая учительница. Он подчинялся всем установлениям, всем правилам. Корона была одновременно его бременем и наградой.

– Но он ведь пожертвовал ею ради Гизелы!

– Мне кажется, он до самого последнего момента не верил, что его заставят выбирать между ними, – ответила Зора слегка удивленно. – Ну а потом было уже слишком поздно. Но он никак не мог поверить, что это окончательно. Фридрих был уверен, что двор раскается и позовет его обратно. Он думал, что его изгнание – просто игра, а не что-то вечное.

– И, по-видимому, он был прав, – заметил Монк, – ведь

ни очень хотели, чтобы он вернулся!

– Но не с Гизелой. А вот этого он не понимал. Однако понимала она! Гизела всегда была большей реалисткой, чем он.

– Итак, несчастный случай, – поторопил сыщик собеседницу.

– Его отвезли обратно в Уэллборо-холл, – возобновила она рассказ. – Вызывали, естественно, врача. Но я не знаю, что он говорил. Знаю, что сказали мне.

– А что сказали вам?

– Что у Фридриха сломано несколько ребер, а также – в трех местах – правая нога и правая ключица, и что серьезно повреждены внутренние органы.

– И прогноз?..

– Извините?

– Как врач оценивал возможность и темп выздоровления?

– Как медленное, однако он не считал, что его жизнь находится в опасности, если только нет еще каких-нибудь серьезных повреждений, которые он еще не установил.

– Сколько лет было Фридриху?

– Сорок два.

– А Гизеле?

– Тридцать девять. А что?

– Не очень он был молод для такого тяжелого падения.

– Но он умер не в результате полученных травм. Его отравили.

– Откуда вы знаете?

В первый раз за время разговора графиня заколебалась.

Уильям ждал, не сводя с нее пристального взгляда, и немного погодя она снова, едва заметно, пожала плечами.

– Если б я могла это доказать, то сразу обратилась бы в полицию. Я знаю это, потому что знаю этих людей. Я наблюдала за ними много лет. Я видела, как развивается замысел. После его смерти Гизела разыгрывает роль убитой горем вдовы очень хорошо… слишком хорошо, и находится в центре всеобщего внимания, а она это очень любит.

– Да, это может быть лицемерием, это может отвращать, но это еще не свидетельствует о преступлении. А говорит о том, что вы просто убедили себя, в соответствии с вашим о ней представлением.

Наконец Зора опустила глаза.

– Я знаю, мистер Монк. Я все время находилась в доме. Я видела всех, кто приходил и уходил. Я слышала, о чем говорят люди, и видела, как они переглядываются. Я причастна к придворной жизни с самого детства, поэтому знаю, что произошло, но у меня нет ни малейшего доказательства. Гизела убила Фридриха из страха того, что он наконец прислушается к голосу долга, отправится домой и возглавит борьбу против объединения с остальной Германией. Вальдо этим заняться не захочет, а других попросту нет. Фридрих вполне мог рассчитывать взять Гизелу с собой, но она-то знала, что герцогиня этого никогда не позволит, даже на краю распада или войны.

– А почему Гизела выжидала неделю? – спросил Уильям. – Почему бы ей тогда не убить его сразу? Это было бы менее рискованно, а смерть в глазах окружающих выглядела бы более понятной…

– Не было необходимости убивать, если он все равно должен был умереть, – ответила графиня, – и, кстати, сначала все мы думали, что он умрет.

– А почему ее так сильно ненавидит герцогиня? – с испытующим видом задал детектив следующий вопрос.

Он сам не мог вообразить себе такую непреодолимую страстную ненависть, которая затмила бы даже собственные последствия для страны. Была ли такая ненависть прирожденным качеством герцогини или же ее возбуждало нечто в натуре самой Гизелы? Она зажгла пламенное чувство любви у Фридриха и столь же пламенную ненависть Ульрики. Так же, как, очевидно, и в этой необыкновенной на вид женщине, сидящей перед ним в своей причудливо-странной комнате с пламенеющей шалью и незажженными свечами.

– Не знаю. – В голосе фон Рюстов прозвучало легкое удивление, а взгляд ее устремился куда-то вдаль, словно видел зримое только ей. – Меня это тоже часто удивляло, но я никогда не слышала объяснений, почему она ее так ненавидит.

– А есть у вас какие-нибудь соображения насчет яда, который, как вы полагаете, использовала Гизела?

– Нет. Но Фридрих умер внезапно. Он стал бредить, начался озноб, и принц впал в кому – так рассказывала Гизела. Слуги, которые были при больном, это подтвердили. И, конечно, врач тоже.

– Ну, это могло быть от десятка причин, – сказал Монк мрачно. – От множества ушибов. Могло начаться внутреннее кровотечение.

– Естественно! – ответила Зора с некоторой язвительностью. – А вы чего ожидали – явных симптомов отравления? Гизела – эгоистичная, жадная, тщеславная и жестокая женщина, но она не дура.

Лицо графини выражало теперь непримиримую ярость и ужасающее чувство утраты, словно нечто драгоценное выскользнуло из пальцев у нее на глазах и она отчаянно силилась вернуть утраченное. Черты лица, которые показались сыщику очень красивыми, когда он только увидел ее, теперь стали слишком тяжелыми, взгляд – чересчур проницательным, а рот исказила гримаса боли.

Уильям встал.

– Благодарю за откровенные ответы, графиня фон Рюстов. Сейчас я отправлюсь к мистеру Рэтбоуну, чтобы обсудить, какие следующие шаги мы должны предпринять.

И только выйдя на улицу и снова увидев солнечный свет, сыщик вспомнил, что на этот раз, говоря о Рэтбоуне, забыл прибавить к его имени титул.

* * *

– Не могу понять, почему вы взялись за это дело, – резко сказал он Оливеру, давая ему отчет о своем визите час спустя.

Все клерки уже ушли домой, и ве

ерний свет позолотил стекла окон. Движение снаружи на улице было таким же шумным, колеса экипажей едва не задевали друг друга, кучера неторопливо покрикивали, а лошади нервничали и выбивались из сил, и в воздухе остро пахло навозом.

Рэтбоун тоже едва сдерживался, хорошо осознавая, что он, возможно, ошибается в выборе.

– Вы хотите дать мне понять, что расследование данного дела выше ваших возможностей? – холодно осведомился он.

– Если б я так думал, то так и сказал бы, – ответил Монк, усаживаясь без приглашения. – Разве я хоть раз на вашей памяти говорил экивоками?

– Вы хотите сказать «говорили тактично»? – вскинул брови адвокат. – Никогда. Ладно, извините. Я задал необязательный вопрос. Вы будете расследовать ее заявление?

Сыщик не ожидал вопроса «в лоб» и несколько утратил самоуверенность.

– Каким образом? Вряд ли я смогу допросить принца Уэльского, – отозвался он.

Рэтбоун, казалось, удивился.

– А какое отношение ко всему этому имеет принц Уэльский?

– В день, когда произошел несчастный случай, все тамошнее общество ожидало его к ланчу. Графиня, что же, вас в это не посвятила? – съязвил Уильям.

– Нет. – Оливер неприязненно посмотрел на него. – Очевидно, потому, что сочла это не относящимся к делу. Если, конечно, вы не думаете, что падение с лошади было кем-то подстроено…

– Нет, не думаю. Напротив, даже графиня совершенно уверена, что это случайность. Она считает, что Гизела отравила Фридриха, хотя и не знает, каким образом и каким ядом, и имеет только самое общее представление о том, зачем она это сделала.

Рэтбоун улыбнулся, слегка оскалившись.

– Она провела вас, Монк, – иначе вы цитировали бы ее слова более точно. Она прекрасно знает, зачем и почему. Существовала большая вероятность, что Фридрих может вернуться на родину без Гизелы, разведясь с нею во имя высших интересов страны. И тогда она бы перестала быть одной из самых блестящих романтических героинь века, к тому же титулованной, богатой и вызывающей всеобщую зависть. Вместо этого принцесса превратилась бы в разведенную жену, потеряла бы независимое положение и вызывала бы жалость прежних друзей. Не надо большого полета воображения, чтобы понять чувства женщины, стоящей перед такой альтернативой.

– И вы думаете, она его убила? – удивился детектив; не потому, что сам Рэтбоун мог в это поверить – это было достаточно легко, – но из-за того, что он был готов защищать свое мнение в суде. Выражаясь самым мягким образом, это было глупо, а если не выбирать выражений, то Рэтбоун просто-напросто съехал с ума.

– Я считаю в высшей степени вероятным, что кто-то убил Фридриха, – холодно поправил Монка сэр Оливер, откидываясь на спинку кресла; лицо у него было суровым. – И я желал бы, чтобы вы отправились в загородную усадьбу лорда и леди Уэллборо, где барон фон Эмден, друг графини, представит вас обществу. Сам он будет знать, кто вы и что делаете. – Адвокат скривил губы. – Вы получите возможность узнать все, что происходило там после несчастного случая, сумеете расспросить слуг и понаблюдать за людьми, которые гостили в усадьбе в то время, – за исключением, конечно, принцессы Гизелы. Думаю, предъявленное ей графиней обвинение опять свело их всех вместе, что, полагаю, вполне естественно. Надеюсь, что вы, по крайней мере, узнаете, у кого была возможность отравить принца, и соберете все, что может быть использовано как доказательства. Вам надо также опросить врача, который лечил принца и выписал свидетельство о его смерти.

В полуоткрытое окно доносился шум уличного движения. За дверью в офисе царило молчание.

У Уильяма было много резонов приняться за это дело. Рэтбоуну срочно нужно было помочь, а Монк очень желал бы сделать его своим должником. Других важных расследований у него сейчас не было, и он готов был отдать должное и самому делу, и доходу от него. Но главное и самое важное: дело возбудило его любопытство – настолько, что он почувствовал кожный зуд.

– Да, конечно, я все сделаю, – ответил сыщик, улыбаясь скорее хищной, чем дружелюбной улыбкой.

– Хорошо, – сказал Оливер, – я благодарен вам и дам адрес барона фон Эмдена, чтобы вы могли представиться ему. Может быть, вам отправиться в Уэллборо-холл под видом его камердинера?

Монк даже отшатнулся.

– Что?!

– Может быть, вы смогли бы отправиться в Уэллборо-холл в качестве его камердинера? – повторил Рэтбоун, широко раскрывая глаза. – Это дало бы вам отличную возможность поговорить с другими слугами и узнать, что они… – Он остановился, и по его губам скользнула призрачная улыбка. – Или вы можете поехать как его приятель, если вам так больше нравится. Наверное, вы не очень-то знакомы с обязанностями камердинера…

Детектив решительно встал.

– Я поеду как его приятель, – сказал он жестко, – а вас извещу о том, что узнаю, если вообще узнаю что-нибудь. Не сомневаюсь, что вы в этом будете заинтересованы.

На этом он пожелал адвокату спокойной ночи, взял листок бумаги со стола и вышел.

* * *

Монк приехал в Уэллборо-холл через шесть дней после то

о, как Зора фон Рюстов явилась в контору к Рэтбоуну и попросила его о помощи. Стояло начало сентября, золотые осенние деньки. Вдали раскинулись поля со стерней, каштаны начали желтеть, и кое-где густо чернела вспаханная влажная земля, уже готовая для озимых.

Уэллборо-холл оказался огромным зданием классических пропорций, построенным в георгианском стиле. Подъехать к нему можно было по длинной, в милю, аллее, обсаженной по большей части тисами. По обе стороны аллеи парк переходил в леса, а за ними снова тянулись открытые поля. Легко было представить, как хозяева этого внушительного поместья, принимая его королевское высочество, весело скакали верхом среди всей этой красоты, пока скачке не положила конец трагедия, напомнив людям о бренности их существования.

Но сначала Монк посетил Стефана фон Эмдена. Тот с радостью предложил получить для него приглашение, как для «друга», в Уэллборо-холл, куда он собирался поехать в самое ближайшее время. Барон был в восторге от мысли, что сейчас начнется расследование, и нашел детектива любопытным для наблюдения типом человека, живущего совершенно другой жизнью, нежели он сам. Стефан объяснил также, что все присутствовавшие при падении Фридриха с лошади снова собираются в Уэллборо-холл из-за необходимости согласовать свои версии происшедшего – на тот случай, если дело дойдет до суда.

Уильям чувствовал себя не совсем удобно, оказавшись объектом пристального наблюдения, и по дороге постепенно осознал, что Стефан совсем не так беспечен и мало информирован, как он предполагал вначале. Сыщик устыдился своего предвзятого мнения о том, что барон, будучи титулованным и богатым человеком, обязательно должен быть узколобым и неумелым в практическом смысле слова. Монк злился на самого себя за то, что проявил ограниченность собственного воспитания. Он старался сойти за джентльмена, но в глубине души понимал, что джентльмены не так резки и не так склонны напускать на себя значительность, постоянно защищая чувство собственного достоинства, – они знают, что этого им не требуется.

Детектив испытывал отвращение к себе еще и потому, что его предвзятость была несправедлива, а он презирал несправедливость, особенно когда она оказывалась еще и глупостью.

Мужчины достигли великолепного подъезда, вышли из кареты, и их поприветствовал глубоким поклоном ливрейный лакей. Монк уже хотел было озаботиться своими тщательно уложенными чемоданами, но вовремя вспомнил, что носить их – камердинерское дело, а ему не пристало даже думать об этом. Джентльмен должен входить прямо в дом, ни о чем таком не заботясь, в полной уверенности, что слуги принесут чемоданы в комнаты, распакуют вещи и все повесят и положат на отведенное место в шкафах.

Их приветствовала леди Уэллборо. Она была гораздо моложе, чем предполагал Уильям: ей, казалось, было не больше тридцати пяти. Тоненькая, немного выше среднего роста, густые каштановые волосы… Она была миловидна, однако красивой ее назвать было нельзя. Ее самая очаровательная черта заключалась в интеллигентности и живости. Лишь только она увидела прибывших, как сразу же плавно спустилась по великолепной лестнице с железной решеткой, кое-где блистающей золотом. Лицо ее осветилось радостью.

– Дорогой мой Стефан!

Огромная юбка хозяйки метнулась вокруг ее ног, и кринолин упруго вздернулся вверх, когда она остановилась. Платье ее состояло из отдельного, по моде, лифа с большими рукавами, перехваченного в талии, что подчеркивало худощавость фигуры.

– Как чудесно снова увидеться! – продолжала она. – А это, наверное, ваш друг, мистер Монк?

Леди Уэллборо взглянула на Уильяма с большим интересом, внимательно рассматривая его гладкие, с выступающими скулами, щеки, орлиный нос с небольшой горбинкой и саркастическую складку рта. Сыщик и прежде не раз видел у женщин этот любопытствующий взгляд, словно они видели нечто совершенно неожиданное, но им это вопреки всему нравилось.

Монк склонил голову.

– Здравствуйте, леди Уэллборо! Вы были очень, очень добры, позволив мне провести с вами уик-энд. Я уже более чем вознагражден за прием.

Дама широко улыбнулась. Улыбка ее была очень привлекательной и совершенно искренней.

– Я надеюсь, когда вы будете уезжать, то почувствуете себя вознагражденным еще больше, – ответила она и обернулась к Стефану. – Спасибо, на этот раз вы особенно отличились, мой дорогой. Олсоп проводит вас наверх, хотя вы, конечно, дорогу знаете.

Затем она снова посмотрела на детектива.

– Обед в девять. Около восьми мы все соберемся в гостиной. Граф Лансдорф и граф фон Зейдлиц вышли на прогулку, проверить окрестности накануне охоты и посмотреть, в каком состоянии земля. Вы стреляете, мистер Монк?

Уильям не помнил, чтобы он сделал хоть один выстрел на охоте, – его социальное положение делало это практически невозможным.

– Нет, леди Уэллборо, я предпочитаю спортивные забавы на более равных условиях, – нашелся он.

– Боже милосердный! – весело рассмеялась женщина. – Тогда что же вы любите – кулачные бои? Скачки? Или бильярд?

ыщик понятия не имел, сумеет ли проявить себя хоть в одном из этих видов спорта для благородных. Да, он необдуманно отвечал на ее вопросы и теперь рисковал попасть в дурацкое положение.

– Попробую все, что предложат, – ответил Уильям, чувствуя, как начинает гореть его лицо. – За исключением тех случаев, когда буду опасным для других гостей отсутствием профессионализма.

– Как оригинально! – воскликнула леди Уэллборо. – С нетерпением жду, когда вы со всеми познакомитесь.

Этого-то как раз и опасался Монк.

* * *

Как он и ожидал, обед оказался его первым большим испытанием. Выглядел Уильям хорошо, что подтвердило и зеркало. Монк знал, что всегда был тщеславен в отношении одежды. Об этом свидетельствовал обнаруженный им у себя дома гардероб, полный дорогих костюмов, а также счета от портного, сапожника и швеи, шившей ему рубашки. Большую часть своей профессиональной жизни он провел в полицейском управлении, а значит, должен был тратить на одежду львиную долю заработка. Зато теперь ему не надо было одалживать парадный смокинг, чтобы предстать в этом доме одетым, как полагается респектабельному господину.

Но поведение за столом – совсем другое дело. Все остальные собравшиеся к обеду хорошо знали друг друга и вели одинаковый образ жизни, не говоря уже о сотне общих знакомых. Они должны были в десять минут распознать, что Уильям – чужак в любом смысле слова. И каким образом тогда объяснить свою чужеродность, не жертвуя гордостью и самолюбием и в то же время не поставив Рэтбоуна в глупейшее положение?

За столом собралось всего восемь человек – чрезвычайно мало для званого приема в загородной усадьбе; ведь стоял лишь сентябрь, а это означало, что лондонский сезон еще не совсем закончился. Было, однако, еще слишком рано для больших зимних званых вечеров, когда гости часто останавливались на месяц, а то и больше, появляясь или не появляясь на обеде в зависимости от своего настроения.

Монка представили обществу совсем как бы между прочим, как человека, которого ждали и чье присутствие там было чем-то само собой разумеющимся. Напротив него сидел брат герцогини, граф Рольф Лансдорф. Это был довольно высокий человек с военной выправкой, темноволосый, с немного лысеющим лбом. Волосы его были гладко причесанными, почти прилизанными, а лицо – приятным. Тонкие губы и широкий нос, несомненно, свидетельствовали о сильной воле. Он говорил четко, точно, и голос у него был красивым и звучным. На Уильяма Рольф посмотрел почти без всякого интереса.

Клаус фон Зейдлиц был совершенно другим. Он оказался очень массивным, на несколько дюймов выше остальных, широкоплечим и довольно неуклюжим человеком. Густая прядь волос часто падала ему на лоб, и он привычным жестом отбрасывал ее назад. Глаза его были голубые и почти круглые, а брови приподнимались у висков. Нос же оказался кривоват, словно когда-то был сломан. Клаус фон Зейдлиц выглядел очень любезным человеком. Он часто шутил, но когда молчал, его лицо принимало наблюдательное выражение, которое противоречило внешней раскованности. Монку пришло на ум, что фон Зейдлиц гораздо умнее, чем хочет казаться.

А вот его жена, графиня Эвелина, была одной из самых очаровательных женщин, которых сыщику когда-либо доводилось встречать, и ему трудно было не смотреть на нее больше, чем это дозволялось приличиями. Он бы с радостью забыл обо всех остальных и наслаждался разговором с ней одной. Фигура у нее была легкая и при этом совершенно женственная, но детектива особенно обворожило ее лицо. Большие карие глаза этой дамы излучали ум и веселье. У ее лица было такое выражение, словно она постигла сокровенный, но комичный смысл жизни и с удовольствием теперь поделилась бы с другими своим знанием, если б нашелся кто-то еще, способный все это понять, как понимала она сама. Графиня Эвелина все время улыбалась и источала доброжелательность по отношению ко всем присутствующим. И она совсем не скрывала, что Монк заинтересовал ее. Больше всего Эвелину поражало, что он не знал никого из ее знакомых, и если б это не было уже совершенно невежливо, то она бы весь вечер расспрашивала странного гостя о нем самом и о том, чем он занимается.

Бригитта фон Арльсбах, на которой должен был, на радость всей стране, жениться принц Фридрих, сидела рядом с Уильямом. Говорила она редко. Это была красивая женщина, широкоплечая, с большой грудью и изумительной кожей, но у Монка появилось ощущение, что, несмотря на все свое богатство и большую народную любовь, она всегда печальна.

Последний из гостей, Флорент Барберини, дальний родственник принца Фридриха, был наполовину италь- янцем – патетического вида красивый брюнет, чего, по мнению сыщика, и следовало ожидать в силу такого происхождения, равно как и свободных манер и абсолютной самоуверенности. Густые волнистые волосы Флорента росли мыском, оставляя на лбу залысины. Глаза у него были темными, с густыми, тяжелыми ресницами, а рот – чувственным и словно привыкшим к острословию. Он флиртовал сразу с тремя дамами. Очевидно, это было в обычае. Н

Монку он не понравился.

Хозяин, лорд Уэллборо, торжественно восседал в своей великолепной сине-розовой столовой за огромным столом с двадцатью ножками. У стен возвышались три дубовых буфета, в камине ярко горел огонь… Лорд Уэллборо был немного ниже среднего роста. Он довольно коротко стриг свои светлые волосы, так что они стояли у него на голове щеткой, словно бы для того, чтобы несколько увеличить его рост. У лорда были очень красивые светло-серые глаза и сильное мужественное лицо, однако рот – почти безгубый. Когда он молчал, лицо его приобретало жесткое, скрытное выражение.

Подали первое блюдо, два супа на выбор: с вермишелью и густой мясной биск, с добавлением дичи и моллюсков. Монк выбрал биск, и тот ему очень понравился. За супом предложили лосося, заливное и соленую с пряностями мелкую рыбешку. Уильям выбрал лосося, нежного, розового, с трудом держащегося на вилке из-за своей мягкости. Он заметил, как много осталось на унесенном блюде, и подумал, что слугам тоже предложат отведать этот деликатес… Все остальные гости прибыли с положенным числом камердинеров, горничных и, возможно, также лакеев и кучеров. Стефан очень ловко объяснил отсутствие у Уильяма слуги тем, что тот внезапно заболел. Что ни подумали бы в тот момент гости, они были слишком вежливы, чтобы просить дальнейших разъяснений.

За рыбой последовали яйца под соусом «перри», телячья шейка с грибами и кроличье рагу.

Эвелина почти все время находилась в центре внимания присутствующих, и это дало Монку возможность тоже смотреть на нее неотрывно. Да, она была и в самом деле обворожительной, с ее цельностью и невинным ребячьим коварством, – и в то же время отличалась добродушием и интеллигентностью умной женщины.

Флорент льстил ей совершенно безбожно, но она изящно, со смехом парировала его авансы, при этом, однако, не обнаруживая ни малейшего неудовольствия.

Если Клаусу это не нравилось, то его довольно массивное лицо этого никак не выражало. Фон Зейдлица, по-видимому, гораздо больше интересовал разговор с Уэллборо, касающийся некоторых общих знакомых.

Потом закусочные тарелки были унесены и в промежутке подали охлажденную спаржу. Стол сверкал хрусталем, отражавшим свет канделябров тысячами сверкающих искр. Блистало серебро приборов, подставок, кубков и ваз, а оранжерейные цветы насыщали воздух ароматом. Вокруг ваз декоративно располагались фрукты.

Монк оторвал взгляд от Эвелины и стал осторожно, по очереди, внимательно всматриваться в лица других гостей. Все они были приглашены, когда произошел несчастный случай с Фридрихом, все оставались здесь же во время его кажущегося выздоровления и позже, когда он умер. Что они видели и слышали? Хотели ли они знать правду, и если да, то в какой мере и какой ценой? Он приехал сюда не для того, чтобы поглощать эту деликатесную еду и разыгрывать из себя псевдоджентльмена, с внутренним беспокойством, как акробат, старающегося перепрыгнуть с одной социальной ступеньки на другую.

Из-за Уильяма, бывшего таким псевдоаристократом, в подвешенном состоянии находились доброе имя Зоры, весь ее образ жизни и положение в обществе. Кроме того, очень возможно, это относилось и к Рэтбоуну, и в какой-то степени данная ситуация задевала и честь самого Монка. Он дал слово помочь, и не имело никакого значения, что дело было немыслимо трудным. Тем более что принц Фридрих действительно мог быть убит, но не женой, а одним из тех людей, что сейчас беседовали и смеялись за великолепным столом, поднося винные кубки к губам и сверкая бриллиантами в свете канделябров.

Они покончили со спаржей, и слуги внесли дичь: белых и серых куропаток и тетеревов, к которым, конечно, подали еще вина. В жизни детектив не видел, чтобы на столе было столько еды.

Разговор за столом вращался вокруг таких тем, как мода, театр и общественные сборища, на которых гости видели того или иного известного им человека. Многие рассказывали, кто с кем встречается и какие намечаются обручения и свадьбы. Монку стало казаться, что все именитые семьи находятся в тех или иных отношениях между собой, но подчас слишком запутанных, чтобы их можно было как следует проследить. По мере того как шло время, он чувствовал себя все более и более чужим. Наверное, надо было принять предложение Рэтбоуна, как бы оно ни было неприятно, и приехать сюда в качестве камердинера Стефана! Да, это очень уязвило бы его самолюбие, но в итоге могло бы оказаться менее болезненным, чем сидеть вот так, испытывая свою социальную неполноценность, притворяясь тем, кем он не являлся на самом деле, как будто из-за того, чтобы быть принятым в этом обществе, стоило врать! Сыщик чувствовал ярость при одной только мысли об этом, желудок у него свело спазмом, и он сидел, вытянувшись, как струна, на своем резном, с шелковым сиденьем, стуле, из-за чего у него даже заболела спина.

– Сомневаюсь, что нас пригласят, – скорбно ответила Бригитта на какое-то предложение Клауса.

– А почему же нет? – спросил тот обиженно. – Я был там, и еще поеду. Я присутствовал там всегда нач

ная с пятьдесят третьего года[2 - Имеется в виду 1853 г.].

Эвелина прижала палец к губам, чтобы сдержать улыбку, широко раскрыв глаза.

– О господи! Вы действительно думаете, что это такая уж большая разница? Или мы все станем теперь personae non gratae?[3 - Персонами нон грата, нежелательными личностями (лат.).] Как это смешно, ну просто уморительно! К нам это не имеет никакого отношения.

– Именно это и имеет к нам отношение, – отрезал Рольф. – Это семья наших монархов, и все мы присутствовали, когда это случилось.

– Да никто не верит этой чертовке! – резко возразил Клаус, и его лицо сморщилось от сердитых чувств. – Она, как всегда, сказала это, желая привлечь к себе внимание любой ценой, и, возможно, хочет таким образом отомстить за то, что Фридрих бросил ее двенадцать лет назад. Безумная женщина… и всегда была такой.

Монк встрепенулся, поняв, что они говорят о Зоре и о том, какое влияние оказало на их общественную жизнь выдвинутое ею обвинение. Вот этот аспект он в своих размышлениях не учитывал, и беспокойство сидящих рядом людей показалось ему отвратительным. Однако не следовало упускать возможность извлечь из этого обстоятельства кое-какую пользу.

– Но, разумеется, все будет предано забвению, как только процесс будет закончен? – спросил он с напускным простодушием.

– Зависит от того, что скажет на суде эта негодная женщина, – кисло ответил Клаус. – Всегда найдется какой-нибудь глупец, чтобы повторять сплетни, как бы они ни были нелепы.

«Тогда зачем беспокоиться о том, что скажет некто, столь презираемый?» – подумал Монк, но не стал этого спрашивать, имея в запасе более перспективные вопросы.

– Но что такое она может сказать, чему поверил бы здравомыслящий человек? – спросил он с сочувственным видом.

– Да вам должны быть известны эти слухи! – широко раскрыв глаза и не отрывая от него взгляда, сказала Эвелина. – Ведь об этом говорят все и каждый! Она буквально обвинила принцессу Гизелу в убийстве бедняги Фридриха… Я хочу сказать, в намеренном убийстве! Как будто она была способна на это… Они же обожали друг друга! И об этом знает весь мир.

– Вот если б кто-нибудь убил принцессу, это имело бы смысл, – заметил, сморщившись, Рольф, – в это я смог бы поверить.

– А почему? – спросил Уильям, теперь уже с неподдельным интересом.

Все присутствующие повернули головы в его сторону, и он мысленно выругал себя за наивность и излишнюю торопливость. Но отступать было поздно. Хотя если он сейчас продолжит в том же духе, то только ухудшит положение.

Вместо Рольфа ему ответила Эвелина:

– Она всегда была слишком остроумна и слишком блистательна. Всегда немного затмевала окружающих. Нетрудно вообразить, что некто, послуживший оселком для ее остроумия, очень рассердился и мог даже почувствовать себя униженным, и тогда, возможно… – Она повела своими прекрасными плечами. – …Возможно, этот человек или эти люди, потеряв терпение и желая ей зла, могли бы… – Дама улыбнулась, и эта улыбка лишила ее слова их зловещего смысла.

Такой Гизелу Монк прежде не представлял. Значит, ее ум был не только острым, но и жестоким… Впрочем, наверное, ему не следовало бы этому удивляться. Подобные личности мало чего боятся и мало заботятся о том, чтобы придержать язык, редко переживают, как бы им не обидеть другого, – в отличие от остального большинства известных сыщику людей. Он полюбопытствовал про себя, в какой мере хорошее воспитание является средством самозащиты, а не искреннего желания сохранить спокойствие окружающих, которые вообще ничего не боятся.

Затем Уильям перевел взгляд с очаровательного лица Эвелины на леди Уэллборо, а с нее – на Клауса и на Рольфа.

– Но ведь если дело дойдет до суда, будет совсем нетрудно доказать, что произошло на самом деле, – невинно заметил он. – Все, кто тогда присутствовал, могут, как один, засвидетельствовать обратное, и при таком вашем единодушии графиня будет разоблачена как лгунья, если не хуже.

– Вряд ли все будут «как один», – слегка презрительно поправил его Клаус, но никак не пояснил подобного отношения.

Незаметно подали сладкое: глазированный пудинг, клубничное желе, меренги со сливочным кремом и абрикосовое варенье.

– В этом и заключается вся трудность положения, – скорбно заявила леди Уэллборо, взяв меренгу. – Понимаете, здесь был незадолго до смерти бедняги Фридриха принц Уэльский. Но мы, разумеется, не должны вовлекать его в процесс, так не подобает.

Монк почувствовал, как екнуло его сердце. Представляет ли Рэтбоун, в какое топкое болото он увлекает себя и других?

– Но разве нельзя, с общего вашего согласия, не упоминать о присутствии принца Уэльского? – поинтересовался детектив.

– Такое впечатление, что придется, – отрезал Клаус. – Будь проклята эта женщина!

– Но сначала всем нужно договориться, – сказал Стефан, натянуто усмехнувшись, и взгляд при этом у него оставался серьезным. – В конце концов, мы же знаем, что произошло. И должны уяснить, чего не знаем, чтобы не противоречить друг другу.

– Какого черта, о чем вы то

куете? – требовательно спросил лорд Уэллборо, причем лицо его при этом обострилось, а губы совсем пропали из виду. – Все мы, разумеется, знаем, что произошло. Принц Фридрих умер от ушибов, полученных от падения с лошади.

Он сказал все это так, будто ему больно даже произносить эти слова. Монк тут же спросил себя, что же его так расстраивает: смерть дорогого ему человека или же пятно на репутации гостеприимного хозяина?

Положив ложку и игнорируя абрикосовое варенье, сышик заметил:

– Думаю, суд потребует побольше подробностей. Он захочет узнать, что совершалось в доме в каждый момент после происшествия, кто имел доступ в комнаты принца Фридриха, кто готовил ему еду и приносил ее, кто вообще входил к нему или выходил от него.

– А для чего? – спросила Эвелина. – Суд ведь не подумает, что кто-то из нас мог причинить Фридриху вред, не так ли? Они не могут думать подобным образом! Зачем бы нам это делать? Мы же все его друзья! Причем многолетние.

– Домашние убийства часто совершаются кем-то из членов семьи или из числа друзей, – ответил Монк.

По лицу Рольфа скользнуло выражение крайнего неодобрения.

– Возможно. Я, слава богу, очень мало что знаю на этот счет, но, думаю, Гизела наймет самого лучшего из защитников – по крайней мере, консультанта Суда Ее Величества. И он проведет процесс наилучшим образом, чтобы избежать любого скандала, насколько это будет возможно. – Холодно взглянув на Уильяма, он прибавил: – Вы не будете так любезны передать мне сыр, сэр?

Перед Рольфом уже стояла дощечка с семью разновидностями сыра, и сыщику было совершенно ясно, что он на самом деле хотел сказать.

Потом они ели охлажденные неаполитанские взбитые сливки, запивая их малиновой водой, и больше уже не возвращались к предмету разговора. Завершили обед фрукты: ананасы, клубника, абрикосы, вишни и дыни.

* * *

Монк плохо спал, несмотря на утомительное путешествие по железной дороге, затем вечернее испытание во время обеда и столь же тягостное послеобеденное пребывание в курительной, и даже невзирая на прекрасную деревянную кровать с мягкими подушками и балдахином на четырех столбиках. Поэтому он вздрогнул, проснувшись, когда в комнату вошел камердинер Стефана и сообщил, что ванна полна и утренний костюм готов.

Завтрак был долгим, но без излишних церемоний. Гости приходили и уходили, когда им заблагорассудится, и сами накладывали себе на тарелки со стоящих на буфете блюд яйца, мясо и овощи, а также разнообразные булочки и хлеб. На столе красовались чайники с часто меняющейся заваркой, соленья, масло, свежие фрукты и даже сладости.

Когда сыщик вошел, завтракали только Стефан, Флорент и лорд Уэллборо. Разговор вышел ничем не примечательный. После завтрака барон фон Эмден предложил показать Уильяму окрестности, и тот сразу же согласился.

– Что вы можете сделать, чтобы помочь Зоре? – спросил Стефан, водя Монка по оранжерее и время от времени молча привлекая его внимание к тому или иному растению. – Мы все были здесь после падения Фридриха с лошади, но он не выходил из своих комнат, а Гизела никому не позволяла навещать его, кроме Рольфа, и даже он, насколько мне известно, заходил к нему только дважды. И никто не мог бы прийти в кухню или подстеречь слугу на лестнице, когда тот шел в его комнаты с подносом.

– И поэтому вы думаете, что это была Гизела? – с любопытством осведомился детектив.

Стефан, по-видимому, искренно удивился.

– Нет, конечно же, нет! Чертовски трудно будет доказать, что его вообще убили… Но я думаю, что это была Гизела, поскольку так говорит Зора. И еще она совершенно права, говоря, что всегда верила в его возвращение, а Гизела всегда знала, что он не может вернуться… без нее.

– Звучит не очень убедительно, – заметил Монк.

Они обошли оранжерею и двинулись по дорожке между двумя изящными рядами низко подстриженного остролиста. В конце дорожки, примерно в сорока ярдах впереди, стояла каменная ваза с ярко-красной поздней геранью, а за нею поднималась высокая стена темно-зеленых тисов.

– Я вас понимаю, – внезапно улыбнулся фон Эмден, – но если б вы знали этих людей, вы бы не сомневались. Если б вы увидели Гизелу…

– Расскажите о дне накануне несчастного случая, – быстро сказал Уильям. – Или, если предпочитаете, о любом дне, который вам запомнился наиболее ярко, пусть даже за неделю до события.

Стефан несколько минут думал, а потом начал рассказ. Они медленно проследовали к вазе и темно-зеленой тисовой стене и повернули налево в аллею, обсаженную вязами, которая тянулась на полмили.

– Завтрак прошел как обычно, – сказал барон, сосредоточенно сдвигая брови. – Гизелы внизу не было. Она завтракала у себя, и Фридрих присоединился к ней. Он обычно так и делал – это был почти ежедневный ритуал. Я думаю, что ему просто-напросто нравилось смотреть, как она одевается. В любое время дня, в любой сезон Гизела выглядела превосходно. Она в этом гениальна.

Монк ничего не ответил, но спросил, немного замедляя шаг:

– А что делали остальные после завтрака?

Его спутник

опять улыбнулся.

– Флорент флиртовал с Зорой – по-моему, в оранжерее. Бригитта прогуливалась в одиночестве. Уэллборо и Рольф говорили о делах в библиотеке. Леди Уэллборо занималась хозяйством. Я провел все утро, играя в гольф с Фридрихом и Клаусом. Гизела и Эвелина, бурно споря, шагали взад-вперед по этой самой аллее – и в итоге поссорились. Они вернулись, каждая отдельно, очень сердитые.

Так, прогуливаясь под вязами, двое мжчин отошли довольно далеко от дома. Мимо них провез свою тележку садовник. Он почтительно приподнял шапку и что-то пробормотал, а Стефан кивнул в ответ. Детектив чувствовал себя грубияном, но не мог заговорить с садовником, не подчеркнув этим, что принадлежит к другому социальному слою, нежели фон Эмден. Это не рекомендовалось.

– А днем? – продолжил он настойчиво расспрашивать барона.

– О, мы все довольно рано собрались за ланчем, а потом разошлись до вечера, так как нам предстоял торжественный обед, а потом – любительский спектакль. Ожидался принц Уэльский с друзьями, и все выглядело многообещающе. Гизеле всегда удавались такие представления, и она все взяла на себя.

– В этом было что-то необычное?

– Вовсе нет. Она так часто делала. Среди ее талантов есть и умение безудержно веселиться и устраивать все таким образом, чтобы и окружающие получали удовольствие. Гизела может всецело отдаться порыву, придумать что-нибудь в высшей степени увлекательное и очень просто затем все осуществить, без излишней суеты и усиленных приготовлений, которые убивают веселье. Не знаю более стихийной натуры. Наверное, после строгих условностей придворной жизни, когда все спланировано на недели вперед и все совершается неукоснительно по правилам, именно это и очаровало в ней Фридриха. Она – как летний ветер, ворвавшийся в дом, где веками были закрыты ставни.

– Вам она нравится, – заметил Монк.

Стефан улыбнулся.

– Не сказал бы, что нравится, но она всегда казалась мне обворожительной, и впечатление, производимое ею на людей, тоже меня к ней притягивало.

– А какое это впечатление?

Барон устремил на собеседника ясный взор.

– Да разное. Одно можно утверждать: к ней никто никогда не мог остаться равнодушен.

– А что вы скажете об Эвелине и Зоре? Как они относились к тому, что придется играть под началом Гизелы, и какие это были роли?

Стефан ответил с почти непроницаемым выражением лица:

– Эвелина может выступать в роли инженю или даже юноши, и довольно неплохо. Так оказалось и на этот раз. Она была очаровательна. Ухитрилась выглядеть по-мальчишески угловатой и одновременно в высшей степени женственной.

Уильям мог живо представить это и с удовольствием представил. Коварное, юношески свежее личико Эвелины, широко распахнутые глаза и абсолютно женственная мягкость создавали очень увлекательный и даже манящий образ. Ее хрупкая фигурка в мальчишеском костюме все равно должна была остаться, несомненно, женской.

– Но Зору я не могу представить в такой же роли, – сказал сыщик и искоса посмотрел на Эмдена.

Тот ответил не сразу. Только через несколько шагов он снова заговорил:

– Нет. Она была занята в роли верного друга, который приносит известие, необходимое для развития сюжета.

Монк подождал, но Стефан ничего не прибавил к сказанному.

– А кто был главным героем? – спросил тогда детектив.

– Разумеется, Флорент.

– А злодеем?

– О, конечно же, я! – засмеялся барон. – И, признаться, мне моя роль нравилась. Остальные, те, кого вы не знаете, выступали во второстепенных ролях… Да, Бригитта, кажется, сыграла чью-то матушку.

Уильям удивленно моргнул. Может быть, никто не подумал, что поручать Бригитте роль матери жестоко, но сам он оценил это именно так.

– Спектакль увенчался успехом? – задал Монк следующий вопрос.

– Грандиозным. Гизела была великолепна. По ходу пьесы она немного импровизировала, и другим иногда было трудно следовать за ней, но она была настолько остроумна, что никто не обижался. Зрители бурно аплодировали. И Флорент тоже был хорош. Он будто инстинктивно знал, что сказать и как поступить. И как казаться при этом совершенно естественным.

– А Зора?

Стефан изменился в лице. Оживление его исчезло, оставив грусть.

– Боюсь, ей все это не очень понравилось. Она была объектом некоторых довольно забавных выпадов Гизелы, но, так как это нравилось принцу Уэльскому, а также Фридриху, который сидел с ним рядом, она ничего не могла возразить не в ущерб себе. Они почти глаз не сводили с Гизелы, и у Зоры хватило здравого смысла не проявлять своих чувств.

– Однако она рассердилась.

– Да, это было. Но она отомстила на следующий же день.

Собеседники поднялись по десяти каменным ступенькам на еще зеленую лужайку, затененную вязами.

– Они все отправились на верховую прогулку, – продолжил рассказывать фон Эмден. – Гизела ехала в коляске. Она недостаточно хорошо ездит верхом, а может, просто этого не любит. А Зора – великолепная наездница. Она позволила Флоренту скакать с ней по очень пересеченной местности, и они оставили Гизелу далеко по

ади, так что та вернулась домой одна. Они же прискакали на час позже, раскрасневшиеся и веселые, и при этом Флорент к тому же обнимал Зору за талию. Было ясно, что они отлично провели время.

Стефан засмеялся, и глаза у него блеснули.

– И Гизела была вне себя от ярости, – добавил он ехидно.

– Но мне казалось, что она была всецело предана Фридриху? – Монк обеспокоенно посмотрел на барона. – Почему ей было не безразлично, что Зора ездила верхом вместе с Флорентом?

Теперь уже Эмден развеселился.

– Не будьте так наивны! – воскликнул он. – Разумеется, она была предана Фридриху, но при этом обожала иметь других поклонников. Это как бы частично входило в ее роль Великой Возлюбленной, которую должны боготворить все мужчины на свете. Она ведь стала женщиной, ради которой отреклись от трона, – всегда великолепной, всегда желанной, всегда в высшей степени счастливой… Гизела всегда должна была оставаться в центре внимания, как самая привлекательная из всех, та, которая всех может заставить смеяться, когда ей заблагорассудится. Она была поразительно остроумна в тот вечер за обедом, но Зора тоже не лезла в карман за ответом. Это была битва двух королев за обеденным столом.

– И зрелище было неприятным? – спросил Уильям, пытаясь мысленно представить такую схватку и уловить подспудную, движущую эмоцию этого действа. Неужели ненависть Зоры была так сильна, что заставила ее потом сфабриковать клеветническое обвинение? Или даже она ослепила графиню до невозможности видеть правду и вместо этого заставила ее поверить в преступление Гизелы, как ей того хотелось? Неужели Зорой двигало только уязвленное самолюбие, борьба за славу и любовь?

Стефан остановился на дорожке и некоторое время внимательно вглядывался в Монка.

– Да, – ответил он наконец. – Думаю, во всем этом есть нечто неприятное. И всегда было, хотя я и не уверен… Возможно, я не так хорошо понимаю людей, как считал до этого. Я не мог бы так разговаривать, как может она, с теми, кто мне нравится; и, в сущности, я точно не знаю, что Зора и Гизела при этом чувствовали.

Ветер слегка пошевелил его волосы. Небо на западе стало затягиваться облаками.

– Зора всегда была убеждена, что Гизела – эгоистичная женщина, что она вышла замуж по расчету, из-за положения, которое ей давал брак, а затем почувствовала себя обманутой, так как ее лишили высшей награды. Но очень многие были уверены, что она вышла замуж по любви, а больше их ничего не интересовало. Они решили бы, что Зора просто ревнует, если б она выразила свое мнение, но у нее хватило здравого смысла не делать этого. Гизела и Зора никогда бы не смогли нравиться друг другу, слишком уж они разные.

– Но вы верите Зоре?

– Я верю в ее честность, – сказал Эмден и вдруг заколебался. – Но я не уверен полностью в том, что она права.

– И однако, вы так много поставили на карту, чтобы помочь мне защитить ее…

Стефан пожал плечами и вдруг ослепительно улыбнулся.

– Она мне нравится… она мне чрезвычайно нравится. И потом, я думаю, что беднягу Фридриха действительно могли убить, а если это так, то мы должны об этом знать. Нельзя убивать принцев и как ни в чем не бывало уходить от ответственности. Я, во всяком случае, достаточно предан своей стране, чтобы хотеть это знать.

* * *

Проведя восхитительное послеобеденное время в розарии вместе с Эвелиной, Уильям узнал совсем иное мнение все о тех же людях и событиях. Закрытый сад был надежно защищен даже от легкого ветерка. Розы цвели во второй раз за лето, и неподвижный воздух был напоен тяжелым сладким ароматом. Вьющиеся розы обвивали колонны и арки, а кустовые, высотой в четыре-пять футов, образовали густые цветущие заросли по обе стороны зеленых тропинок. Монка и графиню фон Зейдлиц окружали красота и благоухание. Огромные юбки на кринолине Эвелины задевали лаванду на клумбах, и она, потревоженная, пахла еще резче.

– У меня нет слов выразить, что наделала Зора! – сказала графиня, широко раскрыв глаза, словно все еще была потрясена этим известием, и голос ее зазвучал громче от негодования. – Она всегда была очень странной, но этот поступок кажется невероятным даже для нее.

Детектив подал ей руку, когда они стали подниматься по ступенькам на другой уровень сада, и Эвелина приняла этот жест совершенно естественно. Рука у нее была маленькой и очень красивой. Монк удивился тому, как приятно ему было чувствовать эту легкую, как перышко, руку на своем рукаве.

– Неужели? – спросил он как бы между прочим. – Ради бога, зачем она сделала такое странное заявление?! Она ведь не может верить в то, что это правда, как вы думаете? Я хочу сказать, разве реальность не противоречит в корне ее словам?

– Конечно, противоречит, – рассмеялась его спутница. – И прежде всего возникает вопрос: для чего, зачем ей это понадобилось? Если грубо и прямо называть вещи своими именами… то ведь, будучи замужем за Фридрихом, Гизела обладала богатством, положением и необыкновенной известностью. А как вдова, она больше не располагает положением и титулом, и раз Фельцбу

г не даст ей никакого содержания, то очень скоро улетучится и богатство, если она будет вести привычный образ жизни, которым, уж поверьте, Гизела наслаждалась вволю. Фридрих целое состояние истратил на ее драгоценности, туалеты и экипажи, на их дворец в Венеции, званые вечера и путешествия. Они много путешествовали – куда бы ей ни заблагорассудилось поехать, ее муж не возражал. Правда, они ограничивались пределами Европы – не то что Зора, которая побывала в самых причудливых местах мира…

Эвелина остановилась перед огромным кустом винно-красной розы «Бурбон» и посмотрела на сыщика.

– Я хочу сказать, зачем это женщине было отправляться в Южную Америку или в Турцию? Или путешествовать по Нилу? Или даже ездить в Китай! Неудивительно, что она никогда не была замужем! Кому она нужна такая? Да ее и здесь-то никогда не было! – Фон Зейдлиц весело рассмеялась. – Любой респектабельный мужчина желает, чтобы его жена умела более или менее прилично себя вести; ему не нужна наездница, которая скачет на лошади верхом по-мужски, спит в палатке и способна вступать в разговоры с мужчинами любого социального положения, причем не скрывает этого.

Детектив знал, что все это правда; и сам он тоже не хотел бы жениться на такой женщине. То, что описывала его собеседница, слишком было похоже на Эстер Лэттерли, которая тоже была откровенной и своенравной. Тем не менее все это свидетельствовало о том, что Зора была смелой и чрезвычайно интересной женщиной – хотя бы как друг.

– А Гизела совсем другая? – спросил Уильям.

– Ну разумеется! – Эвелине и этот вопрос показался забавным, и в голосе ее послышались насмешливые нотки. – Гизела всегда любила роскошь цивилизованной жизни, а с ее-то остроумием она любого может заинтересовать! У нее есть дар все делать чрезвычайно утонченным и в то же время невероятно комичным. Молодой принц Уэльский нашел ее просто обворожительной. Я это заметила по тому, как сияли у него глаза, когда он смотрел на нее, и по тому, как он то и дело спрашивал ее мнение. Она – одна из тех, кто умеет слушать, и делает это так, что вы чувствуете себя самым интересным человеком в мире и всецело завладели ее вниманием. А это настоящий талант.

И очень лестный для других, подумал Монк одобрительно, хотя в то же время внезапно насторожился. Такая способность слушать – могущественное искусство и, возможно, даже опасное.

Они подошли к поздним белым розам, образующим цветущую арку, и Эвелина чуть-чуть придвинулась к детективу, чтобы они могли пройти через нее бок о бок.

– А что думает принц Уэльский о графине Зоре? – спросил Монк и сразу же подумал, зачем ему нужно это знать. Вряд ли это могло иметь какое-то значение, разве только как отражение зависти, существующей между двумя женщинами. И, кстати, как сама Эвелина относится к Гизеле? И насколько глубоко все, что разные люди говорят о ней, коренится просто-напросто в элементарной зависти?

– Если честно, то я не уверена, что он вообще заметил Зору, – ответила фон Зейдлиц со смешливым огоньком в глазах. Ведь равнодушие было окончательным приговором, и она это знала.

– А что, Фридрих никогда не высказывал недовольство из-за такого всеобщего внимания к его жене? – спросил Монк, когда они, выйдя из-под арки белых роз, двинулись по дорожке между клумбами с ирисами. Теперь, правда, от них остались только мечевидные зеленые листья – ирисы давно отцвели.

Эвелина улыбнулась.

– О да, иногда бывало! Он мог надуться, но она сразу же опять его завоевывала. Ей надо было только приласкать его, и он мгновенно забывал об обидах. Фридрих, знаете, ужасно ее любил, даже после двенадцати лет брака. Он ее обожал. И всегда ощущал ее присутствие, хотя в комнате могло быть множество людей.

Графиня оглянулась на арку из роз. Глаза у нее были ясными, но взгляд – отсутствующим, и сыщик не знал, о чем она сейчас думает.

– И она чудесно одевалась, – продолжала Эвелина. Мне всегда было очень интересно гадать, что она наденет на следующий день. Да, это стоило огромных денег, но Фридрих так всегда ею гордился… Ведь то, что она носила на этой неделе, становилось высшей модой на следующей. И все, казалось, сидело на ней как нельзя лучше, все было ей к лицу. И это тоже замечательный дар. Такая женственность!..

Монк взглянул на золотисто-коричневое платье своей спутницы с его необыкновенно широкими юбками, на деликатный вырез, украшенный волной кремовых кружев на груди, на талию, великолепно подчеркнутую мыском лифа и пышными рукавами. Ей не было причины завидовать элегантности Гизелы, и Уильям почувствовал, что улыбается в ответ.

Возможно, фон Зейдлиц прочла в его взгляде одобрение, потому что вдруг заморгала и опустила глаза, а затем слегка улыбнулась и пошла вперед. Походка ее при этом была очень грациозной, и в ней легко угадывалось, что сейчас эта дама собой довольна.

Последовав за ней, сыщик задал еще несколько вопросов о разных периодах жизни Фридриха и его жены. Он спросил даже о годах изгнания, проведенных в Венеции, и немного о придворной жизни в Фельцбурге

до появления Гизелы. Картина, нарисованная Эвелиной, была яркой и многообразной и в то же время давала понять, насколько строги были формальности и условности, не только для подданных, но и для самих монархов – сугубая дисциплина во имя исполнения долга. Вместе с тем во всем, о чем она рассказывала, была такая экстравагантность, какую Монк не только никогда не видел, но даже и вообразить не мог. Никто из людей, знакомых ему по Лондону, не тратил деньги так, как описывала – причем совершенно обыденным тоном – его спутница. Словно другого образа жизни и не существовало на свете.

В голове Монка все смешалось. Какая-то часть его была ослеплена и увлечена. Другая же с горечью помнила о голоде и унижении, о подневольном существовании, постоянном страхе и жизни без всяких удобств тех людей, которые работали день-деньской и всегда были на краю долговой тюрьмы. Ему было даже неловко вспоминать о слугах, которые трудились в этом роскошном и элегантном доме и должны были выполнять все капризы гостей, праздных днем и ночью и занятых только тем, что от одного развлечения переходили к другому.

И все же сколько бы красоты было утрачено без таких мест, как Уэллборо-холл… Уильям также полюбопытствовал про себя, кто счастливее: эта великолепно одетая, красивая графиня, которая медленно прогуливается по здешним садам, флиртует с ним и рассказывает о званых обедах, маскарадах и балах во всех столицах Европы, которые ей запомнились, или садовник, что в пятидесяти шагах от них обрезает засохшие розы и расправляет новые побеги на решетках трельяжей. Кто ярче видит цветы, кто больше им радуется?

Обед также прошел для Уильяма в неприятной, напряженной обстановке. Неудобство, испытываемое им, было еще усилено тем, что лорд Уэллборо за столом тихо попросил его извинить на этот вечер все остальное общество. Они все собирались после обеда обсудить некое деликатное дело, с которым и Монк сейчас ознакомился, но так как он к нему непричастен, то вряд ли примет как обиду, если они обсудят всё без него. А в библиотеке к его услугам найдется приличный арманьяк и довольно недурные голландские сигары…

Детектив был в ярости, но заставил себя улыбнуться так естественно и дипломатично, как только мог. Он надеялся, что сможет присутствовать при таком обсуждении под предлогом, что его свежий взгляд и сообразительный ум помогут остальным предусмотреть все последствия. Однако не было ничего удивительного в том, что, хотя Монк и казался интересным гостем и собеседником, он все же был в этой компании посторонним, и поэтому сыщик не осмелился предложить свою помощь. Спасибо и на том, что там будет Стефан, решил он. Барон сможет сообщить ему полезные сведения, хотя, разумеется, Монк был бы очень рад возможности самому задать некоторые вопросы.

Однако на следующий же день Уильяму представилась возможность нанести визит доктору Галлахеру, который наблюдал Фридриха после падения с лошади и до самой его смерти. Все отправились на охоту – остался только Стефан, который, сославшись на легкое недомогание, попросил Монка сопровождать его к врачу, правя коляской.

– О чем шел разговор вчера вечером? – спросил детектив, когда они вышли из коляски и направились по дорожке к дому врача. Несмотря на то что до поездки они прогуливались в саду Холла, Уильяму было как-то не по себе, и он рад был подышать свежим осенним воздухом.

– Собираюсь вас разочаровать, – с сожалением ответил Стефан. – Оказалось, что именно я приметил или запомнил больше, чем все остальные, и некоторые именно от меня узнали сегодня утром то, чего не знали вчера.

Монк нахмурился.

– Ну, вряд ли вы могли не поделиться с ними своими сведениями. И, по крайней мере, мы знаем, что они скажут, если начнется процесс.

– Вам кажется, что вы зря сюда приехали?

Сыщик кивнул, слишком рассерженный, чтобы говорить. Этого он, конечно, Рэтбоуну рассказывать не станет.

* * *

Доктор Галлахер оказался человеком с мягким обхождением, лет пятидесяти или около того, который нисколько не взволновался при известии, что к нему за помощью пожаловали два джентльмена из Уэллборо-холл.

– Ну-ну, – сказал он любезно, – как вам только не стыдно, барон фон Эмден, что это с вами? Дайте-ка взглянуть… Правое запястье, да?

– Извините, что мы обманули вас, доктор. – Стефан улыбнулся и подбоченился, продемонстрировав тем самым, что его сильные здоровые запястья в полном порядке. – Это довольно деликатная материя, и мы не хотели бы оповещать об этом всех. Надеюсь, вы понимаете. Мистер Монк, – он указал на стоявшего рядом с ним сыщика, – старается нам помочь с этим очень неприятным делом, возникшим из-за обвинений, заявленных графиней фон Рюстов.

Галлахер смотрел на посетителей, ничего не понимая.

– О, да вы, значит, ничего не слышали! – Барон скорчил горестную мину. – Боюсь, что она повела себя совершенно… совершенно необычно. И все дело будет слушаться в суде.

– Какое дело?

– О смерти принца Фридриха, – вмешался в разговор Уильям. – С сожалением должен констатировать, что графиня с

ала распространять в обществе обвиняющие слухи, будто он умер не по причине несчастного случая, а от преднамеренного отравления.

– Как? – Медик был ошеломлен. Казалось, он не мог поверить в то, что расслышал все правильно. – Что вы хотите этим сказать? Неужели… что я… что… я…

– Нет, разумеется, нет, – поспешно заявил Монк. – Никому и в голову не могла прийти подобная мысль. Она обвиняет в отравлении вдову, принцессу Гизелу.

– Боже мой! Это просто неслыханно! Это ужасно! – Галлахер отступил на шаг и упал в кресло. – Но как и чем я могу помочь?

Стефан хотел было заговорить, но детектив резко перебил его:

– Вас, несомненно, вызовут для дачи свидетельских показаний, если мы не соберем достаточно доказательств обратного и не заставим графиню взять назад заявление и сполна выразить свои сожаления и извинения. И самой большой помощью с вашей стороны будут ответы на все наши вопросы с абсолютной искренностью, так, чтобы мы знали, чем располагаем, если она найдет умного защитника, чего нам следует опасаться как самого худшего.

– Ну конечно! Разумеется! Я сделаю все, что в моих силах. – Доктор прижал ладонь ко лбу. – Бедная женщина! Потерять мужа, которого она так глубоко любила, а затем столкнуться с такой дьявольской клеветой – причем со стороны той, которую она считала своим другом… Пожалуйста, спрашивайте, о чем вам угодно.

Монк сел напротив врача в коричневое, сильно потертое кресло.

– Вы понимаете, что я выступаю как бы в роли адвоката дьявола? Я хочу нащупать какие-то уязвимые места. Если я найду их, то буду лучше знать, как высматривать систему защиты.

– Конечно. Начинайте, – сказал Галлахер почти нетерпеливо.

Детектив почувствовал угрызения совести – но очень легкие. Главным для него было – докопаться до правды. Это было единственное, что имело значение.

– Вы были единственным, кто лечил принца Фридриха? – спросил он врача.

– Да, со дня падения и до самой смерти. – При воспоминании об этом медик побледнел. – Я… я честно полагал, что бедняга выздоравливал. Мне казалось, что он стал чувствовать себя значительно лучше. Конечно, он довольно сильно страдал от болей, но так всегда бывает, когда налицо переломы костей. Однако лихорадка стала отступать, и он начал понемногу есть…

– Когда последний раз вы видели его живым? – спросил Монк и уточнил: – Перед тем как он умер.

– Он сидел в постели. – Галлахер был очень напряжен. – Казалось, он был рад меня видеть. Я могу точно воссоздать эту картину. Была весна, как вам известно, поздняя весна. Стоял прекрасный день, солнце заливало всю комнату, на бюро в гостиной стояла ваза с ландышами. Их аромат заполнял всю комнату. Ландыши – самые любимые цветы принцессы. Были. Я слышал, с тех пор она не выносит запах ландышей. Бедняжка… Она боготворила Фридриха. И все время была рядом, с того самого момента, как его внесли в комнату после несчастного случая. Она обезумела, в буквальном смысле слова, совершенно обезумела. Была вне себя от горя и беспокойства за мужа.

Он глубоко вздохнул и после паузы продолжил:

– Но все изменилось, когда он умер. Такое впечатление, что мир рухнул для нее, перестал существовать. Она просто сидела с лицом белым, как мел, недвижимо и молча. Она словно даже не видела никого из нас.

– А от чего он умер? – спросил Уильям несколько мягче, чувствуя в душе борьбу противоречивых эмоций. – С медицинской точки зрения.

Галлахер шире раскрыл глаза.

– Я не делал вскрытия тела, сэр. Ведь это принц королевской крови! Он умер вследствие повреждений, полученных от падения с лошади. У него были сломаны многие кости. Казалось, переломы заживают, но ведь нельзя заглянуть в живой организм, чтобы узнать, какие еще были получены увечья, какие органы могли быть раздавлены, какие ткани нарушены… Причиной его смерти стало внутреннее кровоизлияние. На эту мысль меня наводили все симптомы. Я не ожидал смерти, у меня создалось впечатление, что он выздоравливает, но меня ввели в заблуждение его мужество и твердость духа, в то время как на самом деле он был ранен гораздо серьезнее, чем я предполагал. Достаточно было, наверное, малейшего движения, чтобы лопнул какой-нибудь сосуд и привел к роковому кровотечению.

– А симптомы… – прервал его Монк на этот раз очень мягко.

Какова бы ни была причина смерти – вернее, кто бы ни был этой причиной, – он не мог не сожалеть о человеке, чью кончину сейчас так клинически холодно расследовал. Все, что детектив слышал о Фридрихе, позволяло считать его человеком мужественным и стойким. Он пожелал следовать велению своего сердца и заплатил за это желание сполна и не жалуясь. Это был человек, способный на грандиозную любовь и жертвы, и, может быть, наконец он решил подчиниться зову долга и был за это убит.

– Озноб, – ответил Галлахер, – липкость кожи. – Он сглотнул и стиснул руками колено. – Боли внизу живота, рвота… Думаю, на этой почве и началось кровотечение. Потом появилась потеря ориентации, головокружение, онемение конечностей, впадение в кому и, наконец, смерть. Если говорить то

но, он умер от остановки сердца. Короче, сэр, налицо были все симптомы внутреннего кровотечения.

– Скажите, а есть яды, которые при отравлении ими дают такие же симптомы? – поинтересовался Монк, нахмурившись. Ему не хотелось задавать этот вопрос.

Врач уставился на него непонимающим взглядом.

Сыщик подумал о тисовых деревьях в конце живой изгороди из остролиста, о каменной вазе, белеющей на темной зелени. Всем хорошо известно, что узкие тисовые листья, похожие на иголки, очень и очень ядовиты. И все в доме имели к ним доступ. Достаточно было прогуляться в саду – самый что ни на есть естественный поступок на свете.

– Так есть такие яды? – повторил Уильям свой вопрос.

Стефан переступил с ноги на ногу.

– Да, конечно, – неохотно ответил Галлахер. – Существуют тысячи разновидностей ядов. Но зачем, ради всего святого, такой женщине было отравлять своего мужа? Это ведь совершенно бессмысленно!

– А листья тиса могли дать такие же симптомы? – настаивал Монк.

Медик задумался так надолго, что Уильям уже хотел повторить свой вопрос.

– Да, – сказал наконец Галлахер. – Могли. – Лицо у него стало совсем белым.

– Именно такие симптомы? – не отступал сыщик.

– Ну… – Доктор колебался, и лицо стало совсем несчастным. – Да… я не могу считаться экспертом в этой области, но иногда случается видеть деревенских ребятишек, запихавших себе в рот листья тиса. И женщины, как известно, – он замолчал на мгновение и затем грустно продолжил: – Используют их, пытаясь вызвать выкидыш. В соседней деревне примерно восемь лет назад от этого умерла молодая женщина.

Стефан опять пошевелился.

– Но ведь Гизела ни на минуту не выходила из комнат Фридриха, – сказал он тихо. – Даже если его и отравили, она из всех была меньше всего способна это сделать. И поверьте, если б вы знали Гизелу, вам бы никогда и в голову не пришло, что она может кого-то просить доставить ей яд. Никогда в жизни она не поставила бы себя в такую роковую зависимость от кого бы то ни было.

– Но ведь все это чудовищно! – жалобно сказал Галлахер. – Надеюсь, вы сделаете все возможное, чтобы разрушить такие мрачные подозрения и, по крайней мере, очистить от них доброе имя несчастной женщины!

– Мы сделаем все возможное, чтобы найти истину и доказать ее, – многозначительно пообещал Монк.

Галлахер в этом нисколько не сомневался. Он встал и схватил руку сыщика.

– Спасибо, сэр! Вы снимаете бремя с моей души. И если я еще могу вам чем-нибудь помочь, то, пожалуйста, скажите. И вы тоже, конечно, барон фон Эмден. Всего хорошего, джентльмены, всего хорошего.

– Ну, вряд ли мы что-то установим, – заметил Стефан, когда они с детективом уселись в коляску и Монк взял в руки вожжи. – Возможно, это был тисовый яд… но Гизела его отравить не могла.

– Да, по всей видимости, это так, – согласился Уильям. – Боюсь, нам еще предстоит проделать довольно длинный путь.

Глава 3

Эстер Лэттерли, о которой недавно вспоминали и Монк, и Рэтбоун, знала об их причастности к судебному делу принцессы Гизелы и графини фон Рюстов и вообще слышала немало всяких толков об этом предмете.

После возвращения из Крыма, где при осаде Севастополя она вместе с Флоренс Найтингейл была сестрой милосердия в госпитале для раненых, мисс Лэттерли продолжала работать сиделкой и няней, но главным образом в частных домах. Сейчас она только что закончила ухаживать за пожилой дамой, выздоравливающей после неудачного падения, и была не у дел. Поэтому женщина с радостью встретила свою приятельницу и бывшую патронессу леди Калландру Дэвьет. Калландре было хорошо за пятьдесят, и она выглядела старше своих лет, что могло не очень понравиться ей самой, если бы она снизошла до беспокойства на этот счет. Лицо у нее было умным и свидетельствовало о твердом характере, но даже самый пылкий поклонник никогда не назвал бы ее красивой. Слишком много силы было во всем ее облике, а еще больше – эксцентричности. У нее была очень приятная горничная, которая много лет назад оставила попытки укладывать волосы леди Калландры в изящную прическу. Если они как-то держались в пределах, ограниченных шпильками и заколками, это уже можно было считать большой победой.

А сегодня миссис Дэвьет была растрепанной даже больше обычного. Она вплыла в дом с охапкой цветов и с очень возбужденным и целеустремленным видом.

– Это для вас, дорогая, – возгласила леди Калландра и положила цветы на столик в маленькой гостиной Эстер. Последняя не нуждалась в более просторном жилище и вряд ли сняла бы такое, даже если б это позволили ее средства, потому что дома, да еще в гостиной, она задерживалась очень редко.

– Хотя и не думаю, что у вас есть частая возможность ими любоваться, я их все-таки принесла, потому что они такие прекрасные, – заявила ее гостья.

Затем Калландра опустилась на ближайший стул, и ее кринолин задрался углом, а юбка легла криво. Она рассеянно хлопнула по ней, но положение юбки осталось прежним.

Эстер села напротив и с непритворным вниманием приготовилась слушать гостью.

– Спаси

о, во всяком случае, – кивнула она на цветы.

– Есть один случай, и я была бы очень рада, если б вы могли оказать помощь, – начала Дэвьет. – Это молодой человек, с которым я, однако, очень мало знакома. Он сначала представился как Роберт Оливер – несколько утрированный англицизм, – наверное, по той причине, что он родился в Англии и чувствует себя здесь совершенно как дома. Однако его настоящее имя Олленхайм, и его родители, барон и баронесса, – экспатрианты из Фельцбурга.

– Фельцбурга? – удивленно переспросила молодая медсестра.

Теперь она понимала, откуда проистекает заинтересованность Калландры. Леди Дэвьет покровительствовала Уильяму Монку, помогая ему продержаться в трудные времена, а он в ответ делился с нею самыми сложными или волнующими эпизодами из своей практики частного сыщика.

– Понятно, – кивнула женщина.

– Нет, вы не понимаете, – возразила, улыбаясь, Калландра. – Это не имеет никакого отношения к Гизеле и графине фон Рюстов, насколько мне известно.

Внезапно ее лицо омрачилось и выразило глубочайшее сожаление, и она продолжила рассказывать:

– Молодой Роберт очень серьезно заболел лихорадкой, и, когда кризис прошел, оказалось, что он недвижим от пояса и ниже. Он не встает с постели и нуждается в постоянной заботе сиделки. До сих пор при нем постоянно находятся врач, мать и домашние слуги, но ему требуется и уход профессиональной сиделки. И я взяла на себя смелость предложить вас в силу трех убедительных причин.

Эстер слушала молча, но со все возрастающим интересом.

– Во-первых, и самых главных, – усердно стала перечислять Калландра, – Роберт пострадал и, очевидно, очень серьезно. Он, может быть, никогда не встанет на ноги. И если так, то ему будет крайне тяжело с этим примириться. Ему потребуется вся помощь, которую может оказать мудрый человек. А у вас, моя дорогая, большой опыт, как у сестры милосердия на войне, ухаживавшей за молодыми людьми с самыми ужасающими увечьями. И вы знаете лучше других, как ему помочь. Вторая причина – это то, что Роберт знаком с Викторией Стэнхоуп. Некоторое время, когда мы расследовали убийство бедняжки Пруденс Бэрримор, – лицо миссис Дэвьет исказилось от боли и незабытой любви, – я провела некоторое время с Викторией и узнала, что она стала жертвой инцеста и неудачно сделанного аборта, в результате которого навсегда получила неизлечимую физическую травму. Она испытывает почти постоянные боли, иногда очень сильные, и не имеет перспективы выйти замуж, потому что будет не в силах исполнять супружеские обязанности[4 - Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Смерть внезапна и страшна».].

Калландра подняла руку, чтобы Эстер ее не перебивала, и заговорила быстрее:

– Я была с нею, когда она познакомилась с Робертом, и их сразу же потянуло друг к другу. Разумеется, я поспешила удалить Викторию, чтобы предупредить трагедию. Но теперь положение изменилось. Роберт тоже пострадал. И мужество и порядочность этой женщины способны помочь ему примириться с этим изменившимся положением.

– А если он выздоровеет? – быстро спросила медсестра. – А она полюбит его, но сама навсегда останется ущербной? Что тогда?

– Не знаю, – согласилась с ней Калландра, – но если он не выздоровеет, то она как раз тот человек, который может спасти его от отчаяния, и, таким образом, она сама поверит в собственную ценность и благое предназначение. И как ужасно будет, если мы со своими страхами помешаем этому!

Эстер колебалась, разрываемая надвое этими противоречиями.

Ее подруга гораздо прозорливее взвешивала последствия, и в ее глазах не было нерешительности.

– Я истинно верю, что хуже сожалеть о том, что можно было сделать, но это не было сделано, чем о принятом решении, которое оказалось неудачным, – сказала она убежденно. – Вы, по крайней мере, согласны попробовать?

Мисс Лэттерли улыбнулась.

– А ваш третий довод? – вспомнила она.

– Вам нужно место, – бесхитростно заключила Калландра.

Да, это было верно. После разорения и смерти отца у Эстер не осталось собственных средств. Не желая зависеть от брата, она, следовательно, должна была сама содержать себя, используя способности, отпущенные ей природой. Нельзя сказать, что женщину очень расстраивала такая необходимость. Работа давала ей независимость и делала ее жизнь более интересной, а она высоко ценила и то и другое. Конечно, стесненность в средствах была ей меньше по вкусу, но ведь так живет большинство людей…

– Буду очень рада сделать все, что в моих силах, – искренно ответила Эстер, – если барон и баронесса Олленхайм согласятся меня взять на работу.

– А я уже об этом позаботилась, – ответила решительная Каллендра. – И чем скорее вы займете это место, тем лучше.

Мисс Лэттерли встала.

– О, – прибавила ее гостья, сверкая глазами. – Между прочим, Оливер Рэтбоун принял к защите дело графини фон Рюстов.

– Что?! – отпрянула медсестра и застыла на месте. – Извините, что вы сказали?

Калландра повторила.

Мисс Лэттерли круто повернулась и пристально взглянула на нее.

– Тогда, зн

чит, это дело важнее, чем может показаться на первый взгляд. И надо молиться за его успех, – сказала она.

– А Уильям, по просьбе Оливера, расследует это дело. Поэтому я обо всем и узнала, – прибавила леди Дэвьет.

– Понимаю. – На самом деле Эстер совсем ничего не понимала. – Так, значит, если вы уверены, что барон и баронесса Олленхайм меня ждут, я должна собрать саквояж и явиться к ним, – сменила она тему.

– Буду рада вас подвезти, – великодушно предложила ее приятельница. – Их дом находится на Хилл-стрит, около Беркли-сквер.

– Спасибо.

* * *

Калландра хорошо подготовила почву, и барон с баронессой с радостью приняли профессиональную помощь Эстер. Бремя забот о сыне было тяжелым для родительской любви. Они глубоко страдали. Баронесса Дагмара произвела на мисс Лэттерли впечатление женщины, которая во времена менее напряженные, когда ее не давили горе и тревоги, была, очевидно, прекрасна собой. Но сейчас она побледнела от усталости, от бессонных ночей у нее под глазами залегли тени, и она не имела ни времени, ни желания одеваться наряднее.

Барона Бернда тоже глубоко мучила тревога, но он ценой больших усилий старался скрывать ее, как подобает мужчине и аристократу. Тем не менее он был в высшей степени любезен с Эстер и не скрыл своего облегчения при виде нее.

Сам Роберт Олленхайм был молодым человеком, возможно, лет двадцати, с приятным лицом и густыми светло-каштановыми волосами, прядь которых падала ему на лоб слева. В нормальном, здоровом состоянии он, наверное, показался бы медсестре красавцем. Даже сейчас, измотанный недавней лихорадкой, лежащий в постели, слабый и все еще страдающий от болей, Роберт все же нашел в себе силы любезно приветствовать Эстер, когда она представилась как его новая сиделка. Наверное, он сознавал всю серьезность своего состояния и не раз опасался навсегда остаться инвалидом, хотя никто об этом даже не заикался.

В том, что касалось физической стороны, Лэттерли считала свой уход за ним нетяжелым. Его надо было кормить, создавать ему самые удобные условия, стараться облегчить боли и устранять дискомфорт. Было необходимо следить, чтобы он часто пил бульон и укрепляющий чай, и постепенно увеличивать порции его еды. Доктор приходил регулярно, и сиделке не надо было принимать ответственные решения. Проблема заключалась в душевном состоянии пациента и его родных: всех мучила тягостная мысль, насколько полным будет его выздоровление. Никто не упоминал о параличе, но дни шли, а ноги молодого человека были по-прежнему бесчувственны, нижняя часть его тела не обретала способности двигаться, и поэтому страхи всё возрастали…

Эстер не забывала о чрезвычайно необычном деле, которым сейчас занимались Монк и Рэтбоун. Раз или два она слышала, как его обсуждают Бернд и Дагмара, не зная о ее присутствии.

– А что, смерть принца Фридриха принесет большие политические перемены? – спросила мисс Лэттерли как бы между прочим спустя неделю после приезда. Они с Дагмарой в этот момент убирали в комод чистое белье, принесенное прачкой. С тех самых пор, как Эстер познакомилась с Монком и узнала об убийстве Джослина Грея[5 - Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Чужое лицо».], у нее стало в обычае расспрашивать знакомых о делах, которые он вел, чтобы помочь ему возможными нужными сведениями.

– Да, наверное, – ответила баронесса Олленхайм, внимательно разглядывая угол наволочки. – Сейчас много толкуют о возможности воссоединения германских княжеств под одной короной, что, естественно, означает исчезновение нашей независимости. Прусский король очень к этому стремится, а, как известно, Пруссия очень воинственна. А добыча у нее будет большая: Бавария, Ганновер, Гольштейн, Вестфалия, Вюртемберг, Саксония, Силезия, Померания и Люксембург, не говоря уже о Нассау, тюрингских землях, Гессен-Касселе и, главное, Бранденбурге. И хотя Берлин ужасно скучный город, он очень хорошо расположен, чтобы стать нашей общей столицей.

– Вы хотите сказать, что все немецкие княжества могут объединиться в одно государство? – спросила Эстер, никогда прежде об этом не задумывавшаяся.

– Да, об этом сейчас много говорят, хотя не знаю, может ли это когда-нибудь случиться.

Дагмара взяла в руки другую наволочку.

– Вот эта прохудилась. Палец можно просунуть в дырку; ей конец, если не починить… Некоторые из нас стоят за объединение, другие – против. Герцог уже очень дряхл и, возможно, больше года-двух не протянет. А потом герцогом станет Вальдо, а он сторонник объединения.

– А вы? – Возможно, этот вопрос был нескромным, но Эстер спросила, не подумав. Он так естественно вытекал из сказанного ее собеседницей… Та немного поколебалась, прежде чем ответить. Руки ее застыли на белье, а брови нахмурились.

– Не знаю, – ответила она наконец. – Я не раз об этом думала. В таких вещах надо быть очень осмотрительными. Сначала я была непримиримо настроена против объединения, желая сохранения нашего суверенного естества. – Прямо взглянув на Эстер, баронесса закусила губу, словно опасалась рассмеяться пр

воспоминании о такой глупости. – Наверное, с вашей, английской точки зрения, это неумно, тем более что ваша страна – сердце величайшей империи в мире, но для меня это многое значило.

– Но это вовсе не глупо! – искренне возразила медсестра. – Знать, кто ты и что ты, – условие счастья.

Внезапно она с болью подумала о Монке, потому что три года назад с ним произошел несчастный случай: он был ранен и совершенно потерял память. Несчастный не узнавал в зеркале самого себя. Мисс Лэттерли имела возможность наблюдать, как он болезненно переживал, когда в его сознании всплывали обрывки прошлого или когда какое-то событие заставляло его думать и гадать, кто он и что он. Даже сейчас Уильям помнил только фрагменты из прошлого, причем разрозненные. Не все воспоминания были приятны, и некоторые из них нелегко было принять, но основная их масса таилась за пределами сознания, и он не мог обрести их, а спрашивать, что было, тех, кто мог это знать, ему было мучительно. Слишком много среди них было его врагов, соперников или просто тех, с кем он работал, но на кого не обращал тогда внимания.

– Знать свои собственные корни – большой подарок судьбы, – вслух сказала Эстер. – И если их по собственному желанию вырвать, можно заполучить смертельную рану.

– Но ранит также и непризнание того факта, что жизнь меняется, – задумчиво ответила Дагмара. – И если мы будем выступать против объединения, хотя другие государства, по-видимому, стремятся к этому, это может привести нас к изоляции от мира. Или, что гораздо хуже, спровоцировать войну. Тогда нас могут проглотить без нашего на то согласия.

– Неужели? – Сиделка взяла у хозяйки худую наволочку и положила ее в отдельную стопку.

– О да. – Олленхайм взяла простыню. – И гораздо лучше стать частью объединенной большой Германии, чем быть завоеванной, как прусская провинция. Если б вы знали хоть что-нибудь о прусских политиках, то думали бы так же, как я, поверьте. В душе король Пруссии – неплохой человек, но даже он не может держать в узде армию или бюрократов с землевладельцами. Именно на этой почве происходили революции сорок восьмого года в других странах. Некий средний класс стремится получить права, некоторую свободу – печати и литературы, – а еще, более широкое избирательное право.

– В Пруссии или в вашей стране?

– Да, в сущности, повсюду. – Дагмара пожала плечами. – В тот год почти во всей Европе прошли революции, и только Франция как будто выиграла на этом. Но Пруссия, уж конечно, нет.

– И вы думаете, что, если вы попытаетесь отстоять свою независимость, может вспыхнуть война?

Эстер ужаснулась при одной только мысли об этом. Она слишком близко была знакома с реальностями войны – изуродованные тела на полях сражений, физические страдания, увечья и смерть… Для нее война являлась не отвлеченной политической идеей, а бесконечной и все увеличивающейся мукой, измождением, страхом, летним зноем и зимним холодом, иногда кончающимся смертью. Ни один здравомыслящий человек, кто хоть раз видел войну, не захочет ее опять, если только ему не угрожает оккупация и рабство.

– Да, война возможна, – донесся до девушки, словно издали, ответ Дагмары, хотя она стояла в шаге от нее в коридоре, выходившем на залитую солнцем лестничную площадку. Мысленно Эстер сейчас бродила очень далеко. Она снова видела себя в кишащем крысами госпитале, рассаднике всяческих болезней, в Скутари, и в кровавой бойне на Балканах и в Севастополе.

– Многие люди делают деньги на войне, – мрачно продолжала баронесса, забыв о простынях. – Они видят в ней прежде всего возможность нажиться на продаже оружия и амуниции, лошадей, солдатских рационов, военного обмундирования и тому подобного.

Эстер невольно прищурилась. Навлекать ужасы войны на любой народ, только чтобы нажить на этом капитал, – это казалось ей самым отъявленным пороком и проявлением низости.

Дагмара ощупала край простыни, рассеянно водя пальцем по вышитым цветам и монограмме.

– И не дай боже, чтобы дело дошло до войны, – сказала она. – Фридрих выступал за независимость, даже если придется воевать за нее, но я не знаю, кто еще так думал и кто мог бы возглавить нас в борьбе. Как бы то ни было, теперь это уже не важно. Фридрих мертв, да он и не вернулся бы без Гизелы. По всей вероятности, герцогиня не позволила бы ему вернуться с нею, чего бы это ни стоило.

Теперь Эстер просто вынуждена была спросить:

– А он мог бы вернуться один, если б это было необходимо для спасения страны и ее независимости?

Хозяйка дома пристально поглядела на медсестру, и внезапно лицо ее стало замкнутым и жестоким, а взгляд – отчужденным.

– Не знаю. Я привыкла думать, что не вернулся бы… но теперь не знаю, – призналась она.

* * *

Прошел день, потом другой и третий… Лихорадка у Роберта прошла. Он начал есть как обычно и получать удовольствие от еды. Раны его быстро заживали. Каждый раз, меняя бинты, Эстер с удовлетворением отмечала, как хорошо они рубцуются. Отеки и кровоподтеки почти исчезли. Но молодой человек по-прежнему ничего не

ощущал в ногах, и их движение не восстанавливалось.

Бернд каждый вечер навещал сына, сидел около его постели и говорил с ним. Естественно, Лэттерли при этом уходила из комнаты больного, но она знала из случайных замечаний и отношения ко всему Роберта после ухода отца, что барон все еще – по крайней мере внешне – уверен в излечении сына. Он думал, что надо просто ждать, что больному необходимо дать время окрепнуть. Барон знал много случаев, когда человек совершенно выздоравливал только несколько месяцев спустя после болезни.

Дагмара вела себя подобным же образом, но, уходя от Роберта и оставаясь наедине с Эстер на лестничной площадке, не скрывала своего беспокойства.

– По-видимому, ему совсем не становится лучше, – сказала она, пытаясь сдерживаться, на четвертый день после их с Лэттерли обсуждения германской политики. Глаза у нее потемнели, а тело в платье из тонкой шерсти с отложным белым воротничком напряглось от волнения. – Может быть, я нетерпелива и слишком тороплю события? Я думала, что сейчас он уже должен бы двигать ногами. А он все лежит неподвижно. И я не смею даже спросить его, о чем он думает, лежа вот так.

Ей отчаянно хотелось, чтобы сиделка уверила ее в обратном, она жаждала услышать слово ободрения, которое рассеяло бы ее страхи хотя бы на время.

А что лучше и что хуже – сказать правду или солгать в таком случае? Этого медсестра не знала. Ведь вера и надежда на лучшее всегда имеют значение, а в будущем они должны иметь значение еще большее?

– Наверное, вам не надо ни о чем спрашивать, – ответила Эстер. Она уже повидала многих мужчин, которым угрожало пожизненное увечье и потеря конечностей, уродство лица или тела. – Есть такие трудности, которые никому не под силу облегчить. Остается в таких случаях лишь стоять в стороне и ждать, пока не потребуется твоя помощь или не надо будет облегчить боль. Это время придет, рано или поздно. Он сам обо всем скажет, когда будет готов к этому. Возможно, его немного развеет чье-нибудь посещение. Кажется, леди Калландра упоминала о мисс Виктории Стэнхоуп, которая сама пострадала и могла бы ободрить… – Девушка осеклась, не зная, как закончить фразу.

Дагмара была явно неприятно поражена услышанным и уже хотела отвергнуть это предложение, но ее собеседница продолжила:

– Помощь может оказать кто-то не очень близкий, не слишком явно высказывающий тревогу.

– Да, – согласилась баронесса с проблеском надежды. – Да, возможно, ей это удастся. Я его спрошу.

* * *

На следующий день Виктория Стэнхоуп, все еще худая, бледная и двигающаяся с известным трудом и весьма неловко, пришла к Эстер, и та снова представила ее Роберту…

Дагмара сомневалась, прилично ли молодой незамужней женщине посещать молодого человека, даже находящегося в подобных обстоятельствах, но переменила мнение, увидев Викторию и заметив ее застенчивость и явную физическую ущербность, а помимо всего прочего еще и оглядев ее платье, которое кричало об отсутствии средств и солидного общественного положения. То, что говорила эта девушка умно и с чувством собственного достоинства, напротив, располагало в ее пользу. Фамилия Стэнхоуп была знакома баронессе Олленхайм, вот только она не могла вспомнить, почему и в какой связи.

Вскоре Виктория уже стояла с Эстер на лестничной площадке. Теперь, когда наступил момент свидания, мужество изменило ей.

– Я не в силах войти к нему, – прошептала мисс Стэнхоуп. – Что я могу ему сказать? Он меня и не вспомнит, а если вспомнит, то лишь потому, что я резко с ним обошлась. Что ж, как бы то ни было… – Она глубоко вздохнула и повернула побелевшее лицо к Эстер. – Как быть с моей семьей? Он вспомнит, что произошло, и не захочет иметь со мной никаких дел. Я не могу…

– Положение вашей семьи не имеет никакого отношения к вам, – ласково ответила Лэттерли и коснулась руки Виктории.

– Роберт – слишком справедливый человек, чтобы осуждать вас за это. Идите и думайте о его потребностях, а не о себе, и обещаю, вам не о чем будет потом сожалеть.

Медсестра сразу же поняла, насколько смело такое утверждение, однако Виктория улыбнулась и не пошла на попятный.

Она опять глубоко вздохнула и затем постучала в дверь.

– Можно войти?

Роберт посмотрел на нее с интересом, когда она заглянула в комнату. Эстер, естественно, подготовила его к этому посещению и удивилась, как ясно он помнил короткую встречу с Викторией в прошлом году.

– Пожалуйста, войдите, мисс Стэнхоуп, – сказал он, чуть-чуть улыбаясь. – Прошу прощения за столь неказистое гостеприимство, которое я могу вам оказать, но сейчас я не в лучшей форме. Пожалуйста, садитесь. Вот сюда, – и он указал на кресло около кровати, – оно очень удобное.

Девушка вошла, села и сделала такое движение, словно хотела поправить юбку. Новый стальной обруч иногда мог поставить ее в неловкое положение, хотя был лучше прежнего, сделанного из кости. А потом она усилием воли заставила себя пренебречь условностями и позволила складкам юбки лечь, как они того хотели.

Эстер ожидала неизбежного «как вы

ебя чувствуете?», и Роберт тоже приготовился дать на этот вопрос традиционный ответ.

– Полагаю, что теперь, когда лихорадка и сильные боли прошли, вам стало ужасно скучно? – спросила Виктория. Когда она говорила, у нее немного дрожала голова.

Олленхайм удивился, а потом широко улыбнулся.

– Вот не ожидал от вас такого вопроса! – заметил он. – Да, мне скучно. И я ужасно устал уверять всех и каждого, что чувствую себя нормально и гораздо, гораздо лучше, чем на прошлой неделе. Конечно, я читаю, но иногда у меня в ушах начинает звенеть от тишины и мое внимание отвлекается. Мне хочется звуков, мне хочется что-то слышать. Я устал от того, что являюсь объектом действий других людей, а сам бездействую.

Внезапно он покраснел, поняв, что чересчур откровенен с почти незнакомой молодой женщиной.

– Извините! Вы же пришли сюда не только потому, что добры и просто желаете выслушать мои жалобы. Но ко мне все очень, очень добры, это так!

– Конечно, добры, – согласилась Виктория, тоже улыбаясь и в первый раз выглядящая раскованной. – Но этим ничего нельзя изменить. А что вы читали?

– «Тяжелые времена» Диккенса, – ответил он, поморщившись. – Признаюсь, это не слишком веселое чтение. Разумеется, мне жаль этих людей, – добавил он поспешно. – Но с ними мне не по себе. Я засыпаю, и мне снится, что я тоже живу в Коктауне.

– А можно мне принести вам что-нибудь другое? – предложила Стэнхоуп. – Может быть, что-нибудь веселое? – Она перевела дыхание. – Вы читали «Книгу нонсенса» Эдварда Лира?

Больной удивился.

– Нет, но думаю, мне она понравилась бы. Во всяком случае, она может стать прекрасным убежищем от реальностей Коктауна.

– Именно так, – подтвердила Виктория, – в ней представлены все виды комической чепухи и странные типы вроде старой особы из Лидса и старика с Запада.

– Пожалуйста, принесите! – оживился Олленхайм.

– И в книге есть, конечно, рисунки, – прибавила его гостья.

Эстер была довольна. Она потихоньку вышла из комнаты и спустилась в холл, где ее ожидала Дагмара.

* * *

Виктория Стэнхоуп посетила Роберта еще два раза, и каждый раз оставалась у него все дольше.

– Мне кажется, ее присутствие идет ему на пользу, – сказала баронесса Олленхайм, когда горничная проводила гостью к Роберту в четвертый раз. – Он, по-видимому, очень рад ее видеть, а она очень милое дитя и была бы просто хорошенькой, если бы… – Тут она запнулась. – О господи, как это безжалостно с моей стороны, правда?

Они с мисс Лэттерли стояли в саду, освещенные ранним осенним солнцем. Это была очаровательная комната с металлической, выкрашенной в белый цвет, мебелью, затененная пальмами в кадках и широколистными тропическими растениями. Воздух был напоен сладким густым ароматом поздних лилий.

– В ее семье произошло нечто ужасающее, – добавила баронесса печально. – Боюсь, это лишило ее, бедняжку, всех шансов на благополучное будущее.

Дагмара, естественно, имела в виду шансы Виктории на замужество. Другой желанной жизненной цели для благовоспитанной молодой девицы не существовало, если только она не была очень богата или не обладала выдающимся талантом либо великолепным здоровьем и одновременно жгучим желанием потрудиться на ниве благотворительности. Эстер не сказала матери Роберта, что шансы мисс Стэнхоуп на эти перспективные для женщины поприща были уничтожены задолго до того, как ее семью постигли позор и поношение. Только сама Виктория могла решить, рассказать обо всем или сохранить свою историю в тайне. Будь сиделка на ее месте, она никогда и никому не рассказала бы ничего.

– Да, – ответила она, – наверное, вы правы.

– Как же это несправедливо! – слегка покачала головой Дагмара. – Никогда не знаешь, что тебя ждет впереди. Полтора месяца назад я и предположить не могла, что с Робертом произойдет несчастный случай. И теперь я не знаю, что нас всех ожидает.

Она не смотрела при этом на Эстер, возможно, намеренно, и после мгновенного колебания, словно не желая слышать, что ей ответят, поспешила добавить:

– Бедная принцесса Гизела должна чувствовать то же самое. Год назад в это время она имела все, чего только могла пожелать. Мне кажется, все женщины на свете ей завидовали, хотя бы немного. – Женщина улыбнулась. – Что касается меня, то это так. Разве все мы не мечтаем, чтобы нас любил красивый и обворожительный мужчина – и любил так страстно, что даже смог бы отказаться от короны и трона, только бы не разлучаться?

Медсестра вернулась мыслью в свои восемнадцать лет и вспомнила о своих тогдашних мечтах.

– Да, наверное, так и есть, – ответила она нерешительно и со странным желанием защитить ту девушку, которой когда-то была. Юная мисс Лэттерли чувствовала себя такой умной и неуязвимой и в то же время отличалась невероятной наивностью.

– Большинство из нас примиряются с действительностью, – продолжала баронесса, – и в конце концов даже находят ее вполне приятной. Гизела осуществила свою мечту… и все было прекрасно… до этой весны. А потом Фридрих умер и оставил ее в безутешном горе. Это был

акой… союз душ! – Дагмара повернулась к Эстер. – Вы знаете, что они никогда не расставались? Он любил ее так сильно, что никогда не отрывал от нее взгляда, все время хотел видеть ее, слушать ее, слышать, как она смеется… Он все так же сильно был очарован Гизелой, как двенадцать лет назад.

– Да, наверное, было бы только естественно завидовать такой любви, – честно ответила медичка. – Нелегко быть ее свидетелем и не желать подобной же для себя.

Если б она, Эстер, когда-нибудь была влюблена в принца, то ее рана никогда бы не зажила. Она бы все время мучилась вопросом: почему не возбудила в нем такую же ответную любовь, чего в ней для этого не хватало? Веселости или шарма, нежности или быстроты понимания, щедрости натуры или чувства чести? Или она просто была не слишком привлекательна и внешне, и в сфере интимной любви, о которой получала представление только в мечтах и в чувственных снах? И ведь, может быть, такая же рана бередила душу Зоры фон Рюстов все эти годы и в конце концов довела ее до легкого безумия…

Дагмара тем временем рассеянно подбирала случайные сухие листья и отщипывала увядшие волоски с пальм.

– А какой он был, принц? – спросила Эстер, пытаясь вообразить начало любовного романа между Гизелой и Фридрихом.

– На вид? – улыбнулась Олленхайм.

– Нет, я имею в виду, как человек. Чем он любил заниматься? Если бы мне пришлось провести вечер в его обществе, например за обедом, что бы мне больше всего запомнилось?

– До того, как он встретился с Гизелой, или после?

– Расскажите, как было бы в любом случае!

Дагмара, забыв о растениях, сосредоточенно нахмурилась.

– Ну, до его встречи с Гизелой вы все время думали бы, до чего он обаятелен. – Она улыбнулась своим воспоминаниям. – У Фридриха была самая прекрасная на свете улыбка. Он так умел смотреть, словно ему действительно было интересно вас слушать. И никогда не возникало впечатления, что это только из вежливости. Нет, всегда казалось, что он словно ожидает от вас чего-то особенного и не хочет упустить такую редкую возможность. А после встречи с Гизелой было только ощущение, что ему приятно ваше общество.

Лэттерли тоже невольно улыбнулась. У нее потеплело на душе при мысли о том, что, может быть, она встретит человека, который станет ей так же предан. Неудивительно, что Гизела любила Фридриха. Какой же одинокой и несчастной она должна чувствовать себя сейчас! И, словно недостаточно одиночества и страшной потери, которая затмила для нее свет мира, – теперь еще и появилось это кошмарное обвинение… Господи, ну почему Рэтбоун взялся защищать Зору?! Что его заставило? Наверное, новообретенный рыцарский титул помутил его разум – когда королева коснулась мечом его плеча, она, видимо, задела его голову.

– И после того, как он встретил Гизелу… – продолжила рассказ Дагмара, и Эстер вновь заставила себя прислушиваться. Она совсем упустила из виду, что спрашивала, как было «потом».

– Да? – отозвалась мисс Лэттерли, пытаясь не показать, что мысль ее бродит где-то вдалеке.

– Мне кажется, он стал другим, – задумчиво ответила баронесса. – Его уязвляло, что окружающие не принимали Гизелу, и именно потому, что он так ее любил. Но Фридрих никогда не был очень близок со своей семьей, особенно с матерью. Он был печален, отправляясь в изгнание, но, думается, в сердце своем верил, что однажды его позовут обратно, и тогда все увидят и оценят достоинство Гизелы и распахнут ей объятия.

Дагмара посмотрела на узкий проход к окнам, осененный широколистными пальмовыми ветвями.

– Помню день его отъезда. Люди стояли вдоль улиц. Многие женщины плакали, все желали ему добра и кричали: «Да благословит вас Бог!», махали носовыми платками и бросали ему цветы.

– А Гизела? Как они относились к Гизеле? – спросила медсестра.

– Они ее отвергали, словно она похитила Фридриха у всех нас.

– А что представляет собой его брат?

– Вальдо? О! – Баронесса Олленхайм рассмеялась, словно вспомнила что-то забавное. – Он совсем не так красив и блестящ, не так обаятелен, как Фридрих, но постепенно мы научились его ценить. И разумеется, его жена всегда пользовалась любовью и уважением. А это, знаете, очень меняет дело. Возможно, Ульрика в каком-то смысле права. Не думала прежде, что так много зависит от того, с кем тебя соединил брак… В сущности, лишь сейчас, когда вы стали меня расспрашивать, я осознала, как сильно изменились оба брата с течением времени. Вальдо стал сильнее духом, мудрее и научился завоевывать расположение народа. Мне кажется, когда человек сам счастлив, это делает добрее и окружающих, как вы считаете?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/enn-perri/smertnaya-chasha-vesov/?lfrom=201227127) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, б

нусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Кронпринц – в германских монархиях наследник престола.

2

Имеется в виду 1853 г.

3

Персонами нон грата, нежелательными личностями (лат.).

4

Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Смерть внезапна и страшна».

5

Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Чужое лицо».

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить