Меридон
Филиппа Грегори

Вайдекр #3Широкий Дол #3
Меридон часто видит сны о волшебном месте, в котором не нужно спасаться от бедности, терпеть жестокость и холодность отца. Когда ей и ее сестре Денди удается сбежать из дома и присоединиться к бродячему цирку, у них появляется шанс на новую жизнь. Но, как бы ни нравилась ей эта жизнь, она точно знает, что ее место не здесь, а в ярко-зеленой стране, которую она называла Долом. Следуя за мечтой, она отправляется на его поиски.

Сможет ли она найти свой Дол и сохранить любимых людей или ее счастью не суждено сбыться?

Ранее книга выходила под названием «Меридон, или Сны о другой жизни»

Филиппа Грегори

Меридон

© Ракитина Е., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, ООО «Издательство «Эксмо», 2015

1

«Не здесь мое место», – сказала я себе. Даже прежде, чем открыла глаза.

Таков был мой ежеутренний обряд. Он нужен был, чтобы отогнать дневные запахи, грязь, драки и шум. Удержать меня в той ярко-зеленой стране, что жила у меня в уме, в стране, которая по-настоящему никак не называлась; я звала ее «Дол».

«Мое место не здесь», – повторила я.

Пятнадцатилетняя чумазая девчонка с опухшими после сна глазами, жмурящаяся от резкого серого света, сочившегося сквозь закопченное окно. Я взглянула на сводчатый потолок фургона – сырая мешковина нависала прямо перед лицом, поскольку я лежала на верхней койке; потом бросила взгляд на койку слева, чтобы узнать, проснулась ли Дэнди.

Дэнди – моя черноглазая, черноволосая, такая же чумазая, как я, сестра.

Дэнди – лентяйка, врушка, воровка.

Ее темные, как ежевика, глаза блеснули.

– Не здесь мое место, – прошептала я еще раз миру моих снов, Долу, угасавшему, как ни пыталась я его удержать. А потом вслух обратилась к Дэнди: – Встаем?

– Оно тебе снилось… Сара? – тихо спросила она, назвав меня волшебным тайным именем. Именем, которое я знала по снам о Доле. Чудесным именем, на которое я отзывалась в том чудесном краю.

– Да, – ответила я, отворачиваясь от нее к запятнанной стене и стараясь не думать о том, что Дол – всего лишь сон и выдумка.

Настоящим был здешний мир. Здесь ничего не знали о Доле, даже не слышали о таком. Здесь никто, кроме Дэнди, не стал называть меня Сарой, когда я попросила. Надо мной посмеялись и продолжали звать меня настоящим именем – Меридон.

– Что тебе снилось? – не унималась Дэнди.

Не из жестокости, просто она была слишком любопытной, чтобы оставить меня в покое.

– Снилось, что у меня был отец, такой большой мужчина, и он меня поднял. Высоко-высоко, на свою лошадь. И я ехала на его седле, впереди, по дорожке, прочь от дома, мимо каких-то полей. Потом все выше и выше по склону, через лес, так что поля оказались внизу, и он развернул лошадь, и я увидела наш дом: красивый, внушительный дом, желтый. Он стоял среди зелени вдали, хорошенький, словно игрушка.

– А дальше? – спросила Дэнди.

– Заткнитесь, вы там, обе, – прорычал приглушенный голос в полумраке фургона. – Ночь на дворе.

– Вовсе нет, – сказала я, внезапно исполнившись духа противоречия.

Темноволосая растрепанная голова отца показалась над краем койки.

– Выпорю, – пригрозил он. – Спи.

Я замолчала. Дэнди выждала пару мгновений и шепотом, чтобы па – голова его исчезла под грязным одеялом – не услышал, спросила:

– И что потом?

– Мы поехали домой, – сказала я, с усилием закатив глаза, чтобы снова вызвать к жизни образы маленькой рыжей девочки, и светловолосого мужчины, и большой лошади, и прохладной зелени буков, склонившихся над дорожкой. – И он позволил мне прокатиться самой.

Дэнди кивнула, но впечатления на нее мой рассказ явно не произвел. Мы обе крутились среди лошадей и ездили верхом с тех пор, как нас отняли от груди. А слов, чтобы передать восторг от резвого шага лошади в моем сне, у меня не было.

– Он учил меня ездить верхом, – сказала я.

Голос мой стал еще тише, горло сжалось.

– Он меня любил, – жалобно выговорила я. – Любил. Это понятно было по тому, как он со мной говорил. Он был моим папой, но он меня любил.

– А потом? – с нетерпением спросила Дэнди.

– Я проснулась, – ответила я. – И все.

– А дом ты не видела? Свою одежду или еду? – разочарованно спросила Дэнди.

– Нет, – сказала я. – В этот раз нет.

– Эх, – выдохнула она и примолкла на мгновение.

– Хотела бы я видеть такие сны, как ты, – с тоской сказала она. – Так нечестно.

Предостерегающее ворчание с отцовской кровати заставило нас снова понизить голоса.

– Вот бы мне это увидеть, – прошептала Дэнди.

– Увидишь, – пообещала я. – Оно существует. Оно настоящее, оно где-то есть. Я знаю, что оно где-то есть. И мы обе туда когда-нибудь попадем.

– Дол, – сказала Дэнди. – Смешное название.

– Это не все название, – осторожно сказала я. – Не просто Дол. Может быть, «Дол – и что-то еще». Я ни разу его ясно не расслышала. Слушаю, слушаю, но так и не могу разобрать. Но оно настоящее. Оно где-то есть. И место мое там.

Лежа на спине, я смотрела н

пятна на дерюжной крыше фургона и вдыхала вонь от четырех человек, спавших вповалку без единого открытого окна, и резкий запах застоявшейся мочи из горшка.

В моей жизни, в грязной, тягостной жизни цыганского ребенка с отцом, которому не было до меня дела, и мачехой, которой и вовсе было на меня плевать, было три радости. Дэнди, моя сестра-близнец, настолько непохожая на меня, словно я – подменыш. Лошади, которых мы объезжали и продавали.

И сны о Доле.

Если бы не Дэнди, думаю, я сбежала бы, как только подросла. Я бы снялась с места, только меня и видели, убежала бы в одну из тех сонных деревушек в Нью-Форесте, где мы были жарким летом 1805 года, когда мне исполнилось пятнадцать. В то лето я впервые пошла против па.

Мы укрощали лошадку, которую собирались продать под седло даме. Я понимала, что лошадь еще не готова для седока. Па божился, что готова. Он ошибался. Только недоумок бы не увидел, что лошадь норовиста и полудика. Но па пару раз гонял ее на корде, и она шла довольно хорошо. Теперь па хотел меня на нее посадить. Дэнди он просить не стал, смысла не было: она бы улыбнулась кротко и мило, как водится, и исчезла бы на весь день, прихватив ломоть хлеба и сырную корку. Вернулась бы вечером с куриной тушкой под платком, почему ее никогда и не били.

Но мне он велел сесть на лошадь. Полудикую, дурную кобылку, слишком молодую, чтобы толком выучиться, и слишком норовистую, чтобы стать под седло.

– Она не готова, – заметила я, поглядев на раздувающиеся ноздри и белки косящих глаз и чувствуя особый, едкий от страха запах конского пота.

– Сойдет, – отозвался па. – Садись.

Я перевела взгляд с лошади на па. Веки его темных глаз опухли и покраснели, на подбородке синела щетина. Красный платок на шее подчеркивал его бледность. Вчера он выпил, и, я так понимала, теперь ему было нехорошо. Его терпения не хватало на то, чтобы стоять под полуденным солнцем, водя на корде вздорную лошадку.

– Я ее повожу, – предложила я. – Подготовлю за тебя.

– Ты на нее сядешь, упрямая ты дрянь, – оборвал меня он. – Щенки меня еще не учили лошадь объезжать.

– Чего торопиться-то? – спросила я, отступая на безопасное расстояние.

Па нужно было держать лошадь, он не мог меня достать.

– Я покупателя нашел, – сказал он. – Фермер из Болью хочет купить ее для дочки. Но она ему нужна на следующей неделе, ко дню рождения, или к чему там. К тому времени должна быть готова.

– Я ее повожу, – опять предложила я. – Буду с ней работать весь день, а завтра или послезавтра на нее сяду.

– Сейчас сядешь, – резко ответил он.

И, повысив голос, проорал:

– Займа!

Из затененного фургона на солнце вышла моя мачеха.

– Подержи ее, – велел па, кивнув на лошадь, и мачеха, спрыгнув с подножки фургона, прошла мимо меня, не сказав ни слова.

– Мне кой-чего нужно в фургоне, – тихо сказал па, и я отступила, как дурочка, чтобы пропустить его.

Но стоило ему подойти, как он крепко ухватил меня грязной пятерней, заломил мне руку за спину, так что у меня кости затрещали и я сквозь зубы завизжала от боли.

– Садись на лошадь, – сказал он мне на ухо; изо рта у него несло. – Или так отлуплю, что неделю ни на нее, ни вообще ни на что сесть не сможешь.

Я дернулась прочь – рассерженно и бестолково. Злобно взглянула на мачеху, которая стояла, ковыряя свободной рукой в зубах, и наблюдала за нами. Она в жизни за меня не заступилась. Бывало, он меня бил, пока я не падала на колени и в слезах не умоляла его перестать. А она если и просила его остановиться, то лишь потому, что мой плач мог разбудить ее ребенка. Я чувствовала, что меня совсем не любят, что до меня совсем никому нет дела; и то был не глупый девичий страх. То была горькая правда.

– Садись, – повторил па, подойдя к голове лошади.

Я взглянула на него так же твердо, как он смотрел на меня.

– Сяду, и она меня сбросит, – сказала я. – Мы с тобой оба это знаем. А потом я снова и снова буду на нее залезать. Мы ее так никогда не выучим. Будь у тебя в башке мозгов столько же, сколько пива, ты бы дал мне ее поводить. Тогда бы мы хоть могли показать этому фермеру послушную скотинку. А сделаем по-твоему – будет у нас запоротая дура.

Я никогда прежде так с ним не говорила. Голос у меня был твердый, но живот сводило от страха перед собственной дерзостью.

Па посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом.

– Залезай, – сказал он.

Ничего не изменилось.

Я выждала мгновение: вдруг получится хоть как-то настоять на своем. Лицо у отца было каменное, а я, в конце концов, была еще девчонкой. Я выдержала его взгляд недолго. Он наблюдал, как угасает мой боевой дух.

Убедившись, что он надежно держит повод, я повернулась, ухватилась за седло и запрыгнула на лошадь.

Едва ощутив мой вес, она запрыгала, как горная коза, вбок на прямых ногах; и замерла, дрожа, как лист. Потом, словно хотела лишь увериться в том, что это не кошмарный сон, круто встала на дыбы, стараясь вырвать повод у отца из рук. Па, как дурак, отпустил его – я знала, я с самого начала знала, что та

и будет – и лошадь больше ничего не сдерживало, кроме недоуздка на шее. Я клещами вцепилась в луку седла, а кобылка забилась, как бегущий бычок: то опускала голову и вскидывала копыта, то становилась на задние ноги и колотила передними по воздуху, пытаясь от меня избавиться. Мне оставалось только держаться изо всех сил и надеяться, что па быстро поймает корду и укротит лошадь прежде, чем я свалюсь. Я увидела, как он пошел на нее, и у него почти получилось. Но эта скотина отпрянула, бросившись вбок, и я чуть не слетела. Потеряв равновесие, я ухватилась за седло, чтобы вернуться на середину ее спины, когда она снова мощно вскинулась на дыбы, и я полетела с седла назад, на каменистую землю.

Упав, я свернулась клубком – из самосохранения, спасаясь от молотящих копыт. Почувствовала, как свистнул над моей головой воздух, когда лошадь ударила ногами. Но она промахнулась на какой-то дюйм и помчалась прочь на другую сторону поля. Па, громко ругаясь, пустился за ней. Он пробежал мимо меня, даже не взглянув, как я там.

Я села. Моя мачеха Займа равнодушно на меня посмотрела.

Я тяжело поднялась. Я была напугана, но цела, если не считать синяков на спине от удара о землю. Па ухватил повод и хлестал бедную скотинку по голове, а она билась и кричала, пытаясь вырваться. Я наблюдала за ними с каменным лицом. В жизни не стану жалеть лошадь, которая меня скинула. Да и другого кого не стану.

– Садись, – сказал па, не оборачиваясь.

Я подошла к нему и посмотрела на лошадь. Довольно славная была кобылка, помесь ньюфорестской с кем-то получше. Изысканная гнедая шкура блестела на солнце. Грива и хвост были черные, грязные и спутанные, но перед приходом покупателя я бы ее помыла. Я заметила, что па хлестнул ее возле глаза, и нежное веко слегка кровоточило.

– Недоумок, – произнесла я с ледяным отвращением. – Ты ее поранил, будет видно, когда покупатель придет.

– Не смей звать меня недоумком, дочка, – сказал он, поворачиваясь ко мне.

Кнут был все еще у него в руках.

– Скажешь еще хоть слово, и получишь такую порку, что вовек не забудешь. Я от тебя сегодня и так изрядно вытерпел. А теперь садись на лошадь – и на этот раз удержись.

Я взглянула на него с откровенной наглостью, которая, я знала, так его бесит. Убрала с лица свои медно-рыжие волосы и уставилась зелеными глазами, непроницаемыми, как у кошки. Я увидела, как рука его сжала кнут, и улыбнулась, наслаждаясь своей властью; даже если она продлится лишь одно это утро.

– И кто тогда на ней поедет? – с издевкой спросила я. – Что-то я не видела, чтобы ты садился на необъезженную лошадь. А Займа и на осла не заберется, если к нему лестницу не приставить. Никто, кроме меня, на эту лошадь сесть не может. А я нынче утром не в настроении. Займусь этим позже, днем.

С этими словами я повернулась и пошла прочь, покачивая бедрами. Я старалась, как могла, подражать томной походочке своей мачехи. В исполнении тощей пятнадцатилетней девчонки в юбке, не прикрывавшей лодыжек, вышло не больно-то чувственно. Но папа так явственно увидел в этом вызов, что издал яростный рев, бросил повод лошади и рванулся за мной.

Он развернул меня и тряс, пока волосы не закрыли мне лицо, так что я едва видела его красную разъяренную рожу.

– Будешь делать, что я велю, а не то вышвырну тебя вон! – выкрикнул он в ярости. – Будешь слушаться, а то выдеру тебя, едва продам лошадь. И запомни: завтра вечером я тебе всыплю с той же радостью, что и нынче. Я тебе ничего не забуду.

Я тряхнула головой, чтобы откинуть волосы и прийти в себя. Мне было всего пятнадцать, я не могла противостоять па, когда он начал мне угрожать. Плечи мои опустились, с лица пропала заносчивость. Я знала, что он припомнит мне этот вызов, если я сейчас не сдамся. Знала, что он будет меня бить – не только когда продаст лошадь, но и каждый раз, как вспомнит о случившемся.

– Ладно, – угрюмо сказала я. – Ладно. Я на нее сяду.

Вместе мы окружили лошадку на краю поля, и на этот раз па крепче держал повод, когда я забралась ей на спину. Я просидела чуть дольше, но она снова меня сбросила. Потом снова. Когда вернулась Дэнди, улыбавшаяся загадочной улыбочкой и помахивавшая тушкой кролика, украденного из чьих-то силков, я лежала на своей койке, покрытая синяками, и голова моя гудела от боли после многих падений.

Она принесла мне миску тушеной крольчатины, прямо в постель.

– Выходи, – позвала она. – Он мирный, он пьет. И Займе пива принес, так что она тоже мирная. Выходи, сходим на реку, искупаемся. Помогает от ушибов.

– Нет, – обиженно ответила я. – Я спать буду. Не хочу выходить, мне плевать, злой он или добрый. Ненавижу его. Хоть бы он умер. И дура Займа с ним. Я остаюсь тут и буду спать.

Дэнди потянулась, чтобы достать до верхней койки, и потерлась носом о мою щеку.

– Сильно болит? – нежно спросила она.

– И снаружи, и внутри, – тихо ответила я. – Хоть бы он сдох. Сама его убью, когда вырасту.

Дэнди погладила мой лоб прохладной грязной рукой.

– А я тебе помогу, – сказала она со смешком. 

Тут семья Ференцев, они идут на реку купаться. Пойдем, Меридон!

Я вздохнула.

– Не могу, – ответила я. – Мне слишком больно, и я слишком зла. Побудь со мной, Дэнди.

Она мазнула губами по ссадине на моем лбу.

– Нет, – с улыбкой сказала она. – Пойду с парнями Ференцев. Вернусь, как стемнеет.

Я кивнула. Если Дэнди хотела гулять, удержать ее было нельзя.

– Тебе завтра надо будет в седло? – спросила она.

– Да, – сказала я. – И послезавтра. Фермер приедет за лошадью в воскресенье. Ее к тому времени нужно объездить. Но не завидую я фермерской дочке!

Я увидела, как в полумраке фургона блеснули белые зубы Дэнди.

– Такая скверная лошадь? – спросила она с беззаботным весельем в голосе.

– Настоящая свинья, – просто ответила я. – Я-то на ней удержусь, а вот юная мисс День Рождения, скорее всего, сломает шею, когда попробует прокатиться.

Мы презрительно захихикали.

– Не перечь ему завтра, – велела мне Дэнди. – Он от этого только злится. Тебе его не победить.

– Знаю, – вяло отозвалась я. – Знаю, что не победить. Но я не могу быть тихоней, как ты. Я даже убегать, как ты, не могу. Никогда не умела. Как только сумею, сбегу. Как только пойму, куда идти, ни минуты не останусь.

– И я с тобой, – повторила Дэнди давным-давно данное обещание. – Но завтра его не дразни. Он сказал, что тебя отлупит, если будешь упрямиться.

– Постараюсь, – сказала я без особой надежды и протянула Дэнди пустую миску.

Потом отвернулась от нее, от полутьмы фургона и от сумеречного света в дверях. Отвернулась к скругленной стене сбоку от своей койки и подгребла под щеку вонючую подушку. Зажмурилась, загадала желание: быть не здесь. Уйти от боли в теле, от страха и тоски в уме. От отвращения к отцу и ненависти к Займе. От беспомощной, бессильной любви к Дэнди и собственного безнадежного, нищенского существования.

Я зажмурилась и представила себя медноволосой дочерью сквайра, владельца Дола. Представила деревья, отраженные водой ручья, где водится форель. Дом, нежные сливочные розы в саду возле дома. Уплывая в сон, я вызвала в уме видение столовой, где плясал в камине огонь и отражались в большом столе красного дерева острые язычки свечей, а слуги в ливреях вносили все новые и новые блюда. Мое вечно голодное тело корчилось при мысли обо всех этих богатых нежных яствах.

Но, засыпая, я улыбалась.

Наутро па был не так плох с перепоя, поэтому ловчее хватал лошадку за повод и держал крепче. Мне удавалось просидеть в седле подольше, а падая, я, по меньшей мере, дважды приземлялась на ноги, соскальзывая с лошади то с одной стороны, то с другой, чтобы избежать чудовищного, выворачивающего душу падения спиной на землю.

Па кивнул мне, когда мы прервались на обед: тушеную крольчатину, разведенную водой до супа, и кусок черствого хлеба.

– Сможешь завтра усидеть на ней, сколько понадобится?

– Да, – уверенно ответила я. – А послезавтра мы уезжаем?

– В тот же вечер уедем! – беззаботно сказал па. – Я-то знаю, что из этой скотины в жизни не выйдет дамской лошадки. Злая она.

Я промолчала. Я прекрасно знала, что лошадь была неплохая, когда только к нам попала. Если бы ее бережно и ласково поучить, па бы ее продал за хорошие деньги в господский дом. Но он всегда гнался за быстрой наживой. Встретил человека, который хотел подарить дочке на день рождения смирную лошадку, и тут же принялся объезжать свежую двухлетнюю кобылку. Дичайшая глупость – и больше всего меня злила тупая погоня за мелкой выручкой.

– Она не обучена ходить под дамским седлом, – только и сказала я.

– Нет, – ответил па. – Но если тебя умыть и заставить Займу заплести тебе косы, сможешь сесть по-мужски, а выглядеть все равно неумелой девочкой. Простофиля увидит тебя верхом – смотри не свались! – и сразу купит.

Я кивнула и выдернула пучок травы, чтобы вытереть миску. Обсосала и выплюнула хрящик, бросила его тощему псу, привязанному под фургоном. Пес схватил хрящик и утащил его в тень. Жаркое полуденное солнце красными кругами отпечаталось у меня в глазах, когда я опустила веки и откинулась на скошенную траву, прочувствовать зной.

– Куда поедем? – лениво спросила я.

– В Солсбери, – не раздумывая, ответил па. – Там можно кучу денег заработать. Куплю пару пони по дороге. Там в начале сентября тоже будет ярмарка – эти лентяйки Займа и Дэнди могут в кои-то веки потрудиться.

– Дэнди – лучший в мире браконьер, – тут же сказала я.

– Доиграется она до виселицы, – ответил он без благодарности и тревоги. – Думает, все, что ей надо сделать, – это стрельнуть черными глазками в сторону егеря, чтобы он ее и домой проводил, и конфетами накормил. Не всегда ей это будет сходить с рук, как станет постарше. Поимеют ее, а откажется – отведут к судье.

Я села, сразу насторожившись.

– Ее отправят в тюрьму? – спросила я.

Па хрипло рассмеялся.

– Нас всех в тюрьму отправят; это да, и в саму Австралию, коли изловят. Дворяне все против тебя, дочка. Все до единого, как бы красиво ни говорили, какими бы добренькими ни прикидывались. Я всю

изнь по эту сторону усадебных стен. Повидал и таких помещиков, и эдаких – ни с кем из них кочевым дела лучше не иметь.

Я кивнула. Па вечно об этом толковал. Его прямо жалко становилось, как он брался за свое. Он был бродягой-торгашом, ни на что не годным отребьем, когда повстречал мою маму. Она-то была из настоящих рома, кочевала со своей семьей. Но у нее умер муж, а нас двоих надо было кормить. Па ей расписывал, какое их ждет будущее, она ему поверила и вышла за него, хотя семья была против и не дала ей благословения. Он бы мог влиться в семью и кочевать с ними. Но у па были большие планы. Он хотел стать видным лошадиным барышником. Собирался купить харчевню. Думал завести конюшню, выучиться на мастера-пивовара. То один дурной замысел, то другой – и вот они уже ездят в самом жалком фургоне из тех, что ей приходилось звать домом. А потом она забеременела.

Я ее плохо помню: бледная, толстая, слишком измученная, чтобы с нами поиграть. Она заболела, рожала долго, в одиночестве. Потом умерла, с плачем прося па похоронить ее по обычаю ее племени, как заведено у рома: чтобы все ее пожитки сожгли в ночь ее смерти. Он не знал, как это делается, и ему было все равно. Сжег для вида кое-что из одежды, остальное продал. Отдал Дэнди ее гребешок, а мне – старую грязную нитку с золотыми застежками на концах. Сказал, на нитке когда-то был розовый жемчуг.

Откуда он у нее, па так и не узнал. Жемчуг был ее приданым, па продавал жемчужины по одной, пока не осталась только нитка. На одной части золотой застежки было выгравировано слово, мне сказали – «Джон», на другой – «Селия». Па и застежку бы продал, если бы посмел. Но вместо этого отдал ее мне со странной гримасой.

– Она твоя по праву, – сказал он, – ма всегда говорила, что это тебе, а не Дэнди. Давай продам для тебя застежку, а нитку можешь оставить.

Помню, я крепко сжала ее в грязном кулаке.

– Она моя, – сказала я.

– Деньги поделим, – произнес он с торжеством. – Шестьдесят на сорок?

– Нет, – ответила я.

– Хватит на сахарную булочку, – сказал он, словно завершая сделку.

У меня подвело живот, но я была тверда.

– Нет, – сказала я. – Кто такие Джон и Селия?

Он пожал плечами.

– Не знаю, – ответил он. – Может, знакомые твоей ма. Ожерелье по праву твое. Она всегда мне говорила, чтобы я непременно его тебе отдал. Ну, я так и сделал. Слово, данное мертвым, надо держать. Она мне говорила, чтобы я отдал его тебе и велел беречь и чтобы ты его показывала всякому, кто будет тебя спрашивать. Когда спросят, кто ты.

– А кто я? – тут же спросила я.

– Чертова заноза, – сказал он; он был зол, что не удалось выманить у меня золотую застежку. – Одно из двух отродий, которые повисли у меня на шее и от которых я пока не могу избавиться.

Теперь уже недолго, думала я, посасывая травинку, наслаждаясь ее сладким зеленым вкусом. Недолго осталось ждать, чтобы избавиться от нас обеих. Тот разговор был давно, но па к нам не переменился. Он не был благодарен за то, что Дэнди приносила в семью столько мяса. Не понимал, что его лошади так и оставались бы полудикими, если бы я их не объезжала. Ему было плевать. Он ни о ком, кроме себя, не заботился – потому с легкостью взял женщину с двумя младенцами, потому не смог ничего ей дать, кроме воза дурацких обещаний, и потому теперь был готов продать нас тому, кто даст больше.

На любых условиях.

Я знала, что Дэнди в конце концов станет шлюхой. Ее лихие черные глаза мерцали слишком заманчиво. В цыганской семье, если бы мы кочевали со своими, ее бы отправили побыстрее замуж, скорее рожать, чтобы мужчина не дал ей сбиться с пути. Но мы были сами по себе. С нами жил только па, ему было все равно, что она может натворить. А Займа лениво посмеивалась и говорила, что Дэнди выйдет на панель к шестнадцати годам. Только я это подлое предсказание слушала, содрогаясь. И клялась, что не допущу этого. Уберегу Дэнди.

Она-то сама этого не боялась. Дэнди – пустоголовая и ласковая. Думала, что там ее ждут красивые платья, танцы и мужское обожание. Не могла дождаться, когда повзрослеет, все требовала, чтобы я осмотрела ее острые грудки каждый раз, когда мы купались или переодевались, и сказала, что они становятся «слов нет, какими миленькими, ведь правда?» Дэнди смотрела на жизнь ленивыми смеющимися глазами и не могла представить, что для нее что-то сложится неудачно. Но я видела шлюх и в Саутгемптоне, и в Портсмуте. Видела язвы у них во рту, их пустые глаза. Я бы согласилась, чтобы Дэнди на всю жизнь осталась карманницей – как сейчас, – лишь бы не стала шлюхой. Я бы согласилась, чтобы Дэнди кем угодно была, лишь бы не шлюхой.

– Да ты просто терпеть не можешь, когда тебя трогают, – лениво сказала она мне, когда фургон катился по дороге в Солсбери, на ярмарку. Она лежала на своей койке, расчесывая волосы, которые струились черным сияющим водопадом с края постели.

– Ты норовистая, как эти твои дикие лошади. Только меня к себе подпускаешь, да и то – даже косу заплести не позволишь.

– Мне это не нравится, – рассеянно отв

тила я. – Не выношу, когда па сажает меня на коленку, как выпьет. Или когда Займин младенец начинает слюнявить шею или лицо. Меня от этого трясет. Я люблю, когда мне просторно. Ненавижу, когда вокруг толпа.

Она кивнула.

– А я как кошка, – лениво сказала она. – Люблю, когда гладят. Хоть бы и па, когда ласковый. Он мне прошлой ночью дал полпенни.

Я тихонько заворчала от раздражения.

– Мне он никогда ничего не давал, – пожаловалась я. – А в одиночку он бы ту лошадь в жизни не продал. Фермер ее купил только потому, что увидел меня на ней верхом. Если бы не я, па бы сроду ее не выучил.

– Будем надеяться, фермерская дочка хорошая наездница, – хихикнула Дэнди. – Скинет ее лошадь?

– Обязательно, – безразличным голосом ответила я. – Не будь фермер таким дураком, он бы заметил, что я ее удержала по чистому везению и что она вымотана до полусмерти.

– Ну, хоть этот теперь в духе, – сказала Дэнди.

Мы слышали, как па снова и снова бормочет себе под нос названия карт, упражняясь в сдаче и пряча карту в ладонь, пока фургон подбрасывает на грязной дороге. Займа сидела с ним впереди. Она оставила спящего ребенка на койке Дэнди, и Дэнди удерживала младенца, слегка прижимая его пухлый живот ступней.

– Может, он даст нам гостинчик, хоть пенни, – сказала я без особой надежды.

Дэнди засияла.

– Я тебе добуду пенни, – пообещала она. – Я достану шесть пенсов, и мы всю ночь будем гулять, накупим сладостей и посмотрим палатки.

Я улыбнулась при мысли об этом и отвернулась лицом к качающейся стене фургона. Я по-прежнему была вся в синяках от падений; день и ночь объезжая лошадь, я вымоталась, как пьяный солдат. И меня охватило то необыкновенное чувство отстраненности, которое часто появлялось, когда мне должен был присниться Дол. В пути нам предстояло провести полтора дня, и, если только па не велит мне править, заняться мне будет нечем. Впереди были долгие часы путешествия и безделья. Дэнди могла снова и снова расчесывать волосы. А я могла спать, дремать и мечтать о Доле. Фургон ехал и ехал, качаясь и качаясь, по грязным дорожкам и проселкам, а потом по твердой солсберийской дороге. И делать было нечего, разве что смотреть из заднего окошка на грунтовку, сужающуюся за спиной. Или лежать на койке и болтать с Дэнди. Между обедом и наступлением ночи па не останавливался, раскачивающийся, поскрипывающий фургон двигался дальше. Заняться мне было нечем, оставалось только стремиться всей душой к Долу; и гадать, удастся ли мне – и Дэнди – благополучно удрать от па.

2

Поездка была долгой и утомительной – всю дорогу до Солсбери, через долину Эйвона, по обе стороны которого лежали влажные роскошные луга, где стояли по колено в сырой траве бурые коровы, через Фордингбридж, где дети из школы бежали за нами, улюлюкали и бросались камнями.

– Иди-ка сюда, – сказал па, сидевший на козлах и тасовавший колоду засаленных карт. – Иди-ка сюда и погляди.

Он обмотал поводья шедшей иноходью лошади вокруг облезлого шеста в передней части фургона, перетасовал у меня на глазах карты, снял и снова перетасовал.

– Видела? – спрашивал он. – Заметила?

Иногда я замечала быстрое тайное движение его пальцев, скрытых за широкой ладонью, видела, как они ищут в колоде указывающие отметки. Иногда нет.

Он был не очень ловким шулером. Это ремесло непростое, лучше всего заниматься им, когда руки чистые, а карты сухие. Липкая колода па тасовалась плохо. Часто, когда мы тащились по глубокой колее, я говорила:

– Сейчас передернул.

Или:

– Па, я вижу гнутую карту.

Он на это хмурился и отвечал:

– У тебя глаз, как у чертова канюка, Мэрри. Сама попробуй, если такая умная.

И раздраженно бросил мне колоду, так что карты с шорохом разлетелись.

Я собрала их, его сдачу и свою, вытащила старшие карты и картинки и убрала в правую руку. С тихим «шшших» смела воображаемое насекомое со скамьи кучера веером картинок, согнув их, «урезав», чтобы потом, когда колода будет собрана, чувствовать изгиб, даже когда все карты в пачке. Я рассеянно смотрела на поля, мимо которых мы ехали, пока тасовала колоду и выбрасывала картинки и старшие карты в левую руку, вкладывая их поочередно с простыми картами, чтобы сдать картинку себе и младшую карту па.

– Видел! – сказал па со злобной радостью. – Видел, как ты резала, когда махнула по скамейке.

– Не считается, – заспорила я. – Был бы ты птицей, которую можно пощипать, ты бы этого фокуса не знал. Считается, только если ты видел, как я собираю колоду. Видел? И как я передернула?

– Нет, – неохотно сказал он. – Но ты мне все равно должна пенни за то, что я заметил резку. Отдай карты.

Я протянула ему колоду, и он стал тасовать ее мозолистыми руками.

– Девчонку все равно учить без толку, – проворчал он. – Девки стоймя денег не заработают, на девке можно деньжат наварить, только если положишь ее на спину. Одно разорение с девчонками.

Я оставила его сокрушаться и ушла обратно в качающийся фургон, где Дэнди, лежа на своей койке, чесала черные волосы, а Займа дремала н

постели, а у ее груди чавкал и хрюкал младенец.

Я отвернулась. Забралась на свою койку, вытянулась головой к окошку и стала смотреть на ленту дороги, разматывающуюся позади нас, пока мы следовали за изгибами и поворотами реки, двигаясь к северу, к Солсбери.

Па хорошо знал Солсбери: именно тут прогорела его пивная, тут он купил фургон и снова отправился в дорогу. Он ехал и ехал по улицам, полным народа, а мы с Дэнди, высунув головы в окошко, строили рожи посыльным и глазели на городскую сутолоку и суету. Ярмарка раскинулась за городом, и па направил лошадь к полю, где поодаль друг от друга стояли фургоны, как ставят их чужие люди, и паслись на короткой траве несколько славных лошадок. Я рассмотрела их, пока вели нашу лошадь Джесс.

– Справные лошадки, – сказала я па.

Он бросил по сторонам острый взгляд.

– Так и есть, – сказал он. – И мы сможем выручить неплохие деньги за своих.

Я не ответила. Позади нашего фургона были привязаны гунтер – такой старый и запаленный, что его хриплое дыхание было слышно с козел, – и молоденький пони, слишком мелкий, чтобы взять седока тяжелее меня, и слишком дикий, чтобы с ним справился обычный ребенок.

– Гунтер уйдет какому-нибудь безмозглому молодому вертопраху, – уверенно предсказал па, – а этого, молоденького, пристроим под седло девушке.

– Он диковат, – осторожно заметила я.

– За масть – продадим, – решительно сказал па, и я не могла не согласиться.

Пони был изумительной светло-серой масти, почти серебряный, и шкура у него блестела, как шелковая. Я только утром его вымыла, основательно вымокла и получила копытами за труды, но сиял он, как единорог.

– Красавчик, – согласилась я. – Па, если мы его сбудем с рук… Можно мы с Дэнди сходим на ярмарку и купим себе лент и чулок?

Па заворчал, но не рассердился. В ожидании ярмарки и больших барышей он сделался мягок, как только мог – что, видит бог, было жестковато.

– Поглядим, – сказал он. – Поглядим, может, я вам и дам пару пенни на подарочки.

Он стащил со спины Джесс упряжь и небрежно бросил ее на ступеньки фургона. Джесс от шума дернулась и прянула в сторону, тяжелым копытом ободрав мою босую ногу. Я выругалась, потерла ссадину. Па не обратил внимания ни на меня, ни на лошадь.

– Только если продадим лошадей, – сказал он. – Так что лучше займись молодым прямо сейчас. Поводи до обеда, а потом работай с ним до конца дня. Дотемна чтобы села на него верхом. Если удержишься, можешь шататься по ярмарке. Но не иначе.

Взгляд, который я бросила на па, был мрачен. Но больше я ничего сделать не осмелилась. Надела на Джесс уздечку, вывела ее пастись возле фургона и угрюмо направилась к молодому серому пони, привязанному позади фургона.

– Ненавижу тебя, – сказала я шепотом.

Фургон накренился, когда па вошел внутрь.

– Ты злой, ты драчун, ты ленивый недоумок. Ненавижу тебя, хоть бы ты сдох.

Я взяла длинный кнут и поводья, подошла к серому пони и ласково, терпеливо попыталась выучить его двухмесячной премудрости за день, чтобы мы с Дэнди могли пойти на ярмарку с пенни в кармане.

Я была в таком мрачном настроении, что почти не заметила человека, наблюдавшего за мной из соседнего фургона. Он сидел на ступеньке с трубкой в руке, над его головой во все еще жарком воздухе клубился табачный дым. Я старалась заставить серого пони бегать по кругу. Стояла в центре, низко держа кнут, иногда трогала им пони, чтобы он продолжал бежать, но больше убеждала его идти ровным шагом. Он то шел хорошо, описывая круг, то вдруг начинал лягаться и становиться на дыбы, пытался вырваться и несколько шагов тащил меня по траве, пока я не упиралась пятками и не тянула его, чтобы встал смирно, – и долгий труд начинался заново.

Я смутно сознавала, что на меня смотрят. Но была слишком занята маленьким пони – хорошеньким, как картинка, и смышленым. И, как и я, не желавшим работать под горячим утренним солнцем, злым и обиженным.

Только когда па вышел из фургона, натянул шляпу и отправился к ярмарке, я остановила пони и позволила ему опустить голову и попастись. Потом сама плюхнулась отдохнуть, отложила кнут и стала ласково говорить с пони, пока он ел. Его уши, прижатые от злости к голове с тех пор, как мы начали, повернулись вперед при звуке моего голоса, и я поняла, что худшее позади, если, конечно, он не испугается моего веса на своей спине.

Я вытянулась и закрыла глаза. Дэнди ушла на ярмарку, разведать, нет ли работы для них с Займой. Па зазывал покупателя на своего старого гунтера. Займа брякала кастрюлями в фургоне, а ее младенец плакал, не надеясь, что к нему подойдут. Я была одна – насколько это возможно. Я вздохнула и прислушалась к песне жаворонка высоко в небе надо мной, к хрусту, с которым пасся пони возле моей головы.

– Эй, молодая!

То был тихий голос мужчины, сидевшего на ступеньке фургона. Я осторожно села и прикрыла глаза рукой от солнца, чтобы рассмотреть его. Фургон у него был отличный: много больше нашего, ярко покрашен. На боку вьющимися красными и золотыми буквами было написано что-т

, что я не могла прочесть; первой шла большая «К», вся в завитушках, означавшая, как я подумала, коней, поскольку рядом была нарисована чудесная лошадь, стоящая на дыбах перед дамой, одетой роскошно, как королева, и крутившей кнутом под лошадиными копытами.

Рубашка на мужчине была белая, почти чистая. Лицо бритое и пухлое. Он мне приветливо улыбался. Я тут же исполнилась подозрений.

– От такой работы горло сохнет, – ласково сказал он. – Выпьешь кружечку пива?

– С чего бы это? – спросила я.

– Ты хорошо работала, приятно смотреть.

Он поднялся и зашел в фургон, задев светловолосой головой верх дверного проема. Вышел он с двумя маленькими оловянными кружками эля и осторожно спустился со ступенек, глядя на кружки. Подошел ко мне, протянул одну. Я поднялась на ноги и уставилась на него, но не протянула руку за питьем, хотя внутри все пересохло и я страстно мечтала ощутить языком и горлом вкус холодного пива.

– Чего вы хотите? – спросила я, глядя на кружку.

– Может, я хочу купить лошадь, – сказал он. – Бери, не робей. Она не кусается.

Тут я взглянула ему в лицо.

– Я вас не боюсь, – дерзко сказала я, с вожделением глядя на кружку. – У меня нет денег, чтобы заплатить.

– Это бесплатно! – теряя терпение, сказал он. – Бери, дурная ты девица.

– Спасибо, – хрипло сказала я и забрала у него кружку.

Жидкость отозвалась на языке солодом и пролилась в горло восхитительным прохладным ручьем. Я сделала три больших глотка, потом остановилась, чтобы растянуть удовольствие.

– Торгуете лошадьми? – спросил он.

– Вы лучше у моего па узнайте, – ответила я.

Он улыбнулся на мою осторожность и присел на траву у моих ног. Поколебавшись, я тоже села.

– Вон мой фургон, – сказал он, указывая на фургон. – Видишь, там, на боку? Роберт Гауер? Это я. Поразительный Конный Балаган Роберта Гауера! Это я, и этим я занимаюсь. Я много чем занимаюсь. Танцующие пони, пони-предсказатели, лошади-акробаты, конные трюки, кавалерийская выездка. А еще – история Ричарда Львиное Сердце и Саладдина, костюмированная, с участием двух жеребцов.

Я смотрела на него, открыв рот.

– Сколько у вас лошадей? – спросила я.

– Пять, – ответил он. – И жеребец.

– Я думала, у вас два жеребца, – уточнила я.

– Выглядит так, будто два, – сказал он, не смутившись. – Ричард Львиное Сердце ездит на сером жеребце. Потом мы его черним, и он становится могучим вороным скакуном Саладдина. Я тоже чернюсь, чтобы сыграть Саладдина. И что?

– Ничего, – поспешно отозвалась я. – Это ваши лошади?

– Да, – он махнул рукой в сторону лошадей, которых я заметила раньше. – Эти четыре пони и пегая, которая везет фургон и работает гротески. Мой парнишка ездит по городу на жеребце, созывает народ на представление. Мы даем его на соседнем лугу. Два – в три и в семь. Сегодня и ежедневно. Для почтеннейшей публики. До конца гастролей.

Я ничего не сказала. Я многих слов не поняла. Но узнала выкрики ярмарочного зазывалы.

– Ты любишь лошадей, – сказал он.

– Да, – ответила я. – Па покупает их или продает. Мы вдвоем их учим. Часто продаем пони для детей. Вот я их и объезжаю.

– Когда этот будет готов? – Роберт Гауер кивнул в сторону серого пони.

– Па хочет продать его на этой неделе, – сказала я. – К тому времени он будет объезжен наполовину.

Он поджал губы и беззвучно присвистнул.

– Быстрая работа, – сказал он. – Ты небось частенько падаешь. Или на нем ездит твой па?

– Я сама! – возмущенно ответила я. – Буду водить его весь день, а вечером сяду верхом.

Он молча кивнул. Я допила эль и посмотрела на дно кружки. Пиво слишком быстро кончилось, а я отвлеклась на разговор и не насладилась его вкусом. Теперь я об этом жалела.

– Хочу повидать твоего па, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Он вернется к обеду, так?

– Да, – ответила я.

– А ты, когда закончишь работу, можешь посмотреть мое Конное Представление. Вход всего пенни. Но можешь прийти в сопровождении.

– У меня нет пенни, – сказала я, поскольку поняла только это.

– Приходи так, – ответил он. – На любое представление.

– Спасибо, – неловко произнесла я. – Сэр.

Он кивнул – величественно, как лорд, и пошел обратно к своему пестрому фургону. Я снова поглядела на картину сбоку. Дама с кнутом и стоящей на дыбах лошадью была одета, как сама королева. Я гадала, кто она – может, его жена? Что за чудесная жизнь: одеваться, как леди, водить лошадей по кругу перед людьми, которые платят все эти деньги, только чтобы тебя увидеть. Это было бы так же хорошо, как родиться в господской семье. Почти так же хорошо, как Дол.

– Эй ты! – снова позвал он, высунув голову из фургона. – Умеешь щелкать кнутом? А вращать им?

– Да, – сказала я.

Еще бы я не умела. Я этим занималась с тех пор, как начала ходить. Па умел щелкать кнутом так громко, что птицы на деревьях пугались. Когда я попросила его научить меня, он бросил к моим босым ногам старую тряпку.

– Попади по ней, – сказал он; большей помощи от него было не дождаться.

Целыми днями я щелкала кнутом, целясь в

ряпку, пока понемногу не окрепли мои детские запястья и я не научилась попадать точно по ней. Теперь я могла щелкать кнутом и высоко в воздухе, и у земли. Дэнди как-то зажала в зубах травинку, а я на спор сбила с нее колосок. Всего один раз. Потом попыталась повторить и попала ей в глаз. С тех пор больше не пробовала. Она выла от боли, глаз у нее распух и почернел на целую неделю. Я пришла в ужас, думая, что она из-за меня ослепнет. Дэнди забыла обо всем, как только все прошло, и требовала, чтобы я щелкала кнутом, сбивая перышки с ее шляпы и соломинки изо рта, на городских углах – за пенни; но я не хотела.

– Тогда щелкни, – сказал Роберт Гауер.

– Нет, – ответила я. – Пони испугается, а он ничего плохого не сделал. Если захотите, щелкну, когда уведу его.

Он кивнул, а из его трубки поднялось облачко дыма, как из трубы над домом.

– Славная ты девочка, – произнес он. – Как тебя зовут?

– Меридон, – ответила я.

– Цыганских кровей? – спросил он.

– Моя мама была роми, – сказала я, изготовившись защищаться.

Он снова кивнул и подмигнул мне голубым глазом. Потом его круглая светловолосая голова нырнула под притолоку фургона и дверь захлопнулась, а я осталась с молоденьким пони, которого мне к вечеру надо было достаточно вышколить для езды, чтобы мы с Дэнди могли пойти на ярмарку с пенни в кармане.

У меня еле-еле получилось. Па постановил, что я должна сесть на пони, чтобы он не начал лягаться или не убежал, и серый, если не считать дрожи испуга, стоял спокойно. Потом мне нужно было с него слезть без приключений. Я целый день его гоняла, оба мы были вымотаны, и он так привык, что я рядом, что сбросил меня всего-то разок, когда я попыталась его оседлать. Он отбежал недалеко, и я сочла это добрым знаком. Я совсем не учила его трогаться или останавливаться. Па не оговаривал, что это нужно, чтобы пойти на ярмарку, вот я и не стала. К концу дня пони научился только стоять смирно с полминуты, пока я садилась в седло, улыбалась па с притворной уверенностью и слезала.

Па неохотно полез в карман и вручил нам с Дэнди по пенни.

– Я тут обсудил кое-какие дела с этим Гауером, – со значением сказал он. – И он, чтобы оказать мне любезность, позволил вам обеим пойти на свое представление. Я ухожу в город, повидаться с человеком, который хочет купить лошадь. Когда вернусь, чтобы были в фургоне, а то вам несдобровать.

Дэнди бросила на меня взгляд, предупреждая, чтобы я придержала язык, и кротко ответила:

– Хорошо, па.

Обе мы знали, что он вернется пьяным до слепоты, даже не поймет, там мы или нет. И утром об этом не вспомнит.

После мы побежали на угол поля, где у полуоткрытых ворот нас встретил Роберт Гауер: в красном фраке, белых бриджах и черных сапогах для верховой езды он был ослепителен. Мимо нас весь день, с полудня, шли люди – они платили пенни Роберту Гауеру и рассаживались на зеленых склонах, ожидая начала представления. Мы с Дэнди пришли последними.

– Вот это господин! – ахнула Дэнди, когда мы бежали через луг. – Ты глянь на его сапоги.

– И он одевался в фургоне! – изумленно произнесла я.

Я в жизни не видела, чтобы из нашего фургона являлось что-нибудь ярче неряшливого, с искрой, лучшего платья Займы, надетого поверх засаленной рубашки, посеревшей из-за редких стирок.

– А! – сказал Роберт Гауер. – Меридон и.?..

– Моя сестра, Дэнди, – ответила я.

Роберт Гауер величественно кивнул нам обеим.

– Прошу, займите места, – произнес он, открывая ворота чуть пошире, чтобы впустить нас. – Где угодно на траве, но только не перед скамьями, они оставлены для господ и служителей церкви. По особой просьбе, – добавил он.

Дэнди улыбнулась ему самой милой своей улыбкой, расправила поношенную юбку и присела в реверансе.

– Благодарю вас, сэр, – сказала она и проплыла мимо него, высоко подняв голову.

Ее блестящие черные волосы спадали по всей спине толстыми, как колбаски, вьющимися прядями.

Луг шел слегка под уклон, образуя у подножия площадку, и зрители расселись на траве по склону, глядя вниз. Перед ними были установлены две небольшие скамьи, пустые, если не считать толстого мужчины с женой, походивших на зажиточных фермеров, но уж никак не на настоящих господ. Мы вошли у подножия холма, и нам пришлось идти мимо большого щита, на котором были нарисованы чудные на вид деревья, фиолетовый с красным закат и желтая земля. С двух сторон у него были приделаны выступавшие вперед крылья, так что он служил задником для зрителей и скрывал лошадей, привязанных сзади. Когда мы проходили мимо, парнишка лет семнадцати, изысканно одетый в белые бриджи и красную шелковую рубашку, выглянул из-за щита и уставился на нас. Зная, что вид у меня вороватый, я ждала беды, но он ничего не сказал, только оглядел нас с ног до головы, словно мы из-за бесплатных мест стали его собственностью. Я посмотрела на Дэнди. Глаза у нее широко раскрылись, она смотрела прямо на него, разрумянившись, с уверенной улыбкой. Смотрела так дерзко, будто была ему ровней.

– Привет, – сказала она.

– Ты Меридон? –

удивленно спросил он.

Я уже хотела сказать: «Нет, я Меридон, а это моя сестра», – но Дэнди меня опередила.

– О нет, – сказала она. – Меня зовут Дэнди. А ты кто?

– Джек, – ответил он. – Джек Гауер.

Стоя незамеченной рядом с моей красавицей-сестрой, я могла его рассмотреть. Волосы у него были не светлые, как у отца, а темные. И глаза тоже. В блестящей рубашке и белых бриджах он был похож на лорда из представления бродячего театра – один восторг. Судя по уверенной улыбке, с которой он смотрел сверху вниз на Дэнди, поднявшую к нему, как цветок на тонком стебельке, свое лицо, он об этом знал. Я глядела на эту улыбку и думала, что он – самый красивый парень из всех, кого я видела в жизни. И по какой-то причине, не знаю почему, я вздрогнула, словно кто-то плеснул мне на затылок холодной воды, и шея у меня заледенела.

– Увидимся после представления, – сказал он.

Голос его прозвучал так, что это походило скорее на угрозу, чем на обещание.

Глаза Дэнди блеснули.

– Кто знает, – сказала она, прирожденная кокетка, лучшая из тех, что когда-либо заигрывали с красивым парнем. – Найду занятие получше, чем сидеть в фургоне.

– Да ну? – спросил он. – И какое же?

– Мы с Меридон идем на ярмарку, – сказала она. – И деньги у нас есть, и все такое.

Он впервые взглянул на меня.

– Так это ты Меридон, – походя заметил он. – Отец говорит, ты хорошо управляешься с молодыми пони. Сможешь сладить с конем вроде этого?

Он указал за щит, и я заглянула за его край. К шесту, вбитому в землю, был привязан красивый серый жеребец. Он стоял тихо и спокойно, но, увидев меня, стал нервно косить темным глазом.

– Еще бы, – мечтательно сказала я. – Я бы всю ночь за ним смотрела.

Джек улыбнулся мне такой же теплой и понимающей улыбкой, как его отец.

– Хочешь прокатиться на нем после представления? – предложил он. – Или ты тоже найдешь занятие получше, как сестра?

Дэнди ущипнула меня за руку, но в кои-то веки я на нее не обратила внимания.

– Я бы очень хотела на нем прокатиться, – поспешно сказала я. – Я лучше на нем прокачусь, чем пойду на какую угодно ярмарку.

Джек кивнул в ответ на мои слова.

– Па так и сказал, что ты помешана на лошадях, – произнес он. – Подожди, пока кончится представление, и можешь на него сесть.

Он взглянул в сторону ворот и кивнул, когда отец ему помахал.

– Займите места, – воззвал Роберт Гауер голосом зазывалы. – Займите места, чтобы насладиться великолепнейшим представлением во всей Англии и Европе!

Джек подмигнул Дэнди и нырнул под щит, пока его отец запирал ворота и шел в середину поросшей травой площадки. Мы с Дэнди метнулись к холму и уселись в выжидательной тишине.

Все представление я просидела с открытым ртом.

В жизни не видела таких выученных лошадей! Было там четыре маленьких пони – валлийских горных или ньюфорестских, как мне показалось, – которые открывали представление танцем. Играла шарманка, Джек Гауер стоял в середине площадки, на нем был дивный фиолетовый фрак поверх красной рубашки, в руках – длинный кнут. Он щелкал им и переходил к краю площадки, а маленькие пони кружились и гарцевали, каждый по-своему, вертелись на задних ногах, меняли порядок, высоко держа головы, и султаны на их головах трепетали, и бубенчики звенели и звенели, словно на неуместных летом санях.

Зрители захлопали, когда Джек закончил, и все четыре пони исполнили поклон, а он сорвал с головы фиолетовую треуголку и поклонился толпе. При этом Джек переглянулся с Дэнди, словно говоря, что все это ради нее, и я почувствовала, как она раздулась от гордости.

Следующим на арене появился жеребец, с чьей изогнутой шеи ниспадала грива, белая, как морская пена. С ним вышел Роберт Гауер, он поднял коня на дыбы и заставил топать копытами по очереди. Конь выбирал флаг любого цвета – назовешь цвет, и он принесет именно то, что велели. Он танцевал на одном месте и мог считать до десяти, стуча копытом по земле. Он и складывать числа умел, даже быстрее, чем я. Умница-конь, а до чего красив!

Когда он ушел, все снова зааплодировали, и тут пришло время кавалерийской атаки. Шарманка заиграла марш, и Роберт Гауер стал рассказывать о славной битве при Бленхейме. На арену с топотом выбежал маленький пони, его упряжь была украшена яркими флажками, а над всеми ними развевался красный крест святого Георгия. Роберт Гауер объяснил, что это означает герцога Мальборо и «цвет английской кавалерии».

Три других пони выбежали с французским флагом, и пока зрители пели старую песню «Английский добрый ростбиф», четыре пони наскакивали друг на друга, их маленькие копыта стучали по грязной земле, оставляя на ней глубокие следы. Замечательное было представление, и в конце маленькие французские пони легли и умерли, а победоносный английский пони проскакал галопом круг победы и вернулся в середину арены.

Тут появились разносчики напитков с подносами, пирожники и продавцы кексов. У нас с Дэнди было лишь по пенни, и мы берегли их на потом. К тому же мы привыкли голодать.

Следующей вышла новая лошад

, крупная пегая, с широкой спиной, косившая глазами. Роберт Гауер стоял в середине арены, щелкал кнутом и заставлял ее скакать по кругу ровным легким галопом. Внезапно на арену прыжком выскочил Джек, в красной рубашке и белых бриджах. Рука Дэнди скользнула в мою и крепко сжала ее. Лошадь все скакала и скакала по кругу, Джек запрыгнул ей на спину и встал, удерживая равновесие, держась за повод одной рукой, а вторую отведя под аплодисменты. Сделав сальто, он спрыгнул с лошади, потом снова вскочил ей на спину и, пока она продолжала скакать, соскальзывал то с одного ее бока, то с другого, а потом целый круг продержался на весу, обняв лошадиную шею. Он подпрыгивал и садился спиной к движению. Крутился – и оказывался лицом. А в конце, вспотевший и запыхавшийся, совершил круг, стоя на спине лошади, полностью распрямившись и раскинув руки в стороны для равновесия. Он ни за что не держался, соскочил и приземлился на ноги рядом с отцом.

Мы с Дэнди вскочили на ноги и захлопали. Я никогда не видела такой верховой езды!

Глаза Дэнди сияли, мы обе охрипли от крика.

– Разве он не чудо? – спросила она меня.

– И лошадь тоже! – ответила я.

Для меня – это было лучшим в представлении. Но при виде Роберта Гауера, изображавшего Ричарда Львиное Сердце, отправлявшегося на войну на жеребце в сопровождении маленьких пони, Дэнди чуть не расплакалась. Потом показали Саладдина на огромном черном коне, в котором я в жизни бы не признала того же жеребца. Потом Ричард Львиное Сердце проехал парадом, а на спину коня была наброшена великолепная золотая попона. Из-под нее торчали только его черные ноги – они могли бы его выдать, пожелай кто присмотреться.

– Как чудесно, – вздохнула Дэнди, когда все закончилось.

Я кивнула. Я не могла найти слов.

Мы остались на своих местах. Не уверена, что у меня не подогнулись бы колени, если бы мы встали. Я поймала себя на том, что смотрю во все глаза на грязный кусок земли у подножия холма и снова вижу стучащие копыта и слышу звон бубенцов на упряжи пони.

Объездка и обучение пони для детей сразу показались мне унылыми и скучными, как обычная женская работа по дому. Я и подумать не могла, что лошади могут такое! Мне не приходило в голову, что они настолько поддаются дрессировке. А сколько на этом можно заработать! Даже в мечтательном ослеплении можно было разумно предположить, что шесть рабочих лошадей обходятся дорого, да и сияющая чистота Роберта и Джека не даром дается. Но когда Роберт закрыл ворота за последним зрителем и подошел к нам, помахивая кошелем, в нем брякало немало пенни. Судя по тому, как Роберт нес кошель, тот был увесистым.

– Понравилось? – спросил Роберт.

Дэнди широко ему улыбнулась.

– Чудесно, – сказала она, нисколько не преувеличивая. – Самое чудесное, что я видела в жизни.

Он кивнул и вопросительно поднял бровь, глядя на меня.

– Жеребец правда умеет считать? – спросила я. – Как вы его выучили цифрам? А читать он тоже умеет?

Роберт Гауер на мгновение погрузился в свои мысли.

– Читать… Мне это как-то не приходило в голову, – задумчиво сказал он. – А ведь можно было бы сделать, чтобы он, к примеру, передавал послания…

Тут он вспомнил о нашем существовании.

– Я слышал, ты хотела прокатиться.

Я кивнула. Впервые в жизни, полной воровства, обмана и крика, я смутилась.

– Если он будет не против… – сказала я.

– Да он же просто конь, – сказал Роберт Гауер, сунул два пальца в рот и свистнул.

Жеребец, все еще выкрашенный в черный цвет, выбежал из-за щита в одной уздечке, послушный, как собака.

Он подошел к Роберту, который жестом велел мне встать рядом с конем. Потом отступил и оценивающе меня оглядел.

– Сколько тебе? – внезапно спросил он.

– Вроде бы пятнадцать, – сказала я.

Я чувствовала, как мягкий нос коня касается моего плеча, а губы тычутся мне в шею.

– Сильно еще вырастешь? – спросил Роберт. – Мама твоя как, высокая? Отец-то коротышка.

– Он мне не отец, – сказала я. – Хоть я его так и зову. Мой настоящий отец умер, и мама тоже. Я не знаю, были они высокие или нет. Расту я не так быстро, как Дэнди, хотя мы ровесницы.

Роберт Гауер помурлыкал себе под нос и тихо сказал:

– Хорошо.

Я оглянулась, узнать, не торопится ли Дэнди уйти, но она смотрела мимо меня, за щит. Искала Джека.

– Тогда залезай, – приветливо сказал Роберт. – Вперед.

Я взялась за повод уздечки и повернулась к жеребцу. Его бок огромной стеной высился над моей головой. Я доставала ему разве что до холки, до начала длинной изогнутой шеи. Крупнее коня я в жизни не видела.

Я могла запрыгнуть на Джесс, лошадку, тащившую наш фургон, крикнув ей: «Пошла!» – и поднять ее в галоп. Но она была меньше этого великана, и мне казалось, что я не вправе на него кричать, приказывая.

Я обернулась к Роберту Гауеру.

– Я не знаю как, – сказала я.

– Вели ему поклониться, – сказал он, не двигаясь с места.

Он стоял так далеко, словно был зрителем. И смотрел на меня, будто видел перед собой что-то другое.

– Поклонись, – неуверенно сказала я к

ню. – Поклон.

В ответ он шевельнул ушами, но не двинулся.

– Его зовут Снег, – сказал Роберт Гауер. – И он такой же конь, как другие. Заставь его делать, что велено. Не робей.

– Снег, – сказала я потверже. – Поклон!

Он скосил на меня темный глаз, и я поняла, сама не знаю почему, что он артачится, как обычная лошадь. Может, он и считал лучше, чем я, но тут он просто упрямился. Долго не раздумывая, я хлестнула его концом повода и сказала таким тоном, чтобы у него не осталось сомнений:

– Ты меня слышал! Поклон, Снег!

Он тут же выставил переднюю ногу и опустился. Мне все равно пришлось подпрыгнуть, чтобы забраться ему на спину, потом я скомандовала:

– Встань! – и он поднялся.

Роберт Гауер сел на траву.

– Прогони его по кругу, – сказал он.

Стоило чуть коснуться его пятками – и огромное животное тронулось таким ровным шагом, словно скользило по воде. Я уселась покрепче, и он понял это как приказ перейти на рысь. Широкая спина была удобным сиденьем, меня слегка подбрасывало, но я не съезжала. Я взглянула на Роберта Гауера. Он набивал трубку.

– Давай, – сказал он. – В галоп.

Я села крепче и дала шенкелей – легчайшее прикосновение, и тряская рысь превратилась в легкий галоп, от которого мои волосы развевались по ветру, а на лице сияла счастливая улыбка. Джек вышел из-за щита и улыбнулся мне, когда я промчалась мимо. Снег слегка вильнул при движении, но я сидела на его спине крепко, как влитая.

– Подними его! – внезапно крикнул Роберт Гауер, и я потянула повод, испугавшись, что сделала что-то не так.

– Держись! – кричал он. – Снег, ап!

Шея коня пошла вверх и чуть не ударила меня в лицо. Снег встал на дыбы. Я чувствовала, как съезжаю назад, и, спасаясь, вцепилась обеими руками в гриву, пока Снег бил передними ногами воздух.

Потом он опустился.

– Слезай, – приказал Роберт Гауер, и я тут же соскользнула со спины коня.

– Дай ей кнут, – сказал он Джеку, и Джек шагнул вперед, в блузе, накинутой поверх парадного облачения, с длинным кнутом в руке.

– Встань перед конем, так близко, как только сможешь, и хорошенько щелкни по земле. Крикни ему: «Ап!» – и щелкни в воздухе. Как на картинке у меня на фургоне, – велел Роберт.

Я легонько щелкнула кнутом по земле, чтобы приноровиться. Потом взглянула на Снега и щелкнула изо всех сил. «Ап!» – крикнула я. Он возвышался надо мной, как башня. Он стоял и стоял на дыбах, и его огромные черные копыта поднимались куда выше моей головы. Я щелкнула кнутом над головой, но, даже выбросив кнут, казалось, не приблизилась к коню.

– Вниз! – крикнул Роберт, и конь рухнул передо мной.

Я погладила его по носу. На руке у меня осталась черная краска, и я увидела, что и руки, и лицо, и юбка были испачканы.

– Надо было дать тебе блузу, – извиняющимся тоном сказал Роберт Гауер. – Да ладно.

Он вынул из кармана большие серебряные часы и открыл их.

– Опаздываем, – сказал он. – Поможешь Джеку подготовить лошадей ко второму представлению?

– Конечно, – тут же ответила я. Роберт Гауер взглянул на Дэнди.

– Ты любишь лошадей? – спросил он. – Хочешь с ними работать?

Дэнди ему улыбнулась.

– Нет, – сказала она. – Я по другой части. Лошади слишком грязные.

Он кивнул и бросил ей пенни из своего кармана.

– Ты чересчур хорошенькая, чтобы мараться, – сказал он. – Вот тебе за то, что ждала сестру. Можешь подождать у ворот и последить, чтобы никто не пробрался внутрь, пока я не приду собирать плату.

Дэнди ловко поймала пенни одной рукой.

– Идет, – с готовностью отозвалась она.

Так что Дэнди сидела у ворот, а я помогала Джеку вымыть Снега, причесать и украсить маленьких пони бубенчиками и султанами, напоить их и дать немножко овса. Джек усердно работал, но то и дело посматривал на Дэнди, которая сидела у ворот, напевая и заплетая черные косы, а за ней сияло и золотилось вечернее солнце.

3

Мы перешли грязный проселок, отделявший нас от ярмарки, только поздно вечером, когда снова посмотрели все представление до конца, и я задержалась почистить и накормить лошадей на ночь. Я знала, что Дэнди не против подождать, она мирно сидела на воротах и смотрела, как мы с Джеком работаем.

– У меня есть два пенса! – победно сказала я, подходя к ней и вытирая грязные руки о такую же грязную юбку.

В ответ она мило улыбнулась:

– У меня три шиллинга. Один я дам тебе.

– Дэнди! – воскликнула я. – Из чьего кармана?

– Старого толстого джентльмена, – сказала она. – Дал мне полпенни, чтобы я принесла ему попить, а то прозевал разносчика. Когда я вернулась, удалось подобраться достаточно близко, чтобы залезть в карман его бриджей.

– А вдруг он тебя узнает? – обеспокоенно спросила я.

– А то! – ответила она.

Дэнди знала, что с детства была красоткой.

– Но, ручаюсь, он на меня не подумает. Как бы то ни было, деньги надо потратить!

Мы гуляли, пока деньги не кончились, а карманы наши не оказались битком набиты всякой всячиной. Дэнди и рада была бы залезть в толчее еще в пару чужих карманов, но на ярмарке промышляли

шайки воров, и они бы ее засекли, даже если бы никто другой не заметил. Со стареющим джентльменом ей удалось избежать беды, но попадись она главарю одной из воровских шаек, нам бы пришлось вывернуть карманы и отдать все, что у нас было, – да еще и получить побои в придачу.

Уже стемнело, когда мы снова перешли проселок, возвращаясь на луг, к нашему фургону. В фургоне Гауера не горел свет. Я посмотрела, как там наши лошади, прежде чем войти. Старый гунтер лег поспать, хотелось надеяться, что утром он сможет подняться. Если не сможет, па озвереет. Он рассчитывал продать его, чтобы купить лошадь, которую присмотрел в одном балагане на ярмарке. А мертвый конь барышей не принесет, даже если мясники и выдадут его за говядину.

Мы уже спали, когда фургон накренился и он ввалился в дверь. Займа не шевельнулась. Она лежала на своей койке, храпя, как солдат, так и завалилась спать во всем нарядном. Я заметила у нее на шее новое позолоченное ожерелье и догадалась, что она не теряла времени даром, пока па напивался. Фургон качало, как корабль в бурном море, когда па, спотыкаясь, прошел внутрь, а потом подпрыгнул, словно лошадь на рысях, попытавшись забраться на Займу, как был, пьяный. Я услышала, как давится под одеялом от смеха Дэнди, пока он ругался и проклинал эль, но мне было не смешно. Я отвернулась к знакомой стене в пятнах и стала думать о желтой, как песчаник, лошади среди высоких стройных деревьев парка и о жеребце, белом, как морская пена, бегущем ко мне рысцой по дорожке, где я ждала его в зеленой, как трава, амазонке, из-под которой виднелась чистейшая полотняная нижняя юбка.

Па утром поплатился за свое пьянство, но Займа поплатилась еще хуже. Он увидел позолоченное ожерелье и потребовал деньги, которые ей заплатили. Она клялась, что у нее был всего один мужчина и заплатили ей только шиллинг, но па ей не поверил и стал ее избивать ее же башмаком. Мы с Дэнди поспешно спрятались под колесами фургона, от греха подальше. Дэнди задержалась взять младенца, чтобы спрятать его в безопасном месте с нами, и получила за труды затрещину. Дэнди жалела бедняжку, все время боялась, что Займа в гневе швырнет ребенком в па.

Мы сидели под фургоном, слушая ругань и грохот бьющейся посуды у нас над головами, когда я заметила, что Роберт Гауер вышел на крыльцо своего фургона с чашкой чая в руке и трубкой во рту.

Он кивнул нам, здороваясь, словно не слышал ударов и крика из нашего фургона, и сел на солнышке, попыхивая трубкой. Джек вышел и уселся рядом с отцом, но мы обе остались в укрытии. Если па все еще злился, он не мог бы нас достать под фургоном, разве что потыкал бы в нас рукоятью кнута. Мы ставили на то, что он не станет нагибаться, пока в голове у него все еще гудит пиво. Наверху стало тише, хотя Займа начала громко всхлипывать. Потом она замолчала. Мы с Дэнди сидели тихо, не зная, миновала ли буря, но Роберт Гауер подошел к нашему фургону и позвал: «Джо Кокс?» – остановившись в трех шагах от оглоблей.

Па вышел, мы почувствовали, как качнулся над нашими головами фургон, и я представила, как па трет заплывшие глаза и щурится от света.

– Опять ты, – безучастно сказал он. – Я думал, тебе не нужен мой прекрасный гунтер.

Он зевнул и сплюнул в сторону от фургона.

– Хочешь купить нашего миленького пони? Он бы неплохо смотрелся в твоем представлении. Да и гунтер пока еще продается.

Прекрасный гунтер по-прежнему лежал, и мне все больше казалось, что он не встанет. Па его не видел, он смотрел в лицо Роберту Гауеру.

– Пони меня бы заинтересовал, если сможешь его объездить к концу недели, – сказал Роберт Гауер. – Я смотрел, как твоя девчонка с ним работает. Сомневаюсь, что она справится.

Па снова сплюнул.

– Ленивое отродье, – пренебрежительно сказал он. – И она, и сестрица ее никудышная. Даже не родня мне, а сидят на моей шее.

Он повысил голос.

– А жена у меня шлюха и воровка! – сказал он громче. – Навязала мне свою чертову девчонку-ублюдка.

Роберт Гауер кивнул. Рукава его белой рубашки колыхались в чистом утреннем воздухе.

– Многовато ртов тебе приходится кормить, – с сочувствием сказал он. – Никто не сможет содержать семью в пять человек и иметь хороший доход.

Па тяжело сел на ступеньку фургона.

– Чистая правда, – сказал он. – Две никчемные девчонки, никчемная шлюха и никчемный младенец.

– А чего не отправишь их работать? – предложил Роберт. – Девушки всегда найдут, чем себя прокормить.

– Как только смогу, – заверил па. – Я нигде не задерживался достаточно долго, чтобы найти им работу, и я пообещал их покойной матери, что не выкину их из ее фургона. Но как только я их устрою… сразу на выход.

– Я бы взял ту, что поменьше, – небрежно произнес Роберт Гауер. – Как ее? Мэрри… как там? Пусть бы работала с моими лошадьми. Толку от нее в объездке лошадей крупнее пони не будет, помощи немного. Но я бы тебя мог от нее избавить.

Потрескавшиеся босые ноги па появились у колес фургона, за которыми мы прятались. Он соскочил со ступеньки и подошел к сверкающим сапогам Роберта Га

ера.

– Ты заберешь Меридон? – недоверчиво спросил он. – Возьмешь ее к себе работать?

– Могу, – сказал Гауер. – Если договоримся насчет пони.

Повисла тишина.

– Нет, – неожиданно мягким голосом сказал па. – Я не могу ее отдать. Я обещал ее матери, понимаешь? Не могу просто отпустить ее, если не буду уверен, что она попадет в хорошее место, где ей будут платить.

– Как хочешь, – сказал Роберт Гауер, и я увидела, как удаляются его блестящие черные сапоги.

Они и трех шагов не сделали, когда за ними засеменили грязные ноги па.

– Если бы ты выдал ее жалованье вперед – мне выдал, – я бы подумал, – сказал он. – Потолковал бы с ней. Она девка смышленая, разумная. С лошадьми управляется отлично. Всех моих учит. Она же цыганка, понимаешь, может вышептать лошадь с луга. Я без нее никуда! Она объездит этого пони так, что его можно будет ставить под седло, за неделю. Сам увидишь. В твоем деле такая пригодится, как пить дать.

– Да этих девчонок – десяток на пенни, – сказал Роберт Гауер. – Она мне в убыток будет сперва, где-то с год. Я бы лучше ученика взял, чтобы его родители мне заплатили. Если б ты отдал мне пони за хорошую цену, я бы избавил тебя от этой, как бишь ее. У меня большой фургон, помощник нужен. Но кругом полно толковых ребят, которые мне больше подойдут.

– Так пони-то отличный, – внезапно сказал па. – Я за него хотел хорошие деньги взять.

– Это сколько? – спросил Роберт Гауер.

– Два фунта, – ответил па, пытаясь выбить прибыль, в четыре раза превосходящую то, что он отдал за лошадь.

– Гинея, – тут же сказал Роберт Гауер.

– Фунт двенадцать шиллингов и Меридон, – ответил па.

Голос у него был настойчивый.

– По рукам! – быстро согласился Роберт Гауер.

Я понимала, что па отдает пони слишком дешево. Потом ахнула, осознав, что он и меня отдал по дешевке и, с какого бы похмелья он ни был, я должна была участвовать в сделке.

Я выползла из-под фургона и возникла возле па, плевавшего на ладонь, чтобы ударить по рукам.

– И Дэнди, – сказала я, хватая его за руку, но глядя на Роберта Гауера, – мы с Дэнди, обе.

Роберт Гауер поглядел на па.

– Она ленивая, – просто сказал он. – Ты сам сказал.

– Она стряпать может, – в отчаянии сказал па. – Кто-то же тебе нужен, чтобы прибираться в фургоне. Для таких дел она как раз подойдет.

Роберт Гауер посмотрел на свою изумительную рубашку, потом на рваную рубаху Дэнди и промолчал.

– Мне не нужны две девчонки, – твердо сказал он. – Я не буду платить такие деньги за дешевенького пони и двух девчонок, которые станут толочься у меня в фургоне.

– Я одна не пойду, – произнесла я, и глаза мои полыхнули зеленым. – Мы с Дэнди останемся вместе.

– Будешь делать, что велят! – в ярости заорал па.

Он попытался меня схватить, но я увернулась и спряталась за спину Роберта Гауера.

– От Дэнди будет толк, – убеждала его я. – Она ловит кроликов и готовит очень хорошо. Может делать цветы из дерева, корзины плести. Умеет показывать карточные фокусы и танцевать. Она хорошенькая, вы ее можете взять в балаган. Может собирать плату у ворот. Ворует только у чужих!

– А одна не пойдешь к моим лошадям? – попытался соблазнить меня Роберт Гауер.

– Без Дэнди – нет, – ответила я.

Голос у меня дрогнул, я поняла, что возможность уйти от па, от Займы, от грязного фургона и ничтожной жизни тает на глазах.

– Я не могу уйти без Дэнди! Я в целом мире одну ее люблю! Если бы у меня ее не было, я бы никого не любила! А что со мной станется, если я совсем никого не буду любить?

Роберт Гауер взглянул на па.

– Гинея, – сказал он. – Гинея за пони, и я окажу тебе услугу, забрав обеих мелких потаскушек.

Па вздохнул с облегчением.

– Идет, – сказал он, плюнул на ладонь, и они пожали друг другу руки. – Могут сразу перебираться в твой фургон. Я сегодня еду дальше.

Я смотрела, как он ковыляет в фургон. Он не ехал сегодня дальше. Он убегал, пока Роберт Гауер не передумал по поводу сделки. Собирался отпраздновать гешефт: получил гинею за пони и обманул Роберта Гауера – человека зажиточного – на целых одиннадцать шиллингов. Но у меня было такое чувство, что Роберт Гауер с самого начала собирался заплатить гинею за пони и за меня. И, возможно, он с самого начала знал, что ему придется взять еще и Дэнди.

Я вернулась к фургону. Дэнди выбралась из-под него, таща за собой младенца.

– Хочу малышку взять, – сказала она.

– Нет, Дэнди, – ответила я, словно была старше и мудрее ее. – Мы уже и так слишком испытываем удачу.

До конца недели на солсберийской ярмарке мы вели себя лучше некуда. Дэнди каждый день ходила на городской выгон и возвращалась с мясом к обеду.

– В большом доме на батской дороге живет добрый джентльмен, – сказала она с тихим удовлетворением.

Я поставила миски на стол и со звоном уронила ложки с роговыми черенками.

– Что тебе пришлось ради этого сделать? – взволнованно спросила я.

– Ничего, – сказала она.

И хитро улыбнулась мне из-под волны черных волос.

– Просто посидела у него на коленях, поплакала и

оворила: «Нет, папочка, не надо!» – все в таком духе. Потом он дал мне пенни, отослал в кухню, и мне дали кролика. Говорит, завтра даст фазана.

Я тяжело на нее взглянула.

– Ладно, – сказала я удрученно. – Но если станет обещать говяжью грудинку, или баранью ножку, или еще что-то стоящее, ты туда больше не пойдешь. Сможешь сбежать, если понадобится?

– А то, – легко ответила она. – Мы сидим у окна, а оно всегда открыто. Выскочу в мгновение.

Я кивнула без особого облегчения. Пришлось довериться Дэнди, совершавшей дикие, пугающие вылазки во взрослый мир. До сих пор она не попадалась. Ее не наказывали. Шарила ли она по карманам, плясала ли для развлечения престарелых джентльменов, высоко подняв юбки, Дэнди всегда возвращалась домой с пригоршней монет, избежав беды. Ленива она была, как откормленная кошка, прибившаяся к табору. Но если чувствовала беду или опасность, выскальзывала из мужских рук, утекая, как ртуть.

– Зови их, – сказала она, кивая на дверь.

Я вышла на ступеньку и позвала:

– Роберт! Джек! Обедать!

Мы теперь звали друг друга по имени, жизнь в таборе неизбежно сближает. Джек и Дэнди временами украдкой обменивались улыбочками, но этим все заканчивалось. Роберт заметил, как они держатся друг с другом, в первый же вечер, как мы заночевали в его лагере, и, сняв сапоги, чтобы почистить их, посмотрел на Дэнди из-под кустистых светлых бровей.

– Слушай, Дэнди, – сказал он, ткнув в ее сторону щеткой, – давай-ка начистоту, и я с тобой, и ты со мной. Я тебя взял только потому, что ты можешь неплохо смотреться в представлении. Есть у меня кое-какие мысли, мы с тобой о них после потолкуем. Не сейчас. Сейчас не время. Но скажу тебе, что ты можешь обзавестись красивым нарядом и танцевать под музыку, и все только на тебя и станут смотреть. И все девчонки вокруг станут тебе завидовать.

Он помолчал и, оценив, насколько ее тщеславие было затронуто этим обещанием, продолжил.

– Скажу тебе, чего я хочу для сына, – сказал он. – Он – мой наследник, и он будет заправлять всем, когда меня не будет. До тех пор я найду ему хорошую работящую девушку из наших. Девушку с приличным приданым, а еще лучше – со своим номером и именем. Брак Дарований, – тихо сказал он себе под нос.

Он снова прервался, потом собрался и продолжил.

– Больше я для тебя ничего сделать не могу, – честно сказал он. – Где ты гуляешь, с кем спишь – дело твое, но предложений будет порядочно, если будешь содержать себя в чистоте и останешься в моей труппе. Но если увижу, что ты строишь глазки моему парню, если он юбки твоей коснется, запомни: вышвырну тебя из фургона, где бы мы ни были, прямо посреди дороги. Что бы с тобой ни сталось. И назад не оглянусь. И парнишка мой, Джек, тоже не оглянется. Он-то знает, где ему хлеб маслом мажут, он с тобой, может, пару раз и повозится, но жениться – не женится. Ни в жизнь.

Дэнди моргнула.

– Поняла? – подвел итог Роберт.

Дэнди покосилась на Джека, ожидая, не вступится ли он за нее. Он тщательно покрывал свой сапог мелом. Согнулся в три погибели над работой. Словно оглох. Я посмотрела на его темный затылок и поняла, что Джек боится отца. И что его отец не соврал, сказав, что Джек против него никогда не пойдет. Ни в жизнь.

– А Меридон? – обиженно сказала Дэнди. – Ей вы не говорите, чтобы держалась подальше от вашего драгоценного сыночка.

Роберт мельком взглянул на меня и улыбнулся.

– Она – не начинающая шлюха, – сказал он. – Все, чего Меридон надо от Джека и от меня, это позволения ездить на наших лошадях.

Я кивнула. Тут он не соврал.

– Ты меня поняла? – снова спросил Роберт. – Я бы не взял тебя в фургон, знай, что вы тут с Джеком разведете апрель да май. Но я все еще могу тебя высадить, и ты еще сможешь отыскать своего па. Он далеко не уехал – это невозможно на той старой кляче, что тащит его фургон! Если заришься на Джека, лучше иди. Я этого не потерплю. А без моего позволения ничего не случится.

Дэнди снова взглянула на затылок Джека. Джек как раз принялся за второй сапог. Первый был уже ослепительно-белым. Думаю, он никогда прежде так над ним не трудился.

– Ладно, – сказала она. – Оставьте своего драгоценного сыночка себе. Не больно-то он мне нужен. В мире полно других парней.

Роберт широко ей улыбнулся: ему нравилось, когда все складывалось, как он хотел.

– Умница! – сказал он с одобрением. – Теперь можем с удовольствием жить все вместе. Считай, ты дала мне слово, и больше я с тобой на этот счет не заговорю. И скажу тебе вот еще что, красотка. Если будешь с виду такая же, когда вырастешь, никто не угадает, как высоко ты сможешь взлететь. Не трать себя попусту, девочка. С таким личиком можешь и за помещика замуж выйти!

Для Дэнди это было достаточным утешением, и она в тот вечер рано забралась на свою койку, чтобы расчесать волосы и тщательно их заплести. Больше она с Джеком томными улыбочками не обменивалась. По крайней мере, пока мы были в Солсбери.

Чудесное было лето, жаркое лето 1805 года.

Я выросла из унылой несчастной девчонки, которой

была в фургоне па, в рабочего грума, гордого своей работой. Юбка моя превратилась в лохмотья, башмаки износились. Что же было делать, как не одолжить блузу Джека, а потом, когда он из них вырос, его бриджи похуже и старую рубашку. К концу лета я уже не вылезала из мальчишечьей одежды, мне нравилась свобода движений и то, что проходящие мимо мужчины на меня не пялились. Меня увлекала скорость нашего путешествия, то, как мы переезжали из города в город за ночь. Мы нигде не задерживались дольше трех дней, все время были в пути. Куда бы мы ни приехали, представление было везде одно и то же. Танцующие пони, умный жеребец, кавалерийская атака, проезд Джека без седла и история Ричарда Львиное Сердце и Саладдина.

Но каждый вечер представление было немножко другим. Лошади иначе исполняли свои шаги. Какое-то время один из маленьких пони хворал и шел медленнее других, портя танец. Потом Джек потянул лодыжку, разгружая фургон, ему трудно было запрыгивать на лошадь, и весь номер пришлось изменить, пока он не поправился. Эти мелкие перемены – они меня завораживали.

Вскоре моей обязанностью стало присматривать за лошадьми, когда Джек и Роберт переодевались в костюмы. Я делала все больше и больше с той первой ночи, когда задержалась просто ради удовольствия погладить бархатистые лошадиные носы и вычистить горячие бока. Теперь это была моя работа. Дэнди трудилась в лагере. Она покупала припасы и браконьерством добывала еду. Содержала фургон в чистоте, которой требовал Роберт – от запущенной грязищи у Займы до здешнего порядка было далеко, как небу от земли. Потом Дэнди шла на луг и следила за воротами, пока Роберт зазывал народ на представление.

Понемногу мы вникали в дело. Нам все больше нравилась разница между тяготами кочевой жизни и волшебством костюмов и переодеваний. И все больше мы начинали зависеть от звука восхищенных аплодисментов, от ощущения власти, приходившего, когда все на тебя смотрят, и ты творишь чудо перед десятками, а то и сотнями людей.

Пока мы учились, Роберт строил планы. Всякий раз, когда рядом с нами давали другое представление, он шел его смотреть. Даже если из-за этого приходилось пропустить наше собственное. Он надевал лучший сюртук – твидовый, а не рабочий красный фрак – садился на большого серого жеребца и ехал аж за двадцать миль, чтобы посмотреть представление. Но занимал его не конный балаган. Я это поняла, когда Джек вернулся, поработав зазывалой под Кейншемом, и принес листовку, про которую уверенно сказал:

– Па, тебе это будет интересно.

То было не объявление о конном балагане, а яркая картинка, на которой человек висел вниз головой с перекладины, качавшейся высоко-высоко под потолком. Он казался полуголым, костюм обтягивал его, как вторая кожа, и весь сиял блестками. У него были густые усы, и он улыбался, словно совсем не боится.

– Ты что-то белая, как полотно, – сказал Роберт, поглядев на меня. – Что такое, Меридон?

– Ничего, – тут же ответила я.

Но я чувствовала, как отливает от головы кровь, и понимала, что в любое мгновение могу упасть в обморок.

Я протиснулась мимо Роберта и жуткой картинки, спотыкаясь, вышла на ступеньки фургона и села, глотая свежий воздух теплого августовского вечера.

– Ты как, сможешь работать? – спросил из фургона Роберт.

– Да, да… – слабым голосом заверила я. – Просто стало нехорошо на минутку.

Какое-то время я молча сидела на ступеньках, глядя на пасущихся лошадей и солнце, низко висевшее за рядом бледных облаков цвета масла.

– У тебя что, крови начались? – с грубоватым сочувствием спросил Роберт, появившись в дверях фургона.

– Да нет же! – воскликнула я уязвленно.

– Ну, обидного-то в этом ничего, – извинился он. – А что тогда?

– Да картинка эта, на объявлении… – сказала я.

Я самой себе не могла объяснить, почему пришла в такой ужас.

– Что этот человек делает? Он так высоко!

Роберт вынул объявление из кармана.

– Он себя называет артистом на трапеции, – сказал он. – Новый трюк. Я поеду в Бристоль, посмотрю. Хочу знать, как это делается. Видишь…

Он протянул мне объявление, но я отвернулась.

– Гадость! – по-детски сказала я. – Не могу его видеть!

– Ты высоты боишься? – спросил Роберт.

Он хмурился, словно от моего ответа что-то зависело.

– Да, – коротко ответила я.

За все мое отчаянное мальчишеское детство только раз меня мутило от страха. Только в охоте за птичьими гнездами я не была первой. Я всегда норовила остаться на земле, когда другие кочевые дети лезли на деревья.

Однажды, когда мне было лет десять, я на спор заставила себя вскарабкаться на дерево и застыла на нижней ветке от ужаса, не смея пошевелиться. И именно Дэнди, никто другой, со спокойной уверенностью полезла меня снимать. Дэнди, именно Дэнди помогла мне набраться смелости, чтобы спуститься. Я постаралась не вспоминать качающуюся ветку и веселые злые лица, обращенные ко мне снизу.

– Да, – сказала я. – Я боюсь высоты. Мне плохо становится, даже если думаю об этом.

Роберт шепотом сказал:

– Черт, – и спрыгнул

со ступеньки фургона, чтобы надеть сапоги.

– Лошадей к представлению подготовила? – рассеянно спросил он.

Облачка дыма из его трубки вылетали быстро, как бывало, когда он задумывался и грыз черенок.

– Да, – сказала я. – Только, конечно, еще не нарядила.

– Ладно, – отозвался он.

Потом встал, натянул сапоги, выбил трубку о колесо фургона и бережно положил ее на козлы.

– А Дэнди? – внезапно спросил он. – Она тоже вверх не полезет? Наверное, тоже высоты боится?

– Дэнди – нет, – сказала я. – Ты что-то придумываешь для представления? Спроси ее саму, но когда мы были маленькие, она хорошо лазала по деревьям.

– Я просто размышлял вслух, – ответил он, пресекая мое любопытство. – Просто думал.

Но когда он направился к арене, я слышала, как он бормочет себе под нос:

– Поразительные воздушные трюки. Ангел без крыльев. Неподражаемая мамзель Дэнди.

Он посмотрел представление на трапеции в Бристоле; но вернулся поздно и утром ничего не рассказывал. Только Джеку было позволено спросить за завтраком:

– Ну как, стоящая вещь?

Мы с Дэнди жевали хлеб с грудинкой на залитых солнцем ступеньках фургона, поэтому то, что Роберт пробормотал в ответ, услышал только Джек. Но я поняла достаточно, чтобы догадаться: обещание Роберта, что на Дэнди будут смотреть все, может исполниться.

Когда я рассказала ей, о чем он говорил, ей это понравилось. Наше участие в представлении и так уже стало заметнее. Когда Джек уходил зазывать зрителей в новых городах и деревнях, он часто сажал Дэнди позади себя на лошадь. Я заметила, как нахмурился Роберт, впервые увидев своего сына верхом на белой лошади – и Дэнди, такую хорошенькую, обнимавшую его сзади. Но на уме у Роберта была не любовь, а дело.

– Надо тебе справить костюм для верховой езды, – сказал он. – Будет костюм – сможешь ездить сама. Отлично будет смотреться. Поразительный Конный Балаган Роберта Гауера и Леди Дэнди на арене.

Он дал Дэнди пять шиллингов на отрез настоящего бархата, и она за два вечера сшила себе костюм: сидела при лампе до тех пор, пока глаза не начинали туманиться от напряжения.

Когда Джек в следующий раз поехал зазывать на представление, она сидела позади в красивой голубой амазонке, свисавшей с блестящего белого бока Снега. Улыбалась Дэнди из-под своей голубой треуголки так прелестно, что сердце замирало. В той деревне мы получили самую большую выручку за все время.

– Публика любит девушек, – провозгласил Роберт за ужином в тот вечер. – Будешь работать на арене, Меридон. А ты, Дэнди, станешь зазывать публику с Джеком каждый день. И собирать деньги у ворот в своей амазонке.

– А что я надену? – спросила я.

Роберт поглядел на меня с сомнением. Мне надоело все время зачесывать густые медные волосы, и я начала выстригать колтуны и репьи. Дэнди вскрикнула, увидев неровные края, которые у меня вышли, и остригла меня под горшок, как деревенского мальчишку. От природы я была кудрявой, поэтому получилась копна красно-золотых кудрей, вставших вокруг головы, как буйные лучи. За лето с Гауерами я не поправилась от хорошей жизни, но подросла и стала долговязой и неуклюжей, как жеребенок, а Дэнди выглядела как женщина и обзавелась теплыми изгибами.

– Да будь я проклят, если знаю, – хохотнул Роберт. – Я бы тебя нарядил в костюм Пьеро за полкроны. Выглядишь ты, лохматая, как бродяжка. Если намерена стать такой же красоткой, как сестра, лучше поторопись!

– Может, оденем ее мальчиком? – внезапно сказал Джек.

Он вытирал миску куском хлеба, но прервался, как был, с жирными пальцами, и улыбнулся мне своей уверенной улыбкой.

– Не обижайся, Меридон. Но тебя можно нарядить в шелковую рубашку, тесные бриджи и сапоги. Ты посмотри на нее, па, когда она в моих старых тряпках – на леди она не похожа… но на арене сработает. Она могла бы работать гротески вместе со мной.

Джек оттолкнул миску.

– Слушай! – возбужденно произнес он. – Помнишь, мы видели номер, когда кто-то выходил из толпы? Под Солсбери? Могли бы сочинить что-то в таком духе: я бы мог выходить из зала, притворяясь пьяным, забираться на лошадь и сталкивать Меридон.

– Опять падать, – мрачно сказала я. – Я уже нападалась, когда объезжала лошадей для па.

– Понарошку падать, – ответил Джек, ласково на меня посмотрев. – Это не больно. А потом она может встать на большую лошадь и немножко поработать без седла.

Роберт посмотрел на меня, прикидывая.

– Без седла, в бриджах, – сказал он. – Ездить и валять дурака в костюме для верховой езды. Это лучше будет смотреться, если одеться девушкой. Два номера, а костюм менять только наполовину.

Он кивнул.

– Хочешь этим заняться, Меридон? – спросил он. – Я тебе стану платить.

– Сколько? – тут же поинтересовалась я.

– Полпенни за представление, пенни за вечер, – сказал он.

– Пенни за представление, – сразу ответила я.

– Пенни в день, даем мы представление или нет, – предложил он.

Я протянула грязную руку через стол, и мы сговорились.

Учиться я начала на следующий день.

Я видела, как Джек делает сальт

, запрыгивая на большую пегую лошадь и соскакивая с нее, и часто ездила на ней сама. Но я никогда не пробовала на ней стоять. Роберт пустил ее легким галопом вокруг луга, а мы с Джеком вместе сели на лошадь, я – впереди. Потом он встал на ноги и попытался поднять меня. Шаг лошади, казавшийся плавным и легким, как движение кресла-качалки, пока я сидела верхом, стал вдруг прыгающим, как у телеги, едущей по брусчатке. С беспомощным воем я съехала сперва с одного бока пегой, потом с другого. А еще раз, заработав ушат брани и оплеуху от Джека, я, падая, сшибла с лошади и его.

Когда я изловчилась встать и продержаться пару мгновений, Роберт прервал наши занятия.

– Повторишь завтра, – сказал он, как всегда, скупой на похвалу. – Недурно.

Мы с Джеком отправились на реку и, раздевшись до пропотевших рубах, забрели в прохладную воду, чтобы остудить ушибы и гнев. Я легла на спину в воде и лежала, глядя в синее небо. Стоял сентябрь, но все еще было жарко, как в середине лета. Мои бледные руки и ноги в воде белели, как у утопленницы. Я ударила ногой, подняв фонтан брызг, и поглядела на свои ступни с въевшейся вокруг ногтей грязью. Стыдно мне не было.

Перевернувшись на живот, я окунула лицо в воду, нырнула и поплыла, пока не почувствовала, как прохладная вода просачивается сквозь кудри к коже моей головы. От этого я передернулась и вынырнула, бултыхая ногами и отфыркиваясь, пытаясь сбросить с глаз намокшие волосы. Джек уже вышел и лежал на траве в бриджах, поглядывая на меня.

Я вышла из воды. Она потоками стекала по моей шее. Рубаха холодно липла к коже, а глаза Джека следовали за мелкими струйками, стекавшими по моей небольшой груди с сосками, торчавшими сквозь тонкую мокрую ткань, туда, где разделялись мои ноги и темнели сквозь ткань медные волосы.

– А ты не против, что тебе приходится вкалывать, как парню, хотя ты скоро в женщину превратишься? – лениво спросил он.

– Нет, – коротко ответила я. – Уж лучше вы с отцом будете относиться ко мне как к парню.

Джек улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

– Отец ладно, пусть. Но я? Ты бы не хотела, чтобы я в тебе видел девушку?

Я ровным шагом прошла мимо, ступая огрубевшими ступнями по острым камням на берегу, подняла куртку и надела ее. Зад у меня по-прежнему был голый, но оценивающая улыбочка Джека меня никогда не смущала, и его внезапный интерес к моей персоне меня не насторожил.

– Нет, – сказала я. – Я видела, каков ты с женщинами.

Он отмахнулся.

– С этими! – сказал он презрительно. – Это просто деревенские потаскухи. Я бы с тобой был не таким, как с ними. Ты – награда, за которую стоит побороться, Меридон. Ты, в своих смешных штанишках и моих ушитых рубашках. Хотел бы я сделать так, чтобы ты радовалась, что женщиной родилась. И волосы отрастила, чтобы мне понравиться.

Я обернулась и посмотрела на него с искренним изумлением.

– С чего бы это? – спросила я.

Он пожал плечами, отчасти раздраженно, отчасти из упрямства.

– Не знаю, – сказал он. – Ты на меня второй раз и не посмотришь. Никогда не смотрела. Все утро я тебя обнимал, ты за меня цеплялась, чтобы не упасть. Все утро ты ко мне жалась всем телом, я тебя чувствовал – и хотел, да! А потом ты раздеваешься у меня на глазах и идешь в воду, словно я не больше чем одна из наших лошадей!

Я встала и натянула бриджи.

– Ты помнишь, что твой отец сказал Дэнди в первый вечер? – спросила я. – Я – да. Он ей велел держаться от тебя подальше. Сказал ей, и мне сказал, что хочет тебя выгодно женить и что если она станет твоей любовницей, он ее выкинет на дорогу. Она с того вечера на тебя не смотрит, и я не смотрю.

– Она! – сказал он тем же тоном, что и о деревенских девушках. – Да она прибежит, стоит мне свистнуть. Я-то знаю. Только не говори, что ты обо мне не думаешь, чтобы отцу угодить, все равно не поверю.

– Нет, – честно сказала я, забыв про гордость. – Нет, дело не в этом. Я о тебе не думаю, потому что ты мне не нужен. Чистая правда, я о тебе думаю не больше, чем о лошадях.

Я посмотрела на него пару мгновений, а потом меня словно черт заставил добавить, сохраняя спокойное лицо:

– Вообще-то, Снег мне нравится больше.

Джек с недоверием на меня уставился, потом одним легким движением вскочил на ноги и пошел прочь.

– Цыганское отродье, – проворчал он себе под нос, удаляясь.

Я села на берегу и стала смотреть на солнце, игравшее в волнах. Дождалась, чтобы он отошел достаточно далеко, и в голос расхохоталась.

Джек на меня за это оскорбление зла не затаил, на следующий день он держал меня так же твердо и честно, как накануне. Я продолжала падать и падать, по своей вине, и по моей вине Джек потерял равновесие и тоже упал с лошади спиной вперед, упал скверно, ударившись головой.

– Неуклюжая девка! – выругал меня Роберт, дав мне легкого тычка в ухо, от чего у меня зазвенело в голове. – Нет бы тебе откинуться назад, дать Джеку тебя вести, как вчера! Он уже наловчился. Равновесие держит. Пусть он тебя направляет. Не пытайся вырваться и встать сама!

Джек держался

обеими руками за голову, но тут поднял глаза и грустно улыбнулся.

– В этом вся беда? – прямо спросил он. – Не хочешь ко мне прижиматься?

Я кивнула. Его черные глаза весело встретились с моими зелеными.

– Да забудь! – нежно сказал он. – Забудь, что я говорил. Не могу же я все утро падать с лошади. Давай просто работать номер, ладно?

Роберт смотрел то на Джека, то на меня.

– Вы что, поругались? – строго спросил он.

Мы оба молчали.

Он отошел от нас на три шага, потом повернулся и подошел снова. Лицо у него было каменное.

– Слушайте, вы, двое, – сказал он. – Один раз скажу, повторять не стану. Что бы ни случилось вне арены, даже за задником, вышел на арену, забрался на лошадь – работай. Мне наплевать, хоть топором друг друга рубите, когда номер закончите. Или относитесь к делу серьезно, или не будете на меня работать. А «серьезно» – значит забыть обо всем. Обо всем! Кроме номера.

Мы кивнули. Роберт умел произвести впечатление, когда считал нужным.

– Давайте-ка еще раз, – сказал он, щелкнул кнутом и поднял Пролеску в галоп.

Джек вскочил на лошадь, сел верхом и протянул руку, чтобы подхватить меня и посадить перед собой. Он взялся за ремень повода, встал на ноги, распластав босые ступни на потной белой с бурым спине Пролески. Я почувствовала, как его рука стиснула меня под грудью, и встала – некрасиво, на полусогнутых ногах, – а потом, когда Роберт разразился понуканиями и ругательствами, я осторожно выпрямила колени и прижалась к Джеку, позволив его телу направлять мое, а его руке – удерживать меня. Мы совершили полный круг, не упав, потом Джек дал мне соскочить с торжествующим воплем и, сделав сальто, спрыгнул сам.

– Молодцы! – сказал Роберт.

Его красное лицо сияло от удовольствия.

– Оба молодцы. Завтра в это же время.

Мы кивнули, Джек дружески похлопал меня по плечу, я повернулась и взяла Пролеску за уздечку, чтобы поводить ее и дать ей остыть.

– «Мамзель Меридон – танцует на лошади без седла!» – тихо сказал себе Роберт, проходя мимо задника на луг. – «Дух захватывает от ее прыжков сквозь Пылающий Обруч!»

4

Нас с Дэнди растили не как настоящих цыганок. Когда похолодало и в фургоне стало так сыро, что даже одежда, в которой мы спали, по утрам была влажной, па нанимался конюхом, или носильщиком, или разносчиком на рынке в каком-нибудь городе покрупнее, где люди не больно-то следили, кого нанимают, а приставы были слишком медлительны и ленивы, чтобы нас выгнать. Мы не представляли, как меняются времена года, как можно переезжать с места на место, чтобы зимой возвращаться в надежные знакомые поля и холмы. С нашим па то и дело приходилось удирать от тех, с кем он играл в карты, с кем мошенничал по мелочи, кого обманул на сделке, удирать, не спланировав путь, не по кочевым правилам. Он никогда не знал, куда едет, просто следовал чутью, указывавшему на легковерных картежников, дураков и дурных лошадей – и места, где они могут собраться вместе.

С балаганом Гауера мы кочевали совсем по-другому. Мы никогда не задерживались где-то из-за того, что Роберт обзавелся приятелями или ему приглянулся городишко. Мы двигались быстро и постоянно, каждые три дня, а то и скорее, как только толпа начинала редеть. Дольше мы задерживались только возле больших ярмарок, на которые толпы собирались за много миль. Но к концу октября ярмарки пошли на убыль, погода делалась все холоднее. По утрам мне приходилось разбивать лед в ведрах с водой, а жеребца на ночь накрывали одеялом.

– Это будет последняя неделя, – сказал Роберт, когда мы остановились пообедать.

Мы с Джеком упражнялись в езде без седла, и я впервые смогла стоять без его поддержки, хотя мне и приходилось по-прежнему крепко цепляться за повод.

– Последняя – в каком смысле? – спросила Дэнди.

Она резала хлеб и, заговорив, не подняла глаза.

– Последняя в пути, – ответил Роберт, словно и так было ясно. – На той неделе уйдем на зимовку. В мой дом в Уарминстере. Там и начнем всерьез работать.

– В Уарминстере? – глупо переспросила я. – Я не знала, что у тебя дом в Уарминстере.

– Ты много чего не знаешь, – добродушно сказал Роберт, жуя хлеб с сыром. – Ты пока не знаешь, что будешь делать на будущий год. И она не знает.

Он указал на Дэнди куском хлеба и подмигнул ей.

– Куча мыслей. Куча планов.

– Амбар готов? – спросил его Джек.

– А то, – удовлетворенно ответил Роберт. – И этот приедет нас учить управляться с такелажем и работать номер. Говорит, проведет у нас два месяца, но я ему заплачу сверху, чтобы выучил вас двоих побыстрее. Говорит, двух месяцев хватит, чтобы подготовить того, у кого есть дар.

– К чему? – спросила я, не в силах справиться с любопытством.

– Ты много чего не знаешь, – хитро повторил Роберт.

Откусил большой кусок хлеба с сыром.

– Поразительный воздушный балаган Гауера, – произнес он с набитым ртом. – Посмотрите на Лошадей и на Отважных Всадников без Седла! Содрогнитесь от Головокружительного Выступления в Воздухе! Посмейтесь над Пьеро и Танцем Чудо-Лошади! Взгля

ите на Летающую Балерину! Летающий Конный Балаган Гауера – все стихии в одном потрясающем представлении!

– Стихии? – осведомилась я.

– Огонь, – сказал он, указывая хлебной коркой на меня. – Это ты, прыгаешь через горящий обруч. Воздух – это Дэнди, они с Джеком будут учиться делать номер на трапеции. Земля – это лошади, а про воду я пока не знаю. Но что-нибудь придумаю.

– На трапеции! – Дэнди плюхнулась на стул, и я быстро взглянула на нее.

У меня при мысли о том, что ее поднимут высоко-высоко и будут раскачивать на какой-то жалкой веревке, застучало от ужаса в голове. Но ее глаза загорелись.

– И у меня будет коротенькое платье! – воскликнула она.

– Чтобы видны были твои славные ножки! – подтвердил Роберт, улыбнувшись ей. – Дэнди, девочка моя, ты рождена шлюхой!

– С блестками! – поставила условие Дэнди.

– Это не опасно? – перебила ее я. – Как она этому научится?

– К нам приедет артист из Бристоля. Она выучит Дэнди и Джека, как это делается. Ты тоже будешь учиться, девочка, посмотрим, выйдет ли у нас побороть твой страх. Номер с двумя девушками на трапеции был бы роскошен.

То, что я только что проглотила, поднялось из желудка обратно в горло, я поперхнулась, меня затошнило, я рывком вскочила и бросилась к двери. На улице меня вырвало хлебом и сыром под переднее колесо. Я подождала, пока не приду в себя, и с белым лицом вернулась в фургон. Меня ждали, глядя на меня с изумлением.

– Тебя стошнило, когда ты об этом подумала? – спросил Роберт.

Он был так поражен, что забыл про еду, так и держал кусок хлеба в воздухе.

– Так, девочка? Или ты заболела?

– Я не заболела, – ответила я.

Металлический вкус во рту заставил меня сглотнуть и потянуться за кружкой слабенького пива.

– Сама по себе я не болею, просто от мысли о том, чтобы подняться на этой штуковине, мне делается плохо. Меня тошнит от страха.

Джек посмотрел на меня с интересом.

– Странно, – сказал он без сочувствия. – Я и не думал, что Меридон пугливая. А она чувствительная, как леди.

– Оставь ее в покое, – спокойно сказала Дэнди. – Оставь ее, Роберт. Я с радостью буду учиться. И раз уж я буду исполнять Воздушный Номер, Меридон тебе будет нужна при лошадях. Не может же она делать все сразу.

– Может, и нет, – не до конца убежденно произнес Роберт. – Если случится худшее, я всегда могу купить девчонку в заведении и приставить ее к делу.

Я снова сглотнула, представив, как девочка из работного дома, где жизнь хуже, чем в тюрьме, залезает по лестнице, чтобы качаться на трапеции. Но с Робертом я согласилась. Чужих я не жалела. Не настолько я была нежной. Для меня в целом мире существовал только один человек – а она была счастлива.

– Так и сделай, – сказала я. – Ты же знаешь, с лошадьми я на все готова. Но на трапецию не могу.

Роберт улыбнулся.

– Придется попробовать, – твердо сказал он. – Оно того стоит. Никто тебя не заставляет подниматься, но ты погоди, пока увидишь качели, прежде чем решать, Меридон.

– У меня будет слишком много работы с лошадьми, – сказала я в свою защиту. – Не могу же я и без седла скакать, и на трапеции болтаться.

– Джек сможет, – ответил он. – И ты сможешь. Слово тебе даю, Меридон: заставлять не стану, но попробовать надо. Так будет честно.

Это было нечестно, но Роберт уперся, и его уже было не сдвинуть с места.

– Ладно, – угрюмо сказала я. – Обещаю, что попробую, а ты обещай, что, если я не смогу, ты наймешь кого-нибудь другого.

– Умница, – сказал он, словно я согласилась, а не уступила. – И с лошадьми ты много чему научишься. Ты у меня будешь танцевать на лошади, да и прыгать в горящий обруч к следующей весне.

Я подумала, что это – чрезмерные устремления, и оглянулась посмотреть на Джека, но он в жизни ни слова не сказал против отца.

– А я смогу так быстро научиться? – спросила я.

– Придется, девочка, – решительно ответил Роберт. – Я тебя беру к себе и собираюсь кормить всю зиму не ради твоих прекрасных зеленых глаз. Будешь отрабатывать свою жизнь в Уарминстере, как и сейчас. Заниматься с лошадьми и учиться ездить без седла, и делать то, что велит тебе артист на трапеции.

А ты, мисс, – он резко повернулся к Дэнди, – ты пойдешь к знающей женщине в деревню, и она тебе скажет, что делать, чтобы не обрюхатеть. Я не собираюсь тратить состояние на то, чтобы научить тебя работать на трапеции, чтобы ты потом у меня раздалась от ублюдка. И держись подальше от деревенских парней, слышишь? Уарминстер – приличная деревня, я туда отправляюсь каждую зиму. И неприятностей с соседями не хочу.

Мы обе послушно кивнули. Но Дэнди встретилась со мной взглядом и подмигнула от нетерпения. Я улыбнулась в ответ. Я никогда не спала под крышей, только в фургоне, только на узкой койке, с которой рукой было подать до остальных четверых. Получить свою кровать для меня – все равно что жить как господа. Как настоящая леди. Как в Доле.

С этой мыслью я легла спать, вычистив лошадей и от усталости поклевав в миску носом за ужином. И эта мысль унесла меня во сне в Дол.

Я

видела его так ясно, что могла бы нарисовать его карту. Красивый дом из светлого песчаника, в новом стиле, с круглой башенкой на одном конце, куда выходит очаровательная закругленная гостиная в западном крыле. Вечером в комнату заглядывает солнце, под окном – обитое розовым бархатом сиденье, откуда можно смотреть на закат за высокими-высокими холмами, окружающими маленькую долину. Дом обращен на юг, к длинной извилистой аллее, обсаженной высокими буками, которые, должно быть, были старыми уже тогда, когда моя мама была маленькой или даже когда ее мама была маленькой. В конце аллеи – большие кованые ворота. Петли их проржавели, поэтому ворота держат открытыми. Семья, моя семья, не велит их запирать. Там, за аллеей, дальше по дороге – источник богатства, нашего богатства. Деревенька с недавно построенной церковью и рядом новехоньких домов по одной стороне единственной улицы; красивый дом священника и дома сапожника, кузнеца и возчика, а на другой стороне – конюшня.

Это люди, населяющие Дол. Мои люди, там мое место. Как бы ни нравилась мне кочевая жизнь с Гауерами, я знала, что мой дом – там. И во сне о Доле я точно знала, без тени сомнения, что я – не цыганское отродье. Я была не Меридон Кокс из Поразительного Конного Балагана Гауера. Я была Сарой. Сарой из Дола.

И однажды я туда вернусь.

С этой мыслью я проснулась и уставилась в потолок фургона. Этот был не таким сырым, как прежний, здесь не было причудливых пятен плесени, в которых виделись пугавшие меня рожи. Я сунула палец в прореху соломенного матраса и нащупала тряпочку, которую я завязала узлом и спрятала. Вытащила ее, развернула, опираясь на локоть, чтобы поднести ее к серому свету, сочившемуся сквозь занавески с узором из веточек. Нитка была засаленной и старой, но застежка все еще блестела. И на ней по-прежнему было написано «Селия», с одной стороны, и «Джон» – с другой; имена людей, которых я не знала. Но они должны были меня знать. Иначе почему ко мне перешло то, что осталось от ожерелья Селии? К тому же я слышала голос, чужой голос в голове, голос, который звал без надежды и без ответа: «Мама».

На следующий день мы заканчивали, мы давали только одно представление, на котором было мало зрителей. Стало слишком холодно подолгу сидеть на сырой траве, лошади злились и не желали работать, а Джеку в одной рубашке было зябко.

– Пора двигаться, – сказал Роберт, подсчитывая выручку в кошеле. – Тронемся сейчас, остановимся к ужину. Грузите вещи, вы, трое, а я схожу в деревню.

Он набросил твидовый сюртук, натянул простые сапоги и отправился прочь по дороге. Дэнди выругалась ему в спину.

– Ну да, сбегай, когда надо поработать, – тихо сказала она. – Оставь двух девчонок и сына, пусть вкалывают.

Она взглянула на меня.

– Чем больше он получает денег, тем ненасытнее и ленивее делается, – сказала она.

– Он стал получать больше денег? – спросила я.

Я не заметила особых изменений, но Дэнди, стоявшая у ворот, как и Роберт, знала, что кошель становится тяжелее.

– Да, – коротко ответила она. – Каждый день получает шиллинги и фунты, а нам платит пенни. Эй, Джек! – внезапно крикнула она. – Сколько отец тебе платит?

Джек складывал костюмы и бережно убирал их в большой деревянный с железными полосами сундук, которому предстояло занять место под одной из коек. Реквизит, седла и кормушки привязывали к крыше фургона или вешали по бокам.

Джек посмотрел на Дэнди.

– А зачем тебе? – с подозрением спросил он.

– Так, любопытно, – ответила Дэнди.

Она вытащила шкворни, скреплявшие задник, и отцепила одну створку.

– Дела-то у него идут неплохо, да? – сказала она. – В смысле денег. И на будущий год он затевает новое представление. На нем можно будет много выручить, а?

Джек искоса взглянул на нее, сощурив глаза.

– И что с того, мисс Дэнди? – спросил он.

– Ты-то что получаешь? – задала здравый вопрос Дэнди. – Мы с Меридон за неделю зарабатываем несколько пенни – больше-меньше, зависит от того, что делаем. Если б я знала, сколько выходит у тебя, поняла бы, сколько просить за номер с полетом.

Джек выпрямился.

– Думаешь, ты стоишь столько же, сколько я? – насмешливо спросил он. – Все, что у тебя есть, это хорошенькая мордочка и стройные ножки. Я работаю с лошадьми, крашу задник, придумываю номера, зазываю, работаю целый номер без седла.

Дэнди не уступала.

– Я стою три четверти того, что стоишь ты, – упрямо сказала она. – Никогда не хотела столько же. Но я должна получать хотя бы три четверти твоего жалованья, если влезу на трапецию.

Джек торжествующе рассмеялся и взвалил тяжелый сундук на спину.

– Идет! – сказал он. – И пусть эта сделка будет лучшей в твоей жизни! По рукам, глупая ты потаскушка! Потому что он мне ничего не платит! И ты только что сторговала себе три четверти ничего.

Он направился к фургону, хохоча над оплошностью Дэнди, и с грохотом сбросил сундук на пол. Дэнди взглянула на меня, бережно опустила крыло задника на траву и начала разбирать другую сторону.

– Так нельзя, – сказала она Джеку,

огда тот вернулся подержать задник. – Так нечестно. Ты сам сказал, сколько ты для него делаешь. Нечестно, что он тебе ничего не платит. Он и к нам-то лучше относится, а мы ведь ему не родные.

Джек опустил среднюю часть задника на траву и выпрямился, прежде чем ответить. Потом перевел взгляд с Дэнди на меня, словно думая, говорить нам или не говорить.

– Вы много чего не знаете, – в конце концов сказал он. – Вы видели представление, слышали, какие у отца планы. Но вы много чего не знаете. Мы не всегда были при балагане. Не всегда у нас хорошо шли дела. Вы его застали на подъеме, таким, какой он бывает, когда у него деньги в мешке под кроватью и к фургону привязаны несколько лошадей. Но когда я был мальчишкой, мы были бедны, страшно бедны. А когда он беден, с ним непросто, поверьте.

Мы стояли на укрытом от ветра лугу под ярким осенним солнцем, но от слов Джека я вздрогнула, по спине пробежал мороз. Лицо у Джека было мрачное, будто солнце закрывали снеговые тучи.

– Когда он будет стар для дороги, балаган станет моим, – уверенно сказал Джек. – Каждый пенни, который он сейчас получает, идет на представление или в копилку. Мы больше никогда не будем бедными. И поэтому все, что он мне велит делать… Я просто делаю. А все, что велит достать, достаю. Потому что он и одна кляча с провисшей спиной добывали нам еду, когда вся деревня голодала. Никто не верил, что у него получится. Кроме меня. И когда он вывел лошадь на дорогу, я пошел с ним. У нас тогда даже фургона не было. Мы просто шли с лошадью от деревни к деревне и отрабатывали номера за пенни. Потом он обменял лошадь на другую, и еще одну, и еще. Он не дурак, мой папаша. Я в жизни против него не пойду.

Дэнди не произнесла ни слова. Нас обеих заворожила история Джека.

– А почему с ним было непросто? – спросила я, задав главный для себя вопрос.

Как он будет с нами обращаться, как он будет обращаться с Дэнди, если удача пойдет на спад и все обернется против нас?

– Он тебя бил? Или твою мать? Она тоже с вами ездила?

Джек покачал головой и наклонился, чтобы мы с Дэнди могли взвалить задник ему на спину. Он отнес его к фургону, волоча по траве, потом вернулся к нам.

– Он ни разу на меня руки не поднял, – сказал Джек. – И маму пальцем не тронул. Но она в него не верила. Он оставил ее и троих малышей в деревне и ушел бродить с лошадью. Меня он бы тоже оставил, но он знал, что я один верил, что у него получится. Он стал учить меня ездить верхом через пару дней. Я был совсем мальцом, ничего не боялся. И потом, спина у лошади очень большая, когда тебе пять или шесть. Легко было усидеть.

В конце лета мы вернулись домой. Он отсылал им деньги, когда мог. Когда зима кончилась, мы снова отправились в путь. На этот раз мы смогли взять напрокат телегу. Мама тоже хотела с нами поехать, но отец был против. Она плакала, говорила, что должна быть с ним. Я хотел, чтобы она поехала. А па хотел, чтобы малыши были с ним. Так мы все отправились в путь.

Джек замолчал. Потом нагнулся за последней частью задника и взвалил ее себе на спину, не сказав ни слова. Мы с Дэнди тоже молчали. Джек вернулся, поднял пару уздечек и швырнул их в сторону фургона. Потом пошел к воротам, словно рассказ был окончен.

Мы последовали за ним.

– А что было потом, Джек? – спросила я. – Когда вы ездили вместе?

Джек вздохнул, оперся на ворота и взглянул через луг, словно видел фургон и женщину с двумя детьми и малышом у груди. Мужчину и его сына, ведущих лошадь, которую научили танцевать за пенни.

– Был разгар сезона, – сказал он. – Тепло, солнечно. Год выдался урожайный, у людей были деньги. Мы переезжали с ярмарки на ярмарку и на всех хорошо зарабатывали. У отца хватило денег купить телегу, потом он поменял ее на настоящий фургон. А потом он увидел лошадь, которая ему приглянулась, и купил ее. Пролеску, которая у нас теперь. Увидел, что у нее достаточно широкая спина – я-то подрос. И шаг у нее ровный.

У нас тогда было две лошади, мы уже не работали на перекрестках, выезжали в поле и собирали деньги у ворот. Я делал номер, перескакивал с одной лошади на другую, через обруч прыгал. Я еще был маленький – семь, что ли, или восемь. Ма стояла у ворот, а малыши продавали сладости, которые она готовила для зрителей. Мы хорошо зарабатывали.

Он снова умолк.

– И? – подсказала Дэнди.

Джек пожал плечами. Стряхнул прошлое с плеч одним быстрым движением и потянулся.

– А, – сказал он устало. – Она же была просто женщина. Отец увидел Снега и захотел его купить. Мама хотела вернуться в деревню с заработанными деньгами, осесть, и чтобы па опять стал возчиком.

Они ругались день и ночь. Па всем сердцем хотел Снега и обещал ма, что он состояние сделает на этом коне. Что у нее будет свой дом и удобный фургон для путешествий. Что в обществе нас станут уважать. Он знал, что со Снегом сможет этого добиться.

Ма не смогла его переспорить. Она все равно ничего не понимала в нашем деле. Пошла к знахарке, купила зелье у ведьмы и потом сказала па – довольному, сил нет, – что бере

енна и что на Снега денег не будет. И что не станет рожать на дороге, им придется вернуться домой.

Джек улыбнулся, но его темно-карие глаза были словно холодная грязь.

– Помню, она ему сказала: «Теперь я тебя поймала», – произнес он. – Заимела брюхо, чтобы его заманить в западню.

– И что твой па сделал? – спросила я.

– Бросил ее, – коротко сказал Джек. – Это все было в Эксетере, жили мы под Плимутом. Я так и не узнал, добралась ли она домой. И малыши. И что случилось с тем, что было у нее в брюхе. Он взял деньги, которые скопил, и купил Снега, и мы тронулись в путь на следующий день. Он не пустил ее в фургон, хотя она плакала и умоляла, и мои братья и сестра тоже плакали. Он просто уехал прочь, а когда она попыталась забраться на ступеньку, столкнул ее. Она бежала за нами по дороге, плакала и просила ее впустить, но он просто ехал дальше. Она всего милю за нами бежала, с ней были малыши, а они быстро идти не могли. Плакала она как младенец. Мы слышали, как ее крики становятся все тише и тише, когда она отставала дальше и дальше.

– Ты ее больше никогда не видел? – спросила я в ужасе.

Эта продуманная жестокость была хуже любого пьяного буйства па. Он бы никогда не бросил Займу, что бы та ни сделала. Он бы никогда не столкнул Дэнди и меня со ступеньки фургона.

– Никогда, – безразлично произнес Джек. – Но ты не забывай, что раз отец мог так обойтись с женщиной, которая пятнадцать лет была ему женой и родила ему четверых детей, а пятого носила, с вами двумя он это проделает запросто.

Я молча кивнула. Но Дэнди разозлилась.

– Но это же ужас! – воскликнула она. – Твоей мамой наверняка занялся приход, и детей у нее отобрали. Она же была без гроша! А она ничего дурного не сделала!

Джек заскочил в фургон и принялся раскладывать одеяла и постели в дорогу.

– Он решил, что сделала, – сказал он изнутри, из темноты. – И мне этого довольно. И она его обманула, когда вот так завела брюхо. Женщины всегда врут. Никогда не ведут себя с мужчиной честно. Она получила, что заслуживала.

Дэнди еще много что могла сказать, но я взяла ее за руку и увела прочь от ступеней, за фургон, чтобы она помогла мне погрузить кормушки.

– Поверить не могу! – сказала она сдавленным шепотом. – Роберт всегда такой милый!

– А я могу, – ответила я.

Я всегда была осторожнее Дэнди. Я видела, как Джек повинуется отцу, не задавая вопросов; и гадала, как этому круглолицему улыбающемуся человеку удалось добиться такого беспрекословного подчинения.

– Просто запомни: не груби ему, Дэнди, – серьезно сказала я. – Особенно в Уарминстере.

Она кивнула.

– Я не хочу остаться посреди дороги, как его жена, – сказала она. – Лучше умереть!

Странный озноб, охвативший меня, когда Джек начал рассказывать о своей матери, снова коснулся ледяными пальцами моего хребта. Я протянула к Дэнди руку.

– Не говори так, – сказала я, и голос мой прозвучал тихо, словно шел издалека. – Мне это не по душе.

Дэнди дерзко рассмеялась и состроила мне рожу.

– Мисс Несчастье! – весело ответила она. – Куда девать эти ведра?

Мы сложили все и были готовы уехать к закату – внезапному алому осеннему закату.

Пролеска стояла между оглоблями, кивая головой с притворной усталостью. Джек был в рабочих бриджах и блузе. Он готовился оседлать жеребца Снега, слишком ценного, чтобы привязывать его в долгую дорогу, как пони. Он предложил мне прокатиться, но я устала и заленилась. Если Роберт не велит мне править фургоном, я собиралась улечься на свою койку и спать.

– Ты становишься такой же лентяйкой, как Дэнди, – тихонько по-свойски сказал мне Джек, когда мы привязывали пони гуськом позади фургона.

Маленький пони моего па смирился с остальными и послушно встал в цепь.

– Сегодня ничего не хочу делать, – призналась я, не поднимая глаз от уздечки, которую завязывала.

Теплая рука Джека накрыла мои пальцы, вязавшие веревки, и я быстро взглянула вверх, ему в лицо, неразличимое в сумерках.

– О чем ты мечтаешь на своей койке, Меридон? – тихо спросил он. – Когда лежишь днем, смотришь, как качается над тобой потолок. О чем ты тогда мечтаешь? О любовнике, которые снимет с тебя одежду, стащит эти дурацкие мальчишеские штаны, поцелует тебя и скажет, что ты красивая? Неужели ты не видишь чистую постель в теплой комнате и меня рядом с собой в постели? Об этом ты думаешь?

Я не убрала руку и прямо посмотрела ему в глаза.

– Нет, – сказала я. – Я представляю, что я не здесь. Что зовут меня не Меридон. Что мое место – не здесь. О тебе я никогда не мечтаю.

Его смуглое лицо в мгновение стало обиженным.

– Ты уже второй раз это говоришь, – посетовал он. – Ни одна другая девушка от меня не отворачивалась, никогда.

Я кивнула.

– Так и гоняйся за ними, – сказала я. – Со мной ты попусту тратишь время.

Он развернулся и оставил меня одну. Но пошел не обратно в освещенный фургон. Я едва не налетела на него, обойдя фургон с сеткой для сена, которую собиралась повесить сбоку. Джек стоял, прислонившись к фургону, и думал о своем.

– Ты

олодная, да? – уличил меня он. – Я тебе не то чтоб не нравлюсь. Я тут подумал. Дэнди улыбается пожилым джентльменам, они щекочут ее под подбородком и дают ей пенни. Но ты никогда не улыбаешься, так ведь? Я подумал и понял, что ни разу не видел, чтобы ты кому-то позволила к себе прикоснуться, кроме Дэнди. Ты не любишь, чтобы мужчины даже смотрели на тебя, так? Не хочешь ходить со мной зазывать народ, потому что мужчины могут на тебя посмотреть и захотеть, а ты этого не любишь, так?

Я колебалась, готовая сказать «нет». Но потом кивнула. Это была правда. Я ненавидела бормотание и смешки. Грязные руки, лезущие под завшивленную одежду. Кувыркания за изгородями и стогами, после которых выходят с пристыженным лицом. Телу моему словно недоставало покрова, моя кожа была слишком чувствительна к чужим прикосновениям.

– Мне это не нравится, – честно сказала я. – И я никогда не понимала, как Дэнди это выносит. Ненавижу стариков, которые хотят меня потрогать, ненавижу, как они на меня смотрят. Ты мне не то что не нравишься, Джек, но я тебя никогда не захочу – и никого, наверное.

Я замолчала, обдумывая то, что только что сказала.

– И я об этом не жалею, – сказала я. – У меня нет отца, чтобы обо мне заботился, и я не сумею вести дом для любовника. Лучше мне оставаться как есть.

– Холодная, – поддразнил он меня.

– Как лед, – подтвердила я, не дрогнув.

Потом надела тяжелую сетку с сеном на крюк, протиснулась мимо Джека и вошла в фургон.

Дэнди уже лежала на койке, расчесывая черные волосы и напевая себе под нос низким томным голосом. Я забралась на свое место и сразу уснула, даже не очнулась, когда фургон, раскачиваясь, тронулся через луг и дальше, по дороге. Я только открыла глаза и увидела распахнутую дверь, звезды над нами и услышала стук многих неподкованных копыт по утоптанной грязи, когда мы двинулись на зимовку в Уарминстер.

Как-то ночью мы остановились на дороге. Я слезла с койки, чтобы почистить Снега и Пролеску, отвести их к ручью и напоить, когда остынут, а потом заняться пони. Маленькие пони пугались темноты и дичились. Один ободрал мне ногу и наступил на пальцы, и я выругалась хриплым со сна голосом, но была слишком сонной, чтобы его шлепнуть.

Мы привязали их к кольям, потому что встали лагерем у обочины и не хотели, чтобы лошади разбрелись. Роберт сам проверил, надежно ли привязаны одеяла на Снеге и Пролеске, чтобы им было тепло. Потом мы отнесли ужин, состоявший из хлеба с молоком, к себе на койки, не обменявшись ни словом. Мы все устали и уже привыкли не разговаривать, когда трудились в пути. Так было проще и лучше всего. Мы ели в тишине, каждый думал о своем. Потом жестяная кружка Роберта звякнула, когда он уронил ее, пустую, с койки, и он сказал:

– Доброй ночи, – в темноту фургона.

Потом я услышала, как упала кружка Джека, и Дэнди.

– Сара? – шепнула Дэнди в темноте, вызвав мою детскую любовь тем, что назвала меня тайным именем.

– Да? – отозвалась я.

– Ты ведь не думаешь, что он нас бросит, правда? – спросила она.

Я помолчала пару мгновений, задумавшись. Той частью ума, что отвечала за слова и переговоры, я была совершенно уверена, что Роберт бросит Дэнди, меня, собственного своего сына Джека, если того потребует его яростное стремление уйти от бедности. Но была и та часть ума, что заставляла бегать по моей спине мурашки. Она подарила мне мечту о Доле, подсказала, что меня зовут Сара, и постоянно напоминала, что место мое – в Доле, с моей семьей. И эта часть моего ума была тяжела от какого-то предчувствия, похожего на дальний раскат летней грозы.

– Я не думаю, что он нас бросит, – медленно произнесла я.

В ушах у меня перекатился шум, вроде грома.

– Но кто его знает, что он сделает, – сказала я. Я боялась, но не могла сказать что.

– Кто его знает, Дэнди. Ты не серди его, ладно?

Дэнди вздохнула. Ее страх исчез, как только она мне его высказала.

– Я с ним справлюсь, – заносчиво сказала она. – Он такой же, как все мужчины.

Я услышала, как скрипнули перекладины ее койки, когда она повернулась и уснула. Я не спала, хотя очень устала. Я лежала, заложив руки за голову, глядя невидящими глазами в близкий потолок, по которому постукивал легкий дождь. Я лежала, слушала, как стучит по мешковине дождь, и что-то словно твердило мне сотней голосков, что Дэнди ошибалась. Она не могла справиться с Робертом, как с любым другим мужчиной. Она вообще не могла ими управлять, это точно: даже когда она шарила по их карманам, она все равно доставалась им по дешевке. Она думала, что справляется с ними; гордилась своим мастерством. Но они ее дурачили: наслаждались тем, что глазели на хорошенькую цыганку-девственницу или щупали ее – и все это задешево, очень задешево.

Я передернулась и подтянула одеяло к подбородку. Дождь тихо шелестел, шептал, как священник на исповеди у папистов, что для нас с Дэнди был лишь один безопасный путь – вовсе оставить эту жизнь. Покинуть балаганы и ярмарки. Уйти от деревенских зевак и уличных прохиндеев. Я хотела для нас безопасности, х

тела жить как господа: чистые простыни, хорошая еда на столе, красивые платья и дни, полные отдыха. Верховые лошади, охотничьи собаки, канарейки в клетках, и целый день ничего не делаешь, только беседуешь, шьешь, читаешь и поешь.

Я хотела, чтобы мы с Дэнди жили так, хотела спасти ее от мира балагана и жизни шлюхи. И сама я тоже хотела такой жизни, потому что не знала, кем стану. Нельзя же всю жизнь носить мужские штаны и ходить за лошадями. Джек был для меня предостережением и угрозой. Он мог желать меня слегка, из пустого тщеславия. Но другие мужчины могли захотеть меня всерьез. Я могла стричься и вечно опускать глаза, но меня бы это не спасло. Никто не стал бы за меня драться, но никто и не отказался бы меня продать, если бы дали хорошую цену.

Только в одном месте я могла быть в безопасности. Только в одно место могла отвезти Дэнди и дать ей то, что ее радовало, но не было опасно. В Дол.

Я знала, что там мой дом.

Знала – там мое убежище.

Я только не знала, где оно.

Я вздохнула, как старуха, дошедшая до конца своих размышлений и обнаружившая, что они ее никуда не привели.

Однажды я найду Дол, в этом я была уверена. Однажды я окажусь в безопасности. Однажды я спасу Дэнди!

Я повернулась на бок с этой мыслью – и уснула.

5

Не знаю, что я ожидала увидеть в Уарминстере, но короткая главная улица с домами из серого камня, тремя-четырьмя лавками и двумя хорошими харчевнями меня обрадовала. Похоже было, что здесь ничего особенного никогда не случалось – и никогда не случится. Я осмотрелась на широкой улице и представила еженедельный рынок, который именно здесь и должен проходить: прилавки, где продают муку, хлеб и сыр, шум и голоса животных в овечьих и скотных рядах. Я была рада, что мы проведем тут зиму. Здесь Дэнди едва ли могла упражняться в своих талантах по вытягиванию серебра у престарелых джентльменов – и этому я была рада.

Я вытянула шею, чтобы осмотреться, и Роберт Гауер, улыбнувшись моему нетерпению, гордо сказал:

– Почти приехали, – и круто повернул налево, с мощеной главной улицы на земляную дорожку.

Я думала увидеть дом с комнатой наверху и двумя внизу, с низкой крышей и окнами, закрытыми бумагой и тряпьем, крохотный огородик перед ним и лужайку для лошадей позади.

– Господи! – воскликнула Дэнди, когда фургон свернул с дороги и мы оказались на широком конюшенном дворе.

Роберт Гауер улыбнулся.

– Удивлена, маленькая мисс Дэнди? – удовлетворенно спросил он. – Я так и думал! Эти твои расспросы: сколько я зарабатываю да сколько плачу… А ты так и не вызнала, что у меня собственность в базарном городе! Вот так! И голосовать могу, и прочее! – с торжеством сказал он.

Он остановил фургон, и мы с Дэнди вышли. Я, недолго думая, пошла к пони, отвязала их и привела с собой. Роберт кивнул мне.

– Стойла есть для всех! – сказал он. – Стойла, если захочу загнать их на зиму под крышу, чтобы отъедались и толстели. Они, конечно, отправятся на луг, но если бы я решил держать их в конюшне, то мог бы. Всех до единого. У меня тут десять денников! Неплохо, а?

– Неплохо, – отозвалась я.

И это было правдой. Только чудо упорного труда и тщательного расчета могло привести человека из бедности к этому тайному богатству. И я тем более исполнилась к нему уважения, что он мог оставлять этот удобный дом и работать каждый день весь длинный тяжелый сезон.

Дверь в стене, окружавшей двор, открылась, и вышла седая женщина в нарядном фартуке и белом чепце ему под стать. Она присела перед Робертом, словно он был из господ.

– С возвращением, сэр! – сказала она. – В гостиной разведен огонь, и в вашей спальне тоже, когда захотите подняться. Послать мальчика за вашими вещами?

– Да, – ответил Роберт. – И принесите в гостиную чай для двоих, миссис Гривз. Эти две девушки, Меридон и Дэнди, будут пить чай с вами, в кухне.

Она приветливо улыбнулась мне, а я откровенно уставилась на нее. Проехав несколько миль по дороге, Роберт Гауер превратился в господина. Он и Джек преобразились.

А мы с Дэнди остались теми же, кем были всегда: цыганским отродьем.

Джек тоже заметил, что все переменилось. Он соскользнул со спины Снега и передал мне поводья, словно я была его грумом. Повод Пролески он тоже отдал мне, и получилось, что я держу цепочку пони и двух больших лошадей.

– Спасибо, Меридон, – благосклонно произнес он. – Мальчик тебе покажет, куда их поставить.

И прошел мимо меня в дом. Дэнди, все еще сидевшая на ступеньке фургона, поглядела на меня.

– Пф, – фыркнула она и соскочила со ступеньки, чтобы взять у меня повод пони. – Добро пожаловать на половину слуг, Мэрри!

– Да, – сказала я. – Неудивительно, что Роберт Гауер не хотел, чтобы Джеку кто-то из нас понравился. Он, поди, думает, что на полпути к господам.

По лицу Дэнди скользнуло странное хитрое выражение, но она нагнулась к уздечке, чтобы вести пони, и я его толком не рассмотрела.

– А то, – сказала она через плечо. – Наш красавчик Джек – завидная добыча для дамочек Уарминстера!

Прежде чем я успела от

етить, из двери, ведшей в конюшни, вышел парнишка. Одет он был в добротные, хотя и дешевые, бриджи, грубую рубашку и бумазейный жилет. Он принял у меня повод Пролески и похлопал ее по шее в знак приветствия.

– Я Уильям, – представился он.

– Я Меридон Кокс, – ответила я. – А это моя сестра Дэнди.

Он внимательно меня осмотрел, приметив ушитые мужские бриджи для верховой езды и ушитую рубашку; путаницу медных кудрей и поджарую крепость; а потом вытаращил глаза, увидев Дэнди – ее красную юбку, небрежно подоткнутую так, что видны были лодыжки, и зеленую шаль, на которой выделялись густые, свободно заплетенные черные волосы.

– Вы работаете на Роберта Гауера? – недоверчиво спросил он.

– Я по части лошадей, а Дэнди на воротах, – сказала я.

– Вы и есть те девушки, что будут подниматься на этих качелях? – полюбопытствовал он.

При мысли об этом у меня подвело живот.

– Может быть, – сказала я. – Сестра будет, а я работаю с лошадьми. Мне нужно будет только попробовать. Я буду ездить без седла.

– Он велел очистить амбар, а вчера приехал этот, с трапецией, и развесил там веревки, блоки и помочи, – затараторил Уильям. – Так высоко! И там еще натянули сетку, вроде рыбацкой, внизу, чтобы поймать, если упадешь. Мы ее проверили, достаточно ли крепкая, сбросили под нее два тюка сена. В амбаре полно опилок с лесопилки – много мешков. Когда овладеете оснасткой, там можно лошадей дрессировать, если погода плохая.

Я кивнула. Роберт говорил всерьез, когда обещал, что зимой мы будем тяжело работать.

– А где мы будем спать? – спросила я. – И есть?

– Он велел приготовить для вас комнаты над конюшней, – сказал Уильям. – Мы положили два соломенных тюфяка и поставили сундук, сложите туда свои вещи. И у вас там свой кувшин и таз. Там даже камин есть, мы трубочиста звали, он его для вас вычистил. А есть будете в кухне, с миссис Гривз и со мной.

Он показал нам, как пройти в конюшни. На дверце каждого денника было написано имя лошади. Уильям взглянул на меня и заметил, что меня озадачили его слова и я не знаю, куда ставить Снега.

– Ты читать не умеешь? – удивленно спросил он.

И, взяв у меня повод, повел Снега в лучший денник, подальше от двери и от сквозняков. Пролеску устроили по соседству; потом пони – по два в просторный денник. Я заглянула поверх дверцы, убедиться, что у них есть сено и вода.

– Когда остынут, всех надо будет вывести, кроме Снега, – сказал Уильям. – Через те ворота, по дорожке через сад, там дальше луг. Отведешь их.

– А ты что делаешь? – спросила я, уязвленная таким распределением работы. – Ты за ними не смотришь?

Уильям, прищурившись, посмотрел на меня сквозь спутанную челку.

– Делаю, что велят, – сказал он, словно то была шутка, понятная только своим. – Роберт Гауер меня из работного дома взял. Если велит быть грумом, работаю грумом. Прошлой зимой им и был, и позапрошлой тоже. Но теперь это твоя работа, а я займусь тяжелой работой по дому и тем, чем он мне еще велит. Что бы он мне ни велел, я сделаю. Пока он мной доволен, я спокойно сплю в кровати и ем досыта. Я в работный дом не вернусь, нет.

Дэнди выразительно на меня посмотрела.

– Сколько он тебе платит? – спросила она.

Уильям прислонился к двери конюшни и почесал голову.

– Он мне не платит, – сказал он. – Только содержит, как и миссис Гривз, и Джека.

– Миссис Гривз не платят денег? – изумилась я, ясно вспомнив маленькую почтенную женщину.

– Он и ее из работного дома взял, – сказал Уильям. – Дает ей на хозяйство, тем она и кормится. Он ей еще платит раз в три месяца за стирку и на фартуки дает. Но не платит, нет. Зачем ей деньги?

– Для себя, – мрачно сказала я. – Чтобы она могла уйти, если захочет.

Уильям усмехнулся.

– Да не захочет она, – ответил он. – И я не захочу. Куда ей идти? Только в работный дом. В городе работы нет, никто не возьмет прислугу без рекомендаций. В работном доме таких опрятных и чистоплотных, как она, полно – зачем брать женщину с улицы? Зачем платить, когда в работном доме полно нищих, которые будут работать за так, если их содержать?

Уильям замолчал, посмотрел на нас с Дэнди.

– Он вам платит? – спросил он.

Я уже собиралась сказать «да», но примолкла. Он мне действительно платил пенни в день. Но из этого королевского богатства я выплатила ему за рубашку и бриджи, и мне нужна была куртка на зиму. Сбережений у меня не оставалось. Он выплачивал пенни, а когда я собирала пенни в шиллинги, мне приходилось их отдавать обратно. Я посмотрела на Дэнди; ей он платил иной раз пенни сверху за то, что следила за воротами, и еще она временами по-прежнему шарила по чужим карманам.

– Ты отложила что-нибудь, Дэнди? – спросила я.

– Нет, – сказала она. – Надо было заплатить Роберту за ткань, из которой сшита моя амазонка. Я ему еще должна пару шиллингов.

– Значит, с нами обращаются одинаково, – произнес Уильям с дурацким удовлетворением. – Но у вас двоих будет много места там, наверху.

Он показал на грубую деревянную лестницу без перил, шедшую вдоль стены конюш

и. Я убедилась, что все лошади надежно заперты, а потом вместе с Дэнди взобралась по дюжине ступенек к откидному люку. Он поднялся, и мы вошли в первую в жизни свою комнату.

Она была голой и чистой, в углах – соломенные тюфяки и одеяла, под окном большой сундук, хворост в маленьком темном очаге и два окошка, выходившие на конюшенный двор. Стены были отделаны грубой кремовой местной глиной, а шедший под уклон потолок, спускавшийся до верхнего края окон, был внутренней стороной соломенной крыши – деревянные перекладины и солома.

– Хорошо как! – радостно воскликнула Дэнди. – Своя комната, настоящая.

Она тут же направилась к треснувшему осколку зеркала, который висел на одной из балок, пересекавших комнату крест-накрест, и убрала волосы с лица.

– Свое зеркало, – выдохнула она, обещая себе долгие часы счастья.

Потом плюхнулась на колени и рассмотрела кувшин и таз, стоявшие в одиночестве на сундуке.

– Красота, – одобрительно сказала она.

Я высунула голову из окна – посмотреть, что там. Увидела конюшню и двор по другую сторону дорожки, а еще – дом вдали. За ними виднелись зеленые поля, и сверкал на воде широкой реки свет.

Из люка потешно выглянула русая голова Уильяма.

– Идите чай пить, – позвал он. – В кухне все готово. Вещи занесете потом.

Дэнди набросилась на него с гордостью, приличествующей достойному жильцу.

– Тебя не учили стучать, когда заходишь в комнату к дамам? – воскликнула она раздраженно.

С круглого лица Уильяма пропала улыбка, оно стало кирпично-красным от смущения.

– Прошу прощения, – неловко пробормотал он и скрылся из виду. – Но чай готов, – упрямо подал он голос с лестницы.

– Мы идем, – сказала я и, крепко взяв Дэнди за руку, оттащила ее от зеркала и кувшина, даже не дав рассмотреть большой сундук для одежды, который нам поставили.

Первые два дня в Уарминстере прошли легко. Все, что от меня требовалось, – следить за лошадями, чесать их и поить, и узнавать, как скучно раз за разом чистить все то же стойло. Пока мы ездили, мне не приходилось мыть каменный пол, и теперь не слишком приятно было учиться этому у Уильяма.

Дэнди тоже надулась, когда миссис Гривз зазвала ее в кухню и выдала простую серую юбку и белый передник. Она вцепилась в свою красную юбку и зеленую шаль, не желая с ними расставаться.

– Приказ хозяина, – коротко сказала миссис Гривз.

Она забрала наряд Дэнди, пока та угрюмо переодевалась, и отнесла его в стирку, но потом не вернула. Когда Роберт в тот день обходил конюшню, Дэнди его перехватила.

– Я тебя предупреждал, – добродушно сказал он. – Говорил, что ты не будешь шляться в этой деревне. Здесь народ богобоязненный, и они – мои соседи. Завтра поутру в церкви ты всех разволнуешь, как хотела, только при этом не будешь пестрой, как цыганская шлюха.

– Я не пойду в церковь! – ответила искренне пораженная Дэнди. – В жизни не была!

Роберт взглянул на меня.

– Ты тоже, Меридон?

Я покачала головой.

– Вы не крещеные? – спросил он с таким ужасом, словно сам не был безбожником, пока мы кочевали.

– Еще как крещеные, – сказала Дэнди с законной гордостью. – И сколько раз. Каждый раз, как приходил проповедник, мы крестились. За пенни, что нам давали. Но в церковь мы не ходим.

Роберт сказал:

– Теперь будете. Все мои домашние ходят.

Он взглянул на меня из-под кустистых светлых бровей.

– У миссис Гривз и для тебя платье есть, Меридон. Придется тебе его надеть, чтобы пойти в деревню.

Я уставилась на него, прикидывая, могу ли воспротивиться.

– И не думай, девочка, – предостерег он.

Голос у него был мягкий, но в нем слышалась сталь.

– Даже не мечтай. Я здесь такой же хозяин, как на арене. У нас там у каждого своя роль, и здесь тоже. В этой деревне вы – приличные девушки. Будешь носить юбку.

Я молча кивнула.

– Ты ведь всегда носила платье, так? – спросил он. – В первый раз, когда я тебя увидел, ты водила лошадь в какой-то драной юбке? И ездила по-мужски в юбке, так ведь?

– Да, – согласилась я. – Но мне больше нравятся бриджи, как у парней. В них легче работать.

– Можешь надевать их, когда работаешь, – сказал он. – Но не за пределами конюшни.

Дэнди дождалась, когда он повернулся спиной, подобрала скучную серую юбку и присела в книксене.

– Сквайр-жулик, – сказала она.

Но не настолько громко, чтобы он услышал.

Я ничего не стала говорить про платье, которое меня ожидало. Но в тот вечер, за ужином в кухне, миссис Гривз подтолкнула ко мне по широкому выскобленному столу нижнюю юбку, рубашку, серое платье и передник. На стопке одежды лежал даже простой белый чепец, туго накрахмаленный.

– Это на завтра, для церкви, – сказала она.

Я встретилась своими зелеными глазами – с ее светло-голубыми.

– А если я не хочу идти? – спросила я.

Лицо у нее было словно кусок масла, оплывшее от страха и страдания.

– Лучше уж пойди, – сказала она.

Я молча взяла одежду.

На следующее утро надевать ее было странно. Дэнди мне помогла, а сама битый час заплетала и расплетала косы, пока ей не пон

авилась блестящая корона, с которой белый чепец был сдвинут так далеко, как только Дэнди осмелилась. Я, напротив, натянула свой чепец низко и постаралась убрать под него все свои медные кудри. Теперь я пожалела о том, что, потеряв терпение, обкорнала себя большими ножницами, которыми мы подстригали лошадям хвосты. Будь у меня волосы подлиннее, можно было бы их зачесать и завязать. А обрезанные, они сделались непослушными кудрями, которые то и дело вылезали из-под чепца.

Я поправила чепец перед зеркалом. Дэнди перевязывала бант на своем переднике и не смотрела на меня. Я поглядела на себя в зеркало. Отражение было куда четче, чем в корыте под водокачкой, я раньше никогда себя так ясно не видела. Свои глаза, их переливчатый зелено-ореховый цвет, их раскосый разрез. Бледную чистую кожу и выцветающие летние веснушки. Непослушные, густые, кудрявые темно-рыжие волосы, губы, которые улыбались, словно зная какую-то тайну, хотя глаза мои были холодны. Да и улыбаться мне было особо нечему.

– А ты могла бы быть хорошенькой, – сказала Дэнди.

Ее круглое розовое лицо появилось рядом с моим.

– По-настоящему хорошенькой, – ободряюще сказала она. – Если б не была такой странной. Улыбалась бы парням почаще.

Я шагнула прочь от зеркала.

– Мне от них ничего не надо, – сказала я. – Незачем улыбаться.

Дэнди облизнула пальцы и подкрутила челку и кудряшки возле щек.

– А чего ж ты хочешь? – сказала она лениво. – Чего такого ты хочешь, чего нет у парней?

– Хочу в Дол, – тут же сказала я.

Она повернулась и посмотрела на меня.

– У тебя будет шелковая рубашка и бриджи, и амазонка будет, а ты все еще мечтаешь об этом? – изумленно спросила она. – Мы удрали от па, можем зарабатывать пенни в день, едим досыта, носим одежду, как у господ, и все на нас смотрят. Все! Да любая девушка хотела бы в бархате ходить, как я! А ты все еще думаешь про ту старую чушь?

– Это не старая чушь! – горячо сказала я. – Это не старая чушь. Это тайна. Тебе нравилось про это слушать, когда мы с тобой были вдвоем против па и Займы. Я не меняю веру просто потому, что получила место прислуги.

– Прислуги! – выплюнула Дэнди. – Не называй меня прислугой. Я в своем костюме как госпожа!

– Это всего лишь костюм, – сердито ответила я. – Только глупая потаскуха-роми вроде тебя скажет, что ты в нем похожа на госпожу, Дэнди! Погляди на настоящих леди, они не носят позолоченные и крашеные перья, как ты. Настоящие носят дорогие шелка, такую роскошную ткань, что она сама по себе прекрасна. Они не надевают десять позолоченных побрякушек, у них по одному браслету из настоящего золота. Одежда у них не грязная. Говорят они тихо. Они совсем другие, совсем не такие, как мы.

Дэнди прыгнула на меня, и я не успела отбиться. Пальцы у нее были согнуты, как когти, она метила мне в глаза и поцарапала щеку. Я была сильнее, но на ее стороне было то, что она тяжелее – и зла, как ошпаренная кошка.

– Я ничем не хуже господ, – зашипела она, потянув меня за чепец.

Он был приколот, когда клок волос вырвался, я завизжала от боли и вслепую ударила. Непроизвольно я сжала руку в кулак и попала Дэнди в челюсть с приятным стуком. Она качнулась назад.

– Меридон, корова ты! – заорала она на меня и, ринувшись ко мне почти бегом, опрокинула меня на тюфяк и села сверху, тяжелая, а я билась и ерзала под ней.

Потом перестала.

– Да что толку? – устало сказала я.

Дэнди отпустила меня, встала и тут же подошла к зеркалу, посмотреть, не оставила ли я синяк на ее нежной, как лепесток белого цветка, коже. Я села и приложила руку к щеке. Дэнди поцарапала меня до крови.

– Мы всегда по-разному думали, – грустно сказала я, глядя на нее через всю комнату. – Ты считала, что можешь выйти замуж за господина, прямо из грязного фургончика, от па и Займы. Теперь ты считаешь, что не хуже господ, потому что зазываешь на представления бродячего балагана. Может, ты и права, Дэнди. Просто я никогда в эти чудеса не верила.

Она посмотрела на меня через плечо, сложив розовые губы в безупречный бутон неудовольствия.

– У меня большие возможности, – упрямо сказала она, вспомнив одно из словечек Роберта. – Я сама выберу, когда буду готова. Когда я стану Мамзель Дэнди на Летающей Трапеции, предложений у меня будет более чем достаточно. Поманю – и сам Джек побежит.

Я прижала руку к голове, а когда отняла ее, она была мокрой от крови. Отстегивая чепец, я надеялась, что он еще чистый, но на нем было пятно. Я бы пожаловалась, но то, что сказала Дэнди, заставило меня замолчать.

– Я думала, ты забыла про Джека, – осторожно сказала я. – Ты же знаешь, какие у его отца планы.

Дэнди снова взбила челку.

– Знаю, что думала, – самодовольно сказала она. – И отец его тоже. Да и сам он, наверное, тоже. Но теперь, когда я увидела, чего он стоит, я, пожалуй, его возьму.

– Сперва поймай, – ответила я.

Я старательно отгораживалась от нараставшей во мне паники. Дэнди намеренно не замечала тиранической власти Роберта Гауера. Если она считала, что может вынудить его сына женить

я, чтобы сесть в кресло леди в гостиной, куда нам даже не позволяли заходить, значит, она сбесилась от тщеславия. Она могла соблазнить Джека – в этом я была уверена. Но обмануть Роберта Гауера у нее бы не вышло. Я вспомнила о жене, которую он бросил, когда она плакала на дороге позади удалявшегося фургона, и ощутила, как от страха по спине побежали мурашки.

– Брось, Дэнди, – умоляла ее я. – У тебя будет много возможностей. Джек Гауер – всего лишь первая.

Она улыбнулась своему отражению, глядя на ямочки на щеках.

– Знаю, – самодовольно ответила она.

Потом повернулась ко мне, и выражение ее лица тут же переменилось.

– Ох, Мэрри! Малышка Мэрри! Я не хотела тебя так поранить!

Она метнулась к кувшину, намочила край моего одеяла и промокнула влажной шерстью мою голову и щеку, издавая расстроенные возгласы.

– Корова я, – сказала она покаянно. – Прости, Мэрри.

– Ничего, – сказала я.

Помощь я приняла терпеливо, но поглаживания и похлопывания выносила с трудом.

– Что там за шум?

– Да Роберт во дворе, – сказала Дэнди, бросившись к люку и лестнице. – Он собрался в церковь, с ним Джек, миссис Гривз и даже Уильям. Идем, Мэрри, он ждет.

Она скатилась по лестнице во двор, а я открыла окошко. Мне пришлось наклониться, чтобы выглянуть.

– Я не пойду, – крикнула я.

Роберт уставился на меня.

– Это почему? – спросил он.

Голос у него был жесткий. Уарминстерский, хозяйский голос.

Он сощурился от низкого зимнего солнца.

– Вы подрались, что ли? – спросил он Дэнди, резко повернувшись к ней.

Она улыбнулась, словно приглашая его посмеяться шутке.

– Да, – ответила она. – Но мы уже помирились.

Не изменившись в лице, Роберт наотмашь ударил ее по щеке так, что она даже покачнулась. Миссис Гривз протянула руку, чтобы помочь ей устоять на ногах. Лицо у миссис Гривз было бесстрастное.

– Ваши лица, – и руки, и ноги, и плечи, – это ваше состояние, девочки мои, – ровным голосом произнес Роберт. – Если деретесь, не оставляйте друг на друге следов. Захоти я завтра устроить представление, я бы не смог выпустить Меридон на арену. А ты, если заведешь синяк на подбородке, неделю не сможешь быть зазывалой у ворот. Если вы двое не можете ставить мое дело превыше всего, я найду других девчонок, которые смогут. Драчливые потаскухи идут по паре за пенни. Возьму в работном доме, когда захочу.

– Того, кто ездит без седла, не возьмешь, – тихо сказала Дэнди.

Роберт огрызнулся на нее:

– Да, сестру твою я оставлю, – зло сказал он. – А вот ты мне не нужна. Никогда не была нужна. Ты здесь по ее билету. Так что иди, вытри ей лицо и приведи вниз. Вы, две маленькие язычницы, пойдете в церковь. Смотрите на миссис Гривз и не срамите меня.

Он повернулся и пошел со двора вместе с Джеком. Даже не обернулся посмотреть, идем ли мы следом.

Миссис Гривз дождалась, пока я сбежала по лестнице, поправляя чепец и похлопывая щеку тыльной стороной ладони, а потом вывела нас со двора. Мы с Дэнди переглянулись и пошли следом, рука об руку. Уильям двинулся за нами. Я не держала на Дэнди зла за драку. Не сердилась на Роберта за то, что он ее ударил. Мы с Дэнди прошли суровую школу, мы обе привыкли к зуботычинам – куда тяжелее и незаслуженнее этой. Что мне не нравилось – так это готовность Роберта нас выбросить. Я хмурилась только из-за этого, когда мы вышли за ворота и направились по дорожке к деревенской церкви.

Возле церковных ворот собралась изрядная толпа, и я порадовалась, что я не в бриджах. Всю дорогу до двери в церковь на нас оборачивались и показывали пальцем: они из балагана. Я поняла, почему Роберт настоял, чтобы мы вели себя как квакерские служанки и оделись так же.

Он пядь за пядью утверждал в этой придирчивой деревне свою достойность. Покупал себе место благотворительностью, заставлял их уважать его своим богатством. Он не имел права рисковать, позволив шептаться о своих домашних. Пусть мы и были из балагана, никто не мог обвинить людей Роберта Гауера в том, что они не держат марку.

Дэнди озиралась по пути по сторонам и даже отважилась искоса улыбнуться нескольким парням, ждавшим возле дверей церкви. Но Роберт Гауер обернулся, и она, быстро переведя взгляд на свои башмаки, заставила себя пройти мимо парней, не качнув бедрами.

Я шла опустив глаза. Мне не нужны были восхищенные взгляды мужчин, тем более – незрелых юнцов. К тому же у меня кое-что было на уме.

Уарминстерский Роберт Гауер мне нравился меньше, чем тот человек, которого я увидела впервые сидящим на ступеньке фургона. Он явно был человеком суровым, видевшим впереди цель, от которой ничто – и уж точно не две малолетние цыганки – не могло его отвратить. Он чувствовал, что ему было не место в приходском работном доме. Чувствовал, что не место ему было в грязном домишке, в прогоревшем предприятии возчика. Первая лошадь стала его отправной точкой. Фургон и дом в Уарминстере – следующими шагами к господской жизни. Он хотел стать мастером в своем деле, пусть этим делом был всего лишь бродячий балаган. Он, как и я, чувствовал,

что его жизнь должна быть шире, больше. И он совершил – я начинала надеяться, что и у меня получится, – огромный шаг от нищеты к процветанию.

Но он за это заплатил. Суровостью, к которой вынудила его эта косная деревня. Здесь его голос был тверже, он ударил Дэнди и сказал нам обеим, что готов нас вышвырнуть.

Я тоже хотела пойти дальше.

Я понимала его целеустремленность, потому что разделяла ее. Я хотела, чтобы мы ушли прочь. Хотела покинуть жизнь, полную вины и пота. Хотела сидеть на розовом диване в выходящей на юг гостиной и пить чай из чистой чашки. Хотела быть из господ. Хотела в Дол. Я внимательно следила за Робертом и миссис Гривз. Становилась на колени, когда опускались они, вставала, когда они поднимались. Переворачивала страницу молитвенника вместе с ними, хотя не могла прочесть слова. Шевелила губами в такт молитве и открывала рот, напевая «ля-ля-ля» вместо гимнов. Я повторяла за ними каждую мелочь, чтобы Роберту Гауеру не было на что жаловаться. Потому что до тех пор, пока я не смогу спокойно увести нас отсюда, Роберт Гауер будет нашим плотом в мире нищеты. Я была намерена прильнуть к нему, словно души в нем не чаю, пока не смогу спокойно его оставить, пока не найду, куда увести Дэнди. Пока ясно не увижу путь к нашему общему дому.

Когда нам велели молиться, я опустилась на колени со скамьи, как какой-то напыщенный методист, и спрятала лицо в мозолистых ладонях. Когда проповедник говорил о грехе и раскаянии, я молилась лишь об одном, обращалась со страстной мольбой к Богу, в которого даже не верила.

– Приведи меня в Дол, – говорила я.

Я снова и снова шептала:

– Дай нам с Дэнди безбедно попасть в Дол.

6

Мы чтили день воскресный теперь, когда нас представляли как юных девиц Роберта Гауера. Нам с Дэнди было позволено медленно пройтись под ручку по главной улице деревни и так же медленно вернуться. Я – которой предстояло танцевать на спине лошади перед сотнями людей – скорее согласилась бы пройти сквозь огонь, чем сопровождать Дэнди на этой прогулке. Но она меня умоляла; ей нравилось показывать себя и смотреть на людей, даже если зрители были такие никудышные, как парни из Уарминстера. К тому же Роберт Гауер взглянул на меня поверх черенка своей трубки и сказал, что будет признателен, если я буду рядом с Дэнди.

При этих словах я густо покраснела. Кокетство Дэнди было у нас четверых предметом шуток, пока мы ездили в фургоне. Но в Уарминстере поведение, которое могло уронить Гауеров в глазах соседей, не казалось смешным.

– Вряд ли я позарюсь на кого-то из этих крестьян! – сказала Дэнди, вскидывая голову.

– Не забывай об этом, – сказал Роберт. – Потому что если хоть раз я услышу, что про тебя шепчутся, мисс Дэнди, не будет ни обучения, ни короткой юбки, ни участия в представлении в будущем сезоне. И своего нового фургона тоже не будет!

– Нового фургона? – повторила Дэнди, ухватившись за самую яркую подробность.

Роберт Гауер улыбнулся, увидев ее смягчившееся вдруг лицо.

– Да, – сказал он. – Я подумал, вам с Мэрри хорошо бы завести свой фургончик. Вам нужно будет переодеваться дважды за представление, а так будет легче сохранить костюмы в чистоте. Может, с вами будет и новая девица из работного дома.

Дэнди состроила гримаску.

– А какая лошадь повезет фургон? – спросила я.

Роберт кивнул.

– Тебе бы все про лошадей, да, Мэрри? Я покупаю новую рабочую лошадь. Можешь поехать со мной, поможешь выбрать. На конской ярмарке в Солсбери, послезавтра.

– Спасибо, – осторожно сказала я.

Он бросил на меня суровый взгляд.

– Жизнь на зимовке тебе не по душе? – спросил он.

Я молча кивнула.

– У нее есть свои преимущества, – рассудил он. – Настоящая жизнь – в пути. Но только бродяги и цыгане всю жизнь проводят в дороге. У меня теперь большой дом, а куплю я еще больше. Хочу, чтобы дом был такой большой, чтобы жить, как нравится, и не заботиться о том, что обо мне подумают, и ни в чем не нуждаться.

Он быстро взглянул на меня.

– Как, по-твоему, разумно звучит, Мэрри? – спросил он. – Или кровь роми в тебе слишком сильна, чтобы где-то осесть?

Я помолчала. В сердце моем билась тонкая нить тоски, моя потребность в Доле.

– Я хочу быть госпожой, – сказала я очень тихо. – Хочу красивый дом из песчаника, чтобы смотрел на юг, и солнце целый день играло на желтом камне, а перед домом чтобы был розовый сад, а позади – фруктовый сад за стеной, и конюшня, полная гунтеров, у западного крыла.

Я прервалась и посмотрела на Роберта – но он надо мной не смеялся. Он кивнул, словно понял.

– Я добуду себе дом, только если буду работать и торговать, – сказал он. – Ты – только выйдя замуж. Так что поторопись, обзаведись хоть частью сестричкиной красоты, Меридон. Ты в жизни не изловишь сквайра с остриженными волосами и плоской, как у мальчика, грудью.

Я побагровела от шеи до лба.

– Неважно, – сказала я, отворачиваясь, разозлившись на себя за то, что сказала слишком много, и притом человеку, которому нельзя полностью доверять.

– Ну, идите, погуляйте

 – сердечно сказал Роберт нам с Дэнди. – Потому что завтра начнем всерьез работать.

Я знала, что Роберт Гауер понимает под работой всерьез, поэтому предельно сократила прогулку Дэнди – только до конца главной улицы и обратно – чтобы вернуться домой к обеду, убрать навоз из денников и вычистить лошадей. Не обращая внимания на возражения Дэнди, я настояла на том, чтобы мы ушли с кухни сразу после обеда, чтобы вывести лошадей на выгул с наступлением темноты. На углу луга стоял амбар, который Роберт Гауер велел подготовить, чтобы завтра Дэнди начала там работать.

– Пойдем посмотрим, – сказала Дэнди.

Мы осторожно прошли по неровной земле и открыли широкие двери. Ноги наши провалились в опилки, толстым слоем рассыпанные по полу. Над головами, почти не видная в сумраке, висела деревянная перекладина на непрочных с виду веревках. Она слегка раскачивалась на сквозняке, как виселица, поджидающая жертву. Я никогда прежде не видела такого, только на том объявлении. Я всего лишь стояла на полу и смотрела вверх – этого хватило, чтобы мне стало тошно от страха. Дэнди взглянула вверх, словно ей было все равно.

– Как мы туда заберемся? – спросила я.

Голос у меня дрожал, и мне пришлось сжать зубы, чтобы они не стучали.

Дэнди прошла через амбар и встала у основания веревочной лестницы, свисавшей с маленькой площадки наверху треугольной рамы из светлого дерева.

– По ней, наверное, – сказала она.

Она откинула голову и взглянула наверх.

– Видишь, Меридон? Наверное, нам надо будет встать вот там и прыгнуть на эту трапецию.

Я в страхе посмотрела вверх. До трапеции можно было достать, если потянуться и прыгнуть над бездной.

– А потом? – в отчаянии спросила я. – Что потом?

– Я так понимаю, раскачиваешься и летишь к Джеку, – сказала она, направляясь к такой же стойке на другом конце амбара.

– Он стоит наверху, ловит меня за ноги, пробрасывает у себя между ног и опять наверх, – сказала она, словно проще ничего в мире не было.

– Я это делать не буду, – произнесла я.

Голос мой был хриплым, потому что у меня перехватило дыхание.

– Я не смогу, никак. Мало ли что я обещала Роберту. Я не знала, что будет так высоко и что веревки такие тонкие. Ты ведь тоже не захочешь это делать, да, Дэнди? Если ты не хочешь, мы скажем Роберту Гауеру, что не станем. Даже в самом худшем случае мы сможем как-то иначе заработать на жизнь. Убежим. Если ты не захочешь, он нас не заставит.

Похожее на сердечко личико Дэнди расплылось в сладчайшей улыбке.

– Что за чушь, Мэрри, – сказала она. – Ты думаешь, я такая же трусиха, как ты? А я не против, я же тебе говорила. Я состояние на этом сделаю. Я же буду единственной летающей девушкой в стране. Все придут на меня посмотреть! И господа тоже! Про меня напишут во всех газетах, обо мне станут баллады сочинять. Не могу дождаться, когда начнем. В этом для меня – все, Мэрри!

Я промолчала. Попыталась разделить ее воодушевление, но, стоя в полутемном амбаре, глядя вверх на зияющий свод крыши и тонкую перекладину на веревочках, почувствовала, как рот наполняется желчью, а голова начинает кружиться.

Я зажала уши ладонями. Услышала какой-то шелестящий шум, который не смогла вынести. Дэнди схватила меня за запястья. Она трясла меня за руки. Откуда-то издалека доносился ее голос:

– Мэрри, что с тобой? Тебе плохо, Мэрри?

Я закивала, высвобождаясь из ее хватки, судорожно хватая воздух и дожидаясь, когда в рот мне ударит рвота. Потом ощутила резкий хлопок по щеке. Я открыла глаза и выставила руку, защищаясь от удара. Передо мной стоял Джек. Он держал меня обеими руками, а за спиной у него маячила Дэнди.

– Пришла в себя? – коротко спросил он.

Я вывернулась из его рук и села. Перед глазами по-прежнему все плыло.

– Да, – сказала я. – Все хорошо.

– И все из-за того, что ты просто смотрела на трапецию? – спросил Джек, глядя вверх и не веря, что кто-то может упасть в обморок при виде такой классной штуки.

Я поколебалась.

– Да, – неуверенно сказала я. – Наверное, из-за этого.

Джек поднял меня на ноги, прежде чем мысли мои прояснились.

– Так не смотри на нее, – без всякого сочувствия сказал он. – И не отговаривай Дэнди. Отец твердо решил, что она полезет наверх, и ты тоже обещала.

Я кивнула. Дэнди беспечально сияла.

– Она тоже твердо решила лезть, – отозвалась я.

Голос у меня был хриплый, я закашлялась и сплюнула гадкую на вкус слюну.

– И я сдержу слово и попробую.

– Наверх тебе какое-то время лезть не придется, – сказал Джек. – Погляди, вот чем ты займешься для начала.

Он махнул рукой в сторону амбарной двери, где тоже висела перекладина – так низко, что я могла бы достать ее, подпрыгнув. Если повиснуть на ней, до пола будет всего-то дюймов десять, только и хватит, чтобы качаться.

– На этом! – воскликнула я.

Джек и Дэнди засмеялись мне в лицо.

– Это я выдержу! – сказала я.

От облегчения мне захотелось хихикать, и я засмеялась вместе с ними.

– На этом даже я смогу качаться.

– Вот и хорошо, – примирительно сказал Джек

 – Папа будет доволен, если ты покачаешься на тренировочных качелях. Наверх лезть не надо, если не захочешь, Мэрри. Но он платит большие деньги человеку из Бристоля, который приехал нас учить. И хочет, чтобы тот на два месяца был загружен работой.

– Я бы поспорила, – сказала злая Дэнди, – он ведь сам пообещал, что Мэрри не придется учиться, если она боится. Она и так много для вас делает: падает с лошади целый день и все такое.

– Я смогу качаться на той перекладине, – сказала я совершенно искренне. – Может, мне даже понравится.

– Темнеет уже, – сказал Джек. – Идите-ка вы обе к себе. Рано утром начнем.

Мы вышли в серые сумерки, и Джек захлопнул за нами дверь.

– Каково спать в доме, после того, как всю жизнь провел в фургоне? – спросил он.

– Слишком тихо, – ответила Дэнди. – Мне не хватает твоего храпа, Джек.

– Странно, – согласилась я. – Комната никуда не движется. К тому, что фургон качается, привыкаешь, наверное. И еще потолок кажется таким высоким. В старом фургоне, где мы жили с па и Займой, крыша нависала прямо у меня над головой и лицо мое делалось мокрым, когда я переворачивалась и задевала ее.

– А тебе каково, Джек? – вкрадчиво спросила Дэнди. – Не хватает тебе того, как мы по утрам переодеваемся? И возможности подглядывать, когда моемся?

Джек рассмеялся, но, думаю, он покраснел в темноте.

– В Уарминстере полно девушек, Дэнди, – сказал он. – В этом городе есть из кого выбрать.

– Таких же хорошеньких, как я? – спросила она.

Дэнди умела при желании превратить свой голос в приглашение на вечеринку на карточке с золотым обрезом. Я прямо почувствовала, как Джек покрылся испариной, идя между нами.

– Нет, – честно ответил он. – Но беды от них куда меньше.

Когда мы вошли во двор конюшни, он резко развернулся.

– Здесь я вам пожелаю доброй ночи, – сказал он и прошел через низкую дверь в стене в сад и дальше, в главный дом.

Дэнди поднялась по лестнице передо мной, напевая, и стала откалывать чепчик перед зеркалом, пока я зажигала нашу единственную тростниковую свечу.

– Я могла бы его заполучить, – тихо сказала она.

Это было почти заклинанием, словно она колдовала с помощью своего красивого отражения.

– Я могла бы его заполучить, хотя его отец и предостерегал насчет меня. Пусть он и смотрит на меня сверху вниз. Я бы могла приманить его, как птичку хлебными крошками.

Она развязала передник и сняла через голову платье. Изгибы ее тела были четкими, как рябь на воде. Груди округлые и полные с бледными расслабленными сосками. Темная тень курчавых волос между ногами и плавный изгиб ягодиц напоминали колдовские знаки в старой книге заклинаний.

– Я бы могла его получить, – повторила она.

Я сняла воскресное платье, сложила его, убрала в сундук и, забравшись в постель, натянула одеяло до подбородка.

– И думать об этом забудь, – сказала я.

Страстное самозабвенное лицо Дэнди тут же переменилось, и она обернулась ко мне со смехом.

– Мамаша Меридон! – поддразнила она меня. – Всегда высматривает беду. У тебя между ног лед, Меридон, в этом твоя беда. Все, что тебе там нужно, это лошадь.

– Я знаю, что у лошади на уме, – мрачно отозвалась я. – А красавчик Джек может замыслить убийство, и ты этого по его глазам в жизни не поймешь. А Роберту ничего не нужно, кроме денег. Уж лучше я с лошадьми.

Дэнди засмеялась. Я услышала, как скрипнули половицы, когда она улеглась на свой тюфяк.

– Интересно, что там за артист на трапеции, – сонно сказала она. – Сколько ему лет, женат ли. На том объявлении он выглядел молодцом, помнишь, Мэрри? Полуголый. Интересно, каков он.

Я улыбнулась в темноту. Я могла не бояться чар Джека Гауера и гнева его отца, если акробат немножко приударит за Дэнди в те два месяца, что будет нас учить – а потом уедет.

В любом случае он был исполнителен. Он вошел во двор в шесть утра пронизывающе-холодным ноябрьским утром с небольшим саквояжем в руках. Одет он был, как работающий фермер, в хорошее платье из добротной ткани, но простое и совсем не по моде. На нем был плащ и обычная войлочная шапка, сдвинутая на макушку. Впечатляющие усы роскошно завивались возле щек и придавали ему залихватский и добродушный вид. Уильям только глянул на него – и бросился в дом, докладывать Роберту о его прибытии. Мы с Дэнди внимательно наблюдали за ним из чердачного окна.

Роберт тут же вышел и пожал ему руку как равному. Уильяму было велено отнести саквояж в дом.

– Он будет спать в доме, – шепнула мне Дэнди.

– А где он будет есть? – отозвалась я, полагая, что важная граница пролегает там, где дается право войти в столовую.

Джек вышел, и его представили гостю.

– Мой сын Джек, – сказал Роберт. – Джек, это синьор Джулио.

– Иностранец, – прошептала потрясенная Дэнди.

– Зовите меня Дэвид, – ответил акробат, широко улыбнувшись. – Синьор Джулио – это рабочий псевдоним. Мы решили, что так лучше звучит.

Роберт обернулся так быстро, что заметил, как мы отпрянули от окна.

– Спускайтесь, вы двое, – позвал он.

Мы сбежали по лестнице. Д

нди вытолкнула меня вперед. Я была в рабочих бриджах и белой ушитой рубашке, когда-то принадлежавшей Джеку. Увидев, как меня рассматривает гость, я зарделась. Но когда подняла глаза, поняла, что он оценивает мою силу – так я могла бы смотреть на нового жеребенка, прикидывая, на что он способен. Гость кивнул Роберту с явным удовольствием.

– Это Меридон, – представил меня Роберт. – Помешана на лошадях. Но если сможете ее загнать наверх, буду признателен. Ей это не по душе, и я дал ей слово, что заставлять не стану. Она боится высоты.

– Таких много, – мягко сказал Дэвид. – И иногда они в итоге становятся лучшими.

Выговор у него был певучий, я такой слышала у одного торговца лошадьми из Уэльса, который продал па самого маленького и упрямого пони, какого я видела в жизни.

– А это Дэнди, ее сестра, – продолжил Роберт.

Дэнди медленно прошла вперед, глядя Дэвиду в лицо, и на губах ее появилась тень улыбки, когда она заметила, как он осмотрел ее всю, от темной макушки до подъема ног.

– Люди станут платить, только чтобы тебя увидеть, – очень тихо сказал ей Дэвид.

Дэнди широко ему улыбнулась.

– Ладно, – оборвал их Роберт. – Идем в амбар. Мой парнишка сказал, что все развесил, как вы велели, но если чего недостает, сейчас же поправим. Если все, как вам надо, девочки и Джек готовы сейчас же начать учиться.

Дэвид кивнул, и Роберт повел его через ворота конюшни в сад, а потом к выгону. Дэвид, следуя за Робертом, поглядывал по сторонам и, наверное, как и я, думал, что перед ним человек, который многого достиг одним лишь тяжелым трудом и смекалкой.

Роберт, несколько рисуясь, распахнул дверь амбара, валлиец зашел внутрь и осмотрелся. Он распрямился, высоко поднял голову. Я пристально за ним наблюдала и увидела, как из нового наемного работника, который появился на дворе конюшни, в своей стихии он мгновенно преобразился в артиста.

– Все хорошо, – сказал он, кивнув. – Вы, стало быть, разобрали мои рисунки?

– Я все сделал согласно вашему письму, – гордо ответил Роберт. – Плотник понятия не имел, что нужно, так что мы частично полагались на догадки.

Он вынул из кармана трубку и набил ее табаком.

– Все правильно угадали, – сказал Дэвид.

Он подошел к веревочной лестнице и бережно ее покачал. Она заизвивалась по всей длине, как змея. Дэвид окинул взглядом арену.

– Хорошая, ровная, – одобрительно произнес он.

Он подошел к тренировочной трапеции, походка его не напоминала шаг обычного человека. Мышцы у него были такие крепкие, и ступал он так плотно, что казался поджарым и ловким, как дворовый кот, готовый к прыжку. Я покосилась на Дэнди; в ответ она мне подмигнула.

Валлиец слегка подпрыгнул, подняв руки над головой, и я увидела, как побелели его костяшки, когда он ухватился за перекладину. Пару мгновений он висел неподвижно, потом вытянул ноги под прямым углом и махнул ими назад с плавным текучим усилием, бросившим перекладину вперед. Он три раза качнулся, потом отпустил руки и, перевернувшись через голову, приземлился перед нами на ноги, твердо, как скала. Его голубые глаза блестели, белозубая улыбка сияла.

– Здесь не курите, – дружески сказал он Роберту.

Роберт как раз разжег трубку и удивленно вынул ее изо рта.

– Что? – не поверил он.

– Не курите, – повторил Дэвид.

Он повернулся к Джеку и нам с Дэнди.

– Здесь нельзя курить, есть, пить, валять дурака. Разыгрывать друг друга. Не вздумайте выделываться на веревках и перекладинах. Не приходите сюда в дурном настроении, не затевайте шашни. Здесь вы будете учиться на артистов. Относитесь к этому месту как к церкви, как к королевскому двору. Не считайте его обычным. Оно должно быть волшебным.

Роберт тихо вышел и выбил угольки из трубки на мокрую траву. Он ничего не сказал. Я вспомнила, как однажды он сказал Джеку и мне, что на арене нельзя ссориться. Теперь и амбар становился почти священным. Я пожала плечами. За все платил Роберт. Если он решил построить амбар, где ему не позволят курить трубку, и платить человеку, который будет ему приказывать, это его дело. Он увидел, что я на него смотрю, и печально мне улыбнулся.

Дэнди и Джек были зачарованы. Им внушала трепет мысль о том, что амбар для занятий превращался в особенное место, где им предстояло стать особенными людьми.

– Это волшебство, – продолжал Дэвид, и его напевный говор стал отчетливее. – Потому что тут вы станете артистами – людьми, которые творят красоту, как поэты, художники или музыканты.

Он резко повернулся к Роберту.

– Здесь не топят? – спросил он.

Роберт удивленно на него посмотрел.

– Нет, – ответил он. – Я видел печку на ваших рисунках, но подумал, что вам тут и так тепло будет от работы.

Дэвид покачал головой.

– Нельзя разогреть сухожилия работой, – сказал он. – Они остывают и тогда тянутся или даже рвутся. Потом неделями не можешь работать, пока не заживет. Не отапливать здание – это ложная бережливость. Я не могу работать без печки.

Роберт кивнул.

– Я-то думал про работу с лошадьми, – сказал он. – С ними вечно раз

орячишься. Но я нынче днем велю поставить здесь печку. Сможете использовать амбар до тех пор?

– Можем начать, – величественно произнес Дэвид.

Он взглянул на Дэнди.

– У тебя есть бриджи, вроде тех, что на твоей сестре? – спросил он.

Дэнди оскорбилась.

– Я буду в короткой юбке! – воскликнула она. – Роберт обещал! Я не надену бриджи!

Дэвид с улыбкой повернулся к Роберту.

– В короткой юбке? – спросил он.

Роберт кивнул.

– Розовой, – добавил он. – В коротенькой юбке в сборку, с блестящими пуговицами, и в свободной рубашке.

– Безопаснее будет с голыми руками, – заметил Дэвид. – Легче ловить.

Роберт пососал холодный черенок трубки.

– Голые руки, голая шея, корсажик и юбка выше колен? – спросил он. – Да меня под суд отдадут!

Дэвид засмеялся.

– Сперва вы заработаете состояние! – сказал он. – Если девушка согласится.

Роберт ткнул черенком трубки в сторону Дэнди.

– Да она бы и голышом полезла, только намекни, правда, Дэнди?

Дэнди опустила темные глаза так, чтобы все видели изгиб ее темных ресниц на фоне розовых щек.

– Я бы надела юбочку и маленький облегающий лиф, – скромно предложила она.

– Хорошо, – сказал Дэвид. – Но учиться нужно в бриджах и теплой куртке с короткими рукавами.

– Иди в дом, Дэнди, – приказал Роберт. – Миссис Гривз подыщет тебе что-нибудь из вещей Джека или Уильяма. Поторапливайся.

Он взглянул на Джека и меня – мы стояли в бриджах для верховой езды и рабочих куртках.

– Эти двое правильно одеты?

– Да, – ответил Дэвид.

– Тогда я вас оставлю, – неохотно произнес Роберт Гауер. – Вы помните наше соглашение: они должны научиться прыгать на трапецию и перелетать к Джеку и обратно на площадку за два месяца.

– Помню, – ровным голосом ответил Дэвид. – А вы помните мои условия.

– Ежедневная плата наличными, – подтвердил Роберт. – Если будете работать до одиннадцати, потом можете позавтракать в кухне. После этого – дневные занятия и обед в кухне в четыре.

– Потом им надо будет отдохнуть, – твердо произнес Дэвид.

Роберт кивнул.

– Тогда девушки смогут заняться костюмами, – сказал он. – Но завтра я обещал взять Мэрри на конскую ярмарку.

Дэвид кивнул, дождался, пока Роберт выйдет, и закрыл за ним дверь амбара. Потом посмотрел на Джека и меня.

– Давайте приниматься за работу, – сказал он.

7

Боясь веревок и качелей под высоким сводчатым потолком амбара, я ожидала худшего; я была уверена, что Дэвид в первое же утро заставит нас лезть на самый верх. Но он этого не сделал. Еще до того, как Дэнди вернулась из дома, обиженная и прекрасная в мешковатых домотканых бриджах Уильяма и полотняной рубашке Джека, Дэвид велел Джеку и мне пробежаться – сперва рысцой, а затем – бегом пять кругов по амбару.

Потом он велел нам бегать задом наперед и танцевать на одном месте, пока мы не раскраснелись и не запыхались. Тщательно уложенная короной коса Дэнди расплелась, и она небрежно свернула ее в узел на шее. Но мы, все трое, были выносливы, как рабочие пони. Мы с Джеком каждый вечер репетировали трюк без седла и сделались быстры и подвижны, как борзые. А Дэнди, хотя и норовила улизнуть и подремать на солнышке, как только выдавался случай, выросла в кочевьях и могла пройти двадцать-тридцать миль за день без труда – и еще плавать наперегонки после этого.

– Годитесь.

Дэвид и сам задыхался, когда мы рухнули на опилки отдохнуть.

– Я боялся, что вы будете пухлыми и ленивыми, но у вас хорошие мускулы и дыхалка отличная.

– Когда мы полезем наверх? – спросила Дэнди.

– Когда угодно, как захочешь, – беспечно ответил Дэвид. – Я проверю оснащение, пока вы будете завтракать, а потом можешь лазать вверх-вниз, когда пожелаешь. Я покажу, как падать на сетку, и как только вы этому научитесь, вам ничего не грозит.

– Я не знаю, смогу ли, – сказала я.

Я старалась говорить спокойно, но от пульсирующего страха в животе у меня перехватывало дыхание.

Дэвид улыбнулся мне. Его огромные усы по-прежнему завивались на потных щеках.

– Знаю, ты боишься, – начал он ободряюще. – Понимаю. Я тоже боялся. Будешь работать в том темпе, какой сама выберешь. Ты сложена как раз для этого дела, и мышцы у тебя, по-моему, подходящие. Но заниматься этим можно, только вложив в дело душу. Я лично никого на лестницу силой гонять не собираюсь.

– Как вы этим занялись? – спросил Джек.

Дэвид улыбнулся.

– Это долгая история, – лениво произнес он. – Вербовщики насильно затащили меня из Ньюпорта, там мой дом, на военный корабль – большой и страшный для деревенского парнишки. Я сбежал с корабля, как только смог, в Португалии, в Лиссабоне, и какое-то время жизнь у меня была непростая. Потом прибился к бродячим акробатам. Тело у меня не для этого занятия, поэтому меня ставили в самый низ, и я их всех держал. А потом увидел номер на римских кольцах, и он меня захватил.

Он подкрутил усы.

– Он меня создал, – просто сказал он. – Я пошел в ученики к человеку, который его работал, и тот меня всему научил. Потом мы сменили кольца на трапецию, потому чт

так можно было раскачиваться, а не просто висеть, как остальные акробаты. Сперва я был один. Потом начал учиться его сынишка, и мы выяснили, что он может качнуться вперед и достать меня, а я могу его поймать и перебросить обратно на его трапецию. Хороший был номер.

Он помолчал. Я заметила, как он сощурился от какого-то печального воспоминания. И почувствовала, как сжался от страха мой живот.

– Что случилось? – спросила я.

– Парнишка упал, – просто ответил он. – Упал, сломал шею и умер.

Какое-то время мы все молчали.

– Мэрри, ты совсем зеленая, – сказал Джек. – Тебя тошнит?

Я покачала головой.

– Нет, – ответила я. – Продолжайте, Дэвид. Что вы тогда сделали?

– Вернулся сюда и нашел партнера, который мне помог с оснащением и встал на другой стороне, чтобы тянуться и ловить меня за ноги, когда я качался. Но ваш отец – вот у кого полно замыслов! Никогда не думал поставить наверх девушек. Людям это понравится.

– Он вам хорошо заплатит, – резко сказал Джек. – Вы – единственный в Англии можете работать на трапеции. И все-таки учите нас. И говорите, что девушки соберут толпу.

Дэвид улыбнулся.

– Я старею, – откровенно признался он. – Устаю после двух представлений, а напарник мой делается медлителен. Сбережений у меня нет, никаких. Роберт мне платит королевский выкуп, чтобы я вас троих выучил тому, от чего мне никакого прока не будет через пару сезонов. И он мне заплатит еще больше, чтобы я отказался учить других тому, чему выучу вас.

Он улыбнулся Джеку и послюнил пальцы, чтобы подкрутить кончики усов.

– Никакой тайны тут нет, – произнес он. – Ваш отец это знает, и я знаю.

Джек кивнул.

– Сколько можно проработать на трапеции? – спросил он.

– Лет до двадцати пяти, или вроде того, – задумчиво ответил Дэвид. – Зависит, для начала, от того, насколько человек подготовлен. Я голодал и болел почти всю жизнь. Не думаю, что у меня получится много работать после тридцати.

– Тяжелая это жизнь, – сказала я, глядя на него.

Лицо у него разрумянилось, великолепные усы завивались и пушились. Но мешки под глазами были глубокими и темными.

– А разве не в любом ремесле тяжело? – спросил он меня; и я кивнула, услышав эхо собственного полуголодного существования.

– Так! – внезапно приободрился Дэвид. – За работу.

Он велел Джеку делать упражнения, пятьсот шагов бега на месте, а потом лечь и отжиматься. Дал Дэнди металлический шест и приказал бежать на месте, держа его перед собой, потом над головой, а потом поднимать и опускать его на бегу. А меня он взял за талию и поднял, так что мои пальцы сомкнулись на гладкой и твердой перекладине низко висевшей трапеции.

Пока я висела, как озадаченная летучая мышь, он отступил назад и велел мне поднять ноги и с силой ими махнуть. Я так и сделала, и перекладина качнулась вперед.

– Держи ноги вместе! Пусть качели тебя сами отнесут назад! – крикнул он. – А теперь – на противоходе, когда качели пойдут назад, выставь задницу, напряги сомкнутые ноги – и! Мах!

Он снова и снова подавал мне команды, и амбар словно ушел в тень, пропали потные лица Джека и Дэнди, и с ними пропал мой страх, остался только голос, повторявший: «Давай!» – и мое раздражающе медленное тело, опаздывавшее ударить ногами, чтобы качнуться вперед, выгибалось, как корабельный нос.

Я никак не могла быстро и плавно опустить ноги. Каждый раз, когда Дэвид говорил: «Давай!» – я понимала, что опаздываю, что делаю все слишком медленно. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой толстой, неуклюжей и неловкой. Когда качели несли меня вперед, я не успевала достаточно быстро и высоко размахнуть ноги, чтобы хватило для толчка. Я работала, пока едва не расплакалась от разочарования и страстного осознания, что я могу справиться, что я в паре ленивых мускулов от того, чтобы у меня получилось, пока Дэвид нежно не сказал:

– Хватит, Меридон. Отдохни.

Я покачала головой, но когда качели остановились, почувствовала, что руки болят от усталости. Отпустив перекладину, я приземлилась и тут же села. Дэнди и Джек смотрели на меня, а Дэвид загадочно улыбался.

– Тебе это нравится, – уверенно сказал он.

Я грустно кивнула.

– У меня почти получилось! – разъяренно воскликнула я. – Я просто не могу махнуть в нужный момент.

– Я попробую, – предложил Джек, поднимаясь с пола.

Его ладони и запястья были облеплены опилками, и он их отряхнул. Я отошла в сторону и села на пятки, глядя на него. Плечи ныли от напряжения, а натруженный живот дрожал. Руки и ноги тряслись, но то было трепещущее веселье утомленных мышц и звенящий восторг от того, что тело мое приспосабливалось к новому навыку.

Я злилась на себя за то, что не попала в ритм, но порадовалась, что у меня вышло лучше, чем у Джека. Меня несколько месяцев бесило то, как легко он может стоять на спине Пролески, в то время как я все еще вынуждена опираться на его плечо или цепляться за повод, чтобы сохранить равновесие. Дэвид отсчитывал для него ритм, но Джек и близко не попал. Он свалился с трапеции красный, ругаясь себе под

нос. Один спокойный взгляд голубых глаз Дэвида заставил его примолкнуть, но он направился к вбитой в стену перекладине и стал подтягиваться в раздраженном молчании.

Дэнди выступила вперед.

– Моя очередь? – спросила она Дэвида.

– Твоя, – сказал он и взялся большими ладонями за тонкую талию Дэнди, чтобы ее поднять.

У нее получалось лучше, чем у Джека. Чувство ритма у нее было врожденное, как способность к танцам, и она смогла качаться вместе с трапецией вперед и назад, а не бороться с ней. Из-за поднятых рук ее рубашка натянулась на груди, и я взглянула, смотрит ли на нее Дэвид. Он не смотрел. Он следил, как она взмахивает ногами, стараясь раскачивать трапецию вперед и назад. Я тихонько улыбнулась. Дэвида мне бояться было нечего. Он мог заметить, как Дэнди хороша, но не тот он был человек, чтобы сходить по ней с ума. Он не забыл бы, что у него тут работа и, если он выполнит ее правильно, его ждет небольшое состояние.

Мы так и вкалывали все утро, пока Уильям не пришел звать нас завтракать. Ели мы так, словно оголодали, миссис Гривз приносила поднос за подносом – свежие булочки с домашним маслом, ветчину, говядину и сыр. Джек и Дэвид выпили по несколько пинт эля, а мы с Дэнди пили воду. Но и после этого я не смогла устоять и стащила из миски яблоко, когда проходила мимо валлийского буфета на обратном пути.

Дэвид объявил, что час мы будем отдыхать, пока он проверит оснастку, и Дэнди отправилась шарить в вещах Джека, чтобы найти что-нибудь покрасивее, а мы с Джеком пошли проведать пони. Убедившись, что пони в добром здравии, напоив их и набросав сена в кормушки, мы услышали, что на церкви бьют часы и нам пора возвращаться в амбар.

Там уже трудился кузнец, устанавливая подержанную печку: выводил трубу через дыру в стене. Я отметила про себя, с какой скоростью исполняются требования Дэвида; но ничего не сказала.

Дэнди и Джек страстно хотели забраться по качающейся лестнице на верхнюю платформу, и Дэвид разрешил им. Он показал Джеку, как держать лестницу, пока Дэнди забиралась наверх, наступив на нижнюю ступеньку и придерживая ее своим весом, а потом держал лестницу, пока поднимался Джек. Я сидела в углу амбара, как неоперившийся птенец, и наблюдала за ними сквозь пальцы. Я не посмела отвести руки от лица. Дэвид любезно не обратил на меня внимания.

Он показал им, как забираться по лестнице, с пятки на носок, на всю ее качающуюся высоту. И тихонько рассмеялся, когда Дэнди крикнула сверху, что уже задохнулась, поднявшись на двадцать пять ступенек.

– Так упражняйся! – сказал он. – Если собираешься стать Мадемуазель Дэнди, Ангелом без Крыльев, должно казаться, что ты взлетаешь по лестнице. А не ковыляешь, как утка с подрезанными крыльями!

Он поднялся по лестнице за Джеком – для него лестницу некому было подержать, но он, казалось, действительно взбежал вверх по ступенькам, так быстро у него это вышло. Я подглядывала за ними сквозь пальцы, они стояли так высоко, что меня тошнило, и я слышала лишь часть его тихих указаний. Он не забыл и обо мне, потому что крикнул, чтобы меня предупредить:

– Меридон, я учу их падать на сетку, так что ты увидишь, как мы падаем, но с нами ничего не случится.

Я убрала руки от лица, чтобы он увидел, как я кивну в знак согласия. Я даже смотрела, как он крепко взялся за перекладину трапеции и шагнул с маленькой площадки, легонько качнувшись вперед, и дал качелям остановиться самим, полностью – а потом отпустил перекладину. Падая, он развернул ноги так, что упал на спину и плечи. Потом вскочил на ноги и пошел странной, подпрыгивающей, некрасивой походкой к краю сетки, откуда спрыгнул вниз.

– Вот так! – крикнул он. – Подожмите ноги, подбородок прижмите к груди, и ничего с вами не случится.

Где-то далеко кивнул побледневший Джек, он вытянул пастуший посох с крюком, поймал качающуюся трапецию и подтащил ее к себе. Я видела, как он взялся за перекладину, а потом мне пришлось закрыть глаза, потому что у него замерло лицо и я поняла, что он собирается с духом, чтобы шагнуть с площадки.

По звенящему звуку сетки я поняла, что он удачно приземлился – и в восторге закричал, обращаясь к Дэнди.

– Давай, Дэнди! Это здорово! Замечательное чувство. Даже лучше, чем ездить верхом! Падать страшно, но так здорово знать, что с тобой ничего не случится. Давай, Дэнди!

И тут во мне что-то сломалось.

– Не заставляй ее! Не заставляй! – завизжала я и взвилась с опилок на полу амбара.

Джек спрыгнул с сетки, повернулся и поймал меня, когда я на него бросилась.

– Не надо! Не надо! – повторяла я.

Я была не в себе, сама не понимала, что говорю. Руки мои сжались в кулаки, и я едва не ударила Джека в лицо, но он отбил удар.

– Не заставляй ее! – снова взвизгнула я. – Это опасно!

Джек не мог со мной справиться, но Дэвид, на добрый фут выше его ростом и куда тяжелее, сгреб меня и крепко обнял, прижав мои руки к бокам.

– Это не опасно, – шепнул он мне на ухо. – Я бы не позволил твоей сестре пострадать. Я не дал бы ей подняться, если бы думал, что ей что-то у

рожает. Я хочу, чтобы у нее все было хорошо, как и ты. Она хочет выучиться этому трюку. Ты не должна думать только о себе и мешать ей идти своим путем.

– Это небезопасно! – сказала я.

Я плакала в безнадежной попытке его убедить.

– Это небезопасно! Я знаю! Я цыганка! У меня Глаз! Для нее это опасно!

Он развернул меня к себе лицом и всмотрелся в него – безумное, мокрое.

– А что для нее не опасно? – нежно спросил он. – Она выбрала этот путь. Могла бы выбрать хуже.

Это заставило меня замолчать. Если Дэнди нравятся аплодисменты сотен людей и мысль получать когда-нибудь свою долю прибыли, она не станет гоняться за незнакомцами и позволять им запускать руки себе под юбку за пенни. Если я хоть сколько-нибудь знала Дэнди, она обучится манерам и приличиям, как только станет Мадемуазель Дэнди. Роберт Гауер уж точно тогда убережет свое вложение от мужчин, которые могут ей навредить, в этом на него можно было положиться. И он точно не бросит ее посреди дороги, стань она обученной артисткой, которую любой владелец балагана в мире с руками оторвет.

Я всхлипнула.

– Она упадет, – неуверенно сказала я. – Я знаю, что упадет.

Дэвид сжал меня еще крепче.

– Ты можешь накаркать, тогда упадет, – зловеще произнес он. – Если будешь продолжать в том же духе – нажелаешь ей упасть. Ты себя пугаешь и ее пугаешь. Отнимаешь у вас обеих уверенность, которая вам так нужна, и губишь мое обучение. Только дурочки так делают, Меридон. Мы с тобой оба знаем, что Роберт Гауер не станет ее содержать, если она ничего не будет делать.

Я стряхнула руки Дэвида и взглянула ему в лицо. Я знала, что глаза мои пусты от отчаяния.

– Мы все кочуем, – сказала я. – Но идти некуда.

Его голубые глаза смотрели на меня с сочувствием.

– Ты не цыганка, – произнес он. – Тебе нужен дом.

Я кивнула, и знакомая тоска по Долу поднялась во мне с такой силой, что я подумала – она меня задушит, как подавленное горе.

– Я хочу отвезти Дэнди куда-нибудь, где будет безопасно, – сказала я.

Он кивнул.

– Собирай пенни, – тихо произнес он. – Она хорошо заработает на этом трюке, когда я ее выучу. Смотри, как делает Роберт Гауер. Собирай пенни и золото, и сезон-два спустя вы сможете купить себе дом. Тогда ее и увезешь.

Я кивнула. Дэнди все еще ждала, стоя на площадке, я видела, как она качается от движения воздуха под потолком амбара.

– Ей нужно тебя услышать, – сказал он. – Лучше скажи ей, что с тобой все в порядке.

– Ладно, – угрюмо отозвалась я. – Я скажу.

Бледное лицо Дэнди смотрело на меня издалека с края платформы, а я стояла внизу, далеко-далеко.

– Все хорошо, Дэнди, – крикнула я. – Со мной все хорошо. Прости. Прыгай, если хочешь. Или спускайся по лестнице, если сегодня захочешь так. Я больше никогда не буду пытаться тебя остановить.

Она кивнула, и я увидела, что она крюком тянет к себе трапецию.

– Никогда раньше не видел, чтобы ты плакала, – удивленно сказал Джек.

Он протянул руку, чтобы коснуться моей заплаканной щеки, но я отдернула голову.

Это его не остановило.

– Я не думал, что ты достаточно девушка для того, чтобы плакать, Меридон, – продолжал он.

Голос у него был мягкий, как у любовника.

Я бросила на него тяжелый косой взгляд.

– Больше она не услышит, как я зову ее спуститься, – пообещала я. – А ты не увидишь больше, как я плачу. Мне в целом мире нужен лишь один человек, Джек Гауер, и это моя сестра Дэнди. Если она хочет качаться на трапеции, пусть качается. Она не услышит, как я визжу. А ты больше не увидишь, как я плачу.

Я отвернулась от него и взглянула вверх. Лица Дэнди я не видела. Я не знала, о чем она думает, стоя на шаткой площадке и глядя вниз на нас: на плетение коричневой веревочной сетки, засыпанный опилками белый пол и три наших бледных, обращенных вверх лица. Потом она с внезапной решимостью схватилась за перекладину и порхнула на ней вперед, как ласточка. Точно посередине, когда она пошла назад, в лучшем, самом надежном месте, Дэнди отпустила перекладину и камнем рухнула вниз, упав на спину, в самую середину натянутой сетки.

Все стали обниматься, но я стояла в стороне и даже отогнала Дэнди, когда она повернулась ко мне со светящимся торжеством лицом.

– Возвращаемся к работе, – крикнул Дэвид и снова заставил нас делать упражнения.

Джеку было велено зацепиться ногами за перекладину на стене и попытаться изогнуться так, чтобы тело ровно повисло над полом. Я работала рядом, вися на руках и подтягиваясь, чтобы перекладина оказалась на уровне моих глаз, а потом опускаясь одним плавным движением.

Дэнди Дэвид поднял на трапецию и снова велел упражняться махать в правильном ритме.

Потом мы немного отдохнули и продолжили работать до обеда.

Роберт Гауер вошел в кухню, когда мы обедали, и сел на место миссис Гривз во главе стола с большим бокалом портвейна в руке.

– Не хотите, Дэвид? – спросил он, махнув бокалом.

– Вечером с удовольствием выпью, – ответил Дэвид. – Но во время работы я никогда не пью. Это правило, которое и вам стоит принять, молодые

юди. От выпивки слегка замедляешься, слегка тяжелеешь. Но хуже всего то, что она заставляет вас думать, что вы лучше, чем вы есть!

Роберт рассмеялся.

– Многие думают, что это ее величайшее преимущество! – заметил он.

Дэвид в ответ улыбнулся.

– Да, но я не доверю такому человеку меня ловить, когда работаю без сетки, – сказал он.

На это Роберт вскинулся.

– У вас в другом представлении используются подушки, – сказал он. – Почему тут вы предложили сетку?

Дэвид кивнул.

– В основном для вашего же удобства, – сказал он. – Подушки подходят для представления, которое всегда идет в одном месте. Но подушки, необходимые для безопасного приземления, сами по себе займут целый фургон. Я увидел, как используют сетку на представлении во Франции, и подумал, что это вам как раз подойдет. Если бы они делали номер на кольцах, просто висели, не отпуская перекладину, то, возможно, вы могли бы рискнуть. Но когда раскачиваешься и ловишь другого, достаточно отклониться совсем немного, на полдюйма, и упадешь.

Стол поплыл у меня перед глазами. Я крепко закусила нижнюю губу. Дэнди прижала колено к моему, успокаивая меня.

– Я работал без подушек и сеток, – сказал Дэвид. – Сам я так могу. Но парнишка, мой напарник, погиб, упал, когда не было сетки. Он был бы сейчас жив, если бы его отец не пытался привлечь побольше зрителей лучшим зрелищем.

Он бросил проницательный взгляд на Роберта Гауера.

– Это ложная бережливость, – мягко сказал он. – Три-четыре вечера после того, как с трапеции падает артист, собираются толпы. Они приходят посмотреть номер на бис, понимаете? Но у вас до конца сезона будет на одного меньше в труппе. А хорошие акробаты на трапеции учатся небыстро и обходятся недешево. Выгоднее натянуть под ними сетку.

– Согласен, – коротко ответил Роберт Гауер.

Я глубоко вдохнула и почувствовала, как комната выровнялась.

– Готовы вернуться к работе? – спросил нас троих Дэвид.

Мы кивнули с меньшим воодушевлением, чем за завтраком. Я уже ощущала в спине и руках знакомую боль перетруженных мышц. Я была жилистой и поджарой, но, сколько бы я ни перебрасывала тюки сена, это не подготовило бы меня к подтягиванию на перекладине с помощью одних только рук.

– У меня живот болит, словно при поносе, – сказала Дэнди.

Я увидела, как Роберт и Дэвид обменялись мимолетными улыбками. Кокетство Дэнди шло на убыль вместе с силами.

– Это мышцы, – добродушно заметил Дэвид. – Ты вся вялая и дряблая, Дэнди. К тому времени, как ты полетишь, у тебя на животе можно будет хлеб резать, ты будешь твердая, как доска.

Дэнди откинула волосы со лба и взглянула на него из-под черных ресниц.

– Вот уж не думаю, что приглашу вас на мне обедать, – сказала она теплым от противоречивого обещания голосом.

– Что-нибудь болит, Джек? – спросил Роберт.

– Только все вообще, – ответил Джек, криво улыбаясь. – Завтра все сведет, не хотел бы я тогда работать.

– Мэрри завтра работать не придется, – с завистью произнесла Дэнди. – Зачем ты ее берешь на конскую ярмарку, Роберт? Мы не можем все поехать?

– Она будет работать на конской ярмарке, – твердо сказал Роберт. – Не шастать и гоняться за парнями. Я ее беру, чтобы приглядела для меня лошадей вне выгона, чтобы слушала в оба уха, и я знал, за что торгуюсь. Мэрри в лошадиной природе разбирается лучше всех вас – да что там, лучше меня, – честно признал он. – И она такая мелкая, что никто не озаботится тем, что при ней болтают. Она завтра будет моими глазами и ушами.

Я просияла. Мне было всего пятнадцать, и кое в чем я была падка на лесть, как никто.

– Но учти, наденешь платье и фартук, – твердо сказал Роберт. – И пусть Дэнди приколет тебе чепчик так, чтобы прибрать твои чертовы кудри. Ты вчера в церкви была как оборванка. А я хочу, чтобы ты выглядела прилично.

– Хорошо, Роберт, – покорно сказала я, слишком гордая своим новым званием знатока лошадиной природы, чтобы возмутиться презрением к моей внешности.

– И будь готова выехать в семь, – сказал он. – Позавтракаем по дороге.

8

Мы отправились на конскую ярмарку в Солсбери при параде. Роберт Гауер взял славную маленькую двуколку, выкрашенную в красный цвет, с желтыми колесами, и первые несколько миль позволил мне править Пролеской, которая изогнула шею и шла ровной рысью, наслаждаясь легкостью повозки после тяжелого фургона. Миссис Гривз собрала основательный завтрак, и Роберт съел свою часть с удовольствием, показывая мне приметы местности, пока мы двигались через маленькие городки.

– Видишь, какого цвета земля? – спрашивал он. – Вон та светлая грязь?

Я кивнула. Что-то в этой белой сливочности напомнило мне о Доле. У меня было чувство, что Дол может быть где-то совсем рядом.

– Мел, – сказал он. – Лучшая в мире земля для пастбищ и пшеницы.

Я кивнула. Вокруг нас расстилались закругленные равнины с пятнами полей, где вспаханная земля была светлой, а большие пространства вокруг поросли травой.

– Чудесный край, – тихо сказал Роберт. – Когда-нибудь я куплю себе здесь большой дом, Ме

идон, погоди, увидишь. Выберу место у реки, чтобы укромно было и можно рыбачить, и куплю всю землю, сколько хватит глаз, во все стороны.

– А балаган? – спросила я.

Он, улыбнувшись, искоса на меня поглядел и вгрызся в хрустящий мясной рулет.

– Да, – сказал он. – Я всегда буду при нем. Я прирожденный артист, я врос в это. Но люблю, когда за спиной простор. Хочу завести такой большой дом, чтобы он носил мое имя. Роберт Гауер, или Гауер-Холл, – тихо сказал он. – Жаль, нельзя, чтобы он был в Гауершире; думаю, это невозможно.

Я подавила смешок.

– Нет, – с уверенностью сказала я. – Уж точно нет.

– Моему мальчику будет с чего начать, – сказал он с удовлетворением. – Я всегда думал, что он женится на девушке, у которой будет свой номер, а может, и свои животные. Но если он решит осесть с девочкой, у которой будет хорошее приданое, например земля, я не стану навязывать ему балаган.

– И тогда все его обучение будет ни к чему, – заметила я.

– Нет, – возразил Роберт. – Учиться всегда есть к чему. Он будет лучшим охотником в округе, с навыком-то, полученным с лошадьми. И будет сообразительнее всего лордов и леди.

– А мы с Дэнди? – спросила я.

Улыбка Роберта погасла.

– У вас все будет хорошо, – не без приязни сказал он. – Как только сестра твоя найдет себе парня по душе, она бросит балаган, это я знаю. Но если ты будешь за ней присматривать, а я присмотрю за воротами, бросит она его не просто так. Если пойдет на содержание к какому-нибудь богачу, сделает состояние. Если выйдет замуж, тоже не пропадет. Как бы ни вышло, все к одному.

Я ничего не сказала, но похолодела, подумав о том, что Дэнди станет шлюхой при богаче.

– Но ты – ты загадка, маленькая Мэрри, – нежно сказал Роберт. – Пока ты хорошо работаешь, тебе всегда будет место при моих лошадях. Но ты лишь полсердца вкладываешь в представление. Тебе нужен дом, но черт меня возьми, если я знаю, как ты его добудешь, если только его тебе не купит мужчина.

Я покачала головой. Благодушные рассуждения Роберта о том, что мне нужен мужчина, довели меня до предела.

– Давай-ка, – сказал он, – я возьму вожжи, а ты поешь. И, бога ради, поправь шляпку. У тебя все кудри ветром выдуло наружу.

Я передала ему вожжи и натянула шляпку на голову, завязав ленты понадежнее. Шляпка была старая, принадлежала она миссис Гривз, которая вчера одолжила мне ее вместе со скромной коричневой накидкой. Они были мне велики, и я была похожа на маленькую девочку, переодевшуюся для игры, чтобы изображать жену фермера. Но хуже всего были юбки. Каждый раз, как я пыталась шагнуть, казалось, ноги мои запутываются в ярдах ткани. Дэнди выла от смеха и предупреждала меня, чтобы я семенила, как леди на ярмарке, а то упаду плашмя.

Роберт правил повозкой, когда мы въехали в Солсбери и направились в «Черного быка» возле конской ярмарки. Улицы были запружены народом, везде стоял теплый запах лошадиной плоти, самых разных лошадей цепочками вели по улицам. Мостовые были полны пирожников и булочников, громко звонивших в колокольчики. Цветочницы продавали вереск и веточки остролиста с яркими ягодами, и повсюду, куда ни глянь, сновали девчонки, торговавшие спичками, и посыльные, и носильщики, и уличные мальчишки, и лошадиные барышники, и глазевшие на них зеваки, а на углу стояла цыганка-гадалка.

Я взглянула на нее. Меня всегда тянуло к моему народу, хотя я почти не помнила ни языка, ни обычаев. Но мне смутно помнилось лицо матери в обрамлении темных волос, ее улыбка и колыбельные на странном языке.

Та женщина-роми торговала крючками для одежды, резными деревянными цветами и разными мелочами, лежавшими в большой плетеной корзине у ее ног. Под шалью у нее была кружечка и тщательно завернутая бутылка, и я видела, как многие мужчины останавливались и давали цыганке пенни, чтобы глотнуть из кружечки. Наверное, подумала я, она продает ворованный ром или джин. Крепкие напитки, которых приличная публика не употребляет, но в такой сырой день они помогают согреться. Цыганка почувствовала, что я на нее смотрю, обернулась и прямо уставилась на меня.

В другое время я бы под таким вызывающим взглядом спряталась за Роберта Гауера. Но тут я не спряталась, а сделала пару шагов вперед. В кармане у меня было шесть пенни, предназначавшихся до сего момента на ленты для Дэнди и конфеты для меня, но я шагнула вперед и протянула цыганке одну монетку.

– Предскажешь мне будущее? – спросила я.

Она склонила голову в грязном красном платке над моей ладонью.

– Дай еще пенни, – начала она. – Ясно не вижу.

– Ну, тогда предскажи мне неясное будущее за пенни, – хитро сказала я.

Но она внезапно оттолкнула мою руку и сунула мне пенни обратно.

– Не могу я тебе будущее предсказать, – быстро произнесла она. – Я тебе ничего не скажу, чего бы ты уже не знала.

– Почему? – спросила я. – Потому что я тоже роми?

На это она подняла глаза и расхохоталась, по-старчески надтреснуто.

– Ты не роми, – сказала она. – Ты гаджо до мозга костей. Ты землевладелица, дочь многих поколений сквайр

в, и ты все время жаждешь вернуться в их земли, так ведь?

– Что? – воскликнула я.

Она словно заглянула мне в голову и увидела детские мечты, которыми я ни с кем не делилась, кроме Дэнди.

Лицо ее сморщилось от издевательского смеха.

– О тебе все будут такого высокого мнения! – сказала она. – Ты, с твоей сестрой-цыганкой, с запачканным лицом и простыми повадками! Тебе придется лоб разбить и сердце разбить, если хочешь стать настоящей леди и править на своей земле, как они.

– Но у меня получится? – спросила я горячим шепотом, глянув через плечо, чтобы убедиться, что Роберт меня не слышит.

Цыганка встала и взяла корзину, чтобы уйти прочь, в толпу. Я удержала ее за шаль.

– Я стану леди? Найду свой дом?

Она обернулась. Лицо ее больше не смеялось, оно было нежным.

– Тебя приведут в их землю, – сказала она. – В конце концов, думаю, приведут. Твоя настоящая мама, а особенно ее мама. Это их жажду ты чувствуешь, глупышка. Они тебя приведут домой. И ты станешь своей в их земле, как они никогда не могли.

– А Дэнди? – поспешно спросила я.

Но бахрома шали выскользнула у меня из пальцев, и цыганка пропала.

Я мгновение подождала, вглядываясь в толпу. Потом увидела ее, ссутулившуюся – она пробиралась на другой угол площади, расправляя шаль. Она поставила корзину и присела на холодный камень. Я оглянулась в поисках Роберта, боясь, что потеряла его в толпе, но он был всего в паре ярдов, говорил с краснолицым мужчиной в сдвинутой на макушку шляпе.

– Убийца, – твердо говорил этот мужчина, – этот конь – настоящий убийца. Я его у тебя купил по-честному, а он чуть не убил человека. Его ничему не выучишь.

– Нет такой лошади, которую нельзя было бы выучить, – медленно произнес Роберт.

Он говорил очень тихо, сдерживая чувства.

– И я тебе его продал по-честному. Я тебе сказал, что купил его, чтобы на нем выступал мой сын, но мы не могли содержать коня, да и времени на его обучение тратить не могли. Мы проезжали через город, как тебе прекрасно известно, полгода назад, и я тебя предупреждал, что меня не будет, чтобы забрать коня, если он тебя не устроит. Но ты был уверен, что справишься, ты за него сущие гроши заплатил, потому что я тебя по-честному предупреждал, что он плохо объезжен и обращались с ним скверно, пока он ко мне не попал.

– Я не могу его продать! – прервал Роберта краснолицый, едва не пританцовывавший от нетерпения. – Я привел его сюда сегодня, продать под седло, так он сбросил покупателя в грязь и едва не сломал ему руку к чертям собачьим. Теперь надо мной все смеются. Верните мне деньги, мистер Гауер, а не то я всем расскажу, что вам с лошадьми верить нельзя.

Тут он задел Роберта за живое, и я мрачно улыбнулась, подумав, что он так заботится о своей чести, но торгует лошадьми, и вспомнила, как па, обтяпывая свои темные делишки, переезжал с ярмарки на ярмарку.

– Я посмотрю коня, – ровным голосом произнес Роберт. – Но обещать ничего не могу. Я забочусь о своем добром имени и репутации своих лошадей и не позволю полоскать их на рынке, мистер Смитис.

Мистер Смитис бросил на Роберта злобный взгляд.

– Вы вернете мне деньги с процентами, а то больше в жизни не продадите ни одну лошадь и за двадцать миль от этого города, – сказал он.

Они повернулись и пошли через толпу. Я последовала за Робертом, не сводя глаз с его широкой спины и отмечая, как даже в толчее перед ними двоими расчищался путь. Люди отступали, чтобы пропустить мистера Смитиса, он явно был Кем-то. Могло получиться так, что Роберту пришлось бы выкупать лошадь, и я испытала привычное раздражение и страх, что это мне придется готовить скотину для следующей ярмарки и следующего дурака.

Я была готова возненавидеть его с первого взгляда. Я точно знала, каким он будет, я повидала много лошадей, с которыми дурно обращались. Глаза у коня вечно будут с белым ободком, шкура вечно мокрая от испуганного пота. Если подойдешь к его голове, он дернется и отпрянет, а от поднятой руки может встать на дыбы и завизжать. Подойди к его хвосту – он станет лягаться, сядь ему на спину – попробует упасть и перекатиться, чтобы сломать каждую кость в твоем теле. А если упадешь и быстро не поднимешься, ударит смертоносными копытами.

Единственный способ, каким нам с па удавалось справиться с действительно скверными лошадьми, это разрезать им ногу на внутренней стороне, накапать столько «черных капель», сколько осмелимся, и продать лошадь, прежде чем действие снадобья кончится. А потом смыться из города как можно быстрее. Я скривилась от отвращения при мысли, что мне снова придется работать с норовистой лошадью, и поймала Роберта за фалды, когда он обогнул угол и вошел на конюшенный двор.

В дальнем углу, выставив голову из денника, стоял самый красивый конь из всех, что я видела в жизни.

Он был глубокого сияющего серого цвета, с гривой белой, как лен, и глазами черными, как ягоды плюща. Он увидел меня через двор и едва не заржал от радости.

– Море, – тихо произнесла я, словно знала, что его именно так зовут.

Или

ловно это была часть его имени, а полностью его звали то ли Морской Конек, то ли Моряк, то ли Морской Ветер.

Я подобралась поближе к Роберту и легонько потянула его за фалды. Мистер Смитис все еще сетовал, стоя возле него, но едва заметный поворот головы Роберта в мою сторону дал мне понять, что он слышит мой шепот.

– Я смогу на нем проехать, – произнесла я, едва слышно за громыхавшими все громче жалобами мистера Смитиса.

Роберт бросил на меня быстрый взгляд.

– Уверена? – спросил он.

Я кивнула.

– Я проедусь на нем, если ты мне его отдашь, чтобы он был мой, – сказала я.

Я почувствовала, как Роберт оцепенел при мысли о возможных денежных потерях.

К мистеру Смитису тем временем присоединились двое друзей. Один из них, раскрасневшийся от эля, видел, как конь сбросил покупателя, и рассказывал другому, что за опасное создание этот конь.

– Пристрелить его надо, – сказал он. – Как собаку. Беды от него не оберешься.

Я ощутила, что Роберту все труднее сдерживать неловкость и гнев, и ущипнула его за руку сквозь рукав сюртука.

– Побейся об заклад, – тихо сказала я. – Вернешь деньги, даже больше получишь.

Роберт покачала головой.

– Этот конь – сущий дьявол, – тихо произнес он. – Я его продал как непростую штучку. Ты не усидишь.

Мистер Смитис между тем добрался до самого веского довода в споре.

– Я в этом городе не последний человек, – пробасил он. – Да и в твоей деревне, думаю, обо мне слышали. Многие огорчатся, когда узнают, что ты обманом сбагрил мне коня, на котором никто не может усидеть. Опасного коня, который только нынче сломал человеку руку. А мог и хребет сломать!

– Опасный, – ухнул его приятель, как филин. – Пристрелить его надо.

Роберт полез в карман сюртука за крепко привязанным кошельком. Я схватила его за руку.

– Я смогу, – прошипела я. – Если свалюсь, год буду на тебя даром работать.

Роберт замешкался.

– И Дэнди тоже, – беспечно предложила я. – Я правда смогу.

Роберт на мгновение заколебался, и, честно говоря, я тоже. Если я проиграю пари, он не изобьет меня, как сделал бы па. Гнев Роберта будет куда хуже. Я вспомнила его плачущую жену, брошенную на дороге за неторопливо удалявшимся фургоном, и ощутила удар внезапного сомнения. Но потом снова посмотрела через двор и увидела коня, который никогда бы не причинил мне вреда. Я это знала. Это был мой конь. И только так я могла его заработать.

– Конь не так плох, – сказал Роберт таким же громким голосом, как мистер Смитис.

Люди, проходившие по переулку, остановились посмотреть, что происходит во дворе.

– Я продал его, оговорив, что он плохо объезжен и обращались с ним скверно, пока он ко мне не попал. Но он не был убийцей, когда я его отдавал, и сейчас им не стал.

Мистер Смитис, похоже, был готов взорваться – он побагровел еще сильнее, шляпа его съехала еще дальше на макушку, оставив земляничного цвета борозду над вытаращенными глазами.

– Да моя служанка и то сможет на нем усидеть, – забросил удочку Роберт, выводя меня вперед. – Она немножко ездит у меня в балагане – зазывает, все такое. Но она всего лишь девчушка. И то усидит на нем, готов побиться об заклад.

– Пари! – крикнул кто-то из толпы, и этот крик сразу подхватили.

Мистер Смитис разрывался, не зная, то ли гордиться тем, что вокруг него столько шума, то ли смутиться от того, что Роберт напустил туману.

Роберт задумчиво на него поглядел.

– Я не хотел сказать, что она прямо сейчас сможет на нем проехаться, – сказал он с колебанием в голосе. – Я просто сказал, что конь вовсе не так плох, как его выставляют.

– Нет, именно это ты и сказал, – отозвался мистер Смитис, возвращаясь к привычному напору. – Ты сказал, и мои друзья это подтвердят, что поставишь деньги на то, что твоя служаночка усидит на коне. Так вот, пятьдесят фунтов на то, что она не сможет и подойти к нему, мистер Гауер. Если не можешь столько поставить, лучше верни мне деньги да как следует извинись.

Роберт осмотрелся, все прошло великолепно.

– Ладно, – нехотя сказал он. – Пятьдесят фунтов, идет. Но она на него только сядет.

– И усидит три минуты по моим часам, – сказал пьяный, внезапно протрезвев от возможного развлечения.

– И не здесь, – внезапно сказал Роберт, глядя на мощеный двор. – На приходском лугу через десять минут.

– Ладно! – взревел Смитис. – Кто еще хочет поставить на служанку, что берется усидеть на коне, который меня сбросил? Кому еще деньги карман жгут? Принимаю ставки два к одному! Пять к одному!

Он внезапно протянул руку за спиной Роберта, схватил меня за руку и вытащил вперед. Я сделала книксен и опустила глаза. Мы с па как-то продали в этом городе несколько щенков, и мне не хотелось, чтобы меня кто-нибудь узнал.

– Да черт с вами, десять к одному! – заорал мистер Смитис.

– Поставлю гинею на девчонку! – крикнул кто-то сзади. – Вид у нее такой, словно она умеет ноги вместе держать! Рискну гинеей!

Я смущенно отступила назад и снова подергала Роберта за рукав. Он наклонился ко мне с выражением ласкового участия

а лице.

– Записывай ставки, бога ради, – шепнула я. – И найди кого-нибудь, кто поставит на меня за тебя.

– Пока никаких ставок, – властно сказал Роберт. – Начнем принимать ставки на лугу. Идем! Кто поведет коня?

Я смотрела, как парнишка-конюх побежал снаряжать коня. Седло на него надели мужское, на то, чтобы не дать бедняге закидывать голову или слишком тянуть, ушло столько кожи, словно всю лавку дубильщика выгребли; понести ему не дал бы шпрунт. Все, кроме ремня, чтобы пристегнуть всадника в седле.

Я незамеченной проскользнула по двору.

– Хозяин сказал, этого ничего не надо, – с улыбкой обратилась я к парнишке. – Велел передать, что хватит седла и простой уздечки. А остального ничего не надо.

Парень было начал спорить, но я убежала прежде, чем он отказался повиноваться. Я последовала за толпой на луг. По дороге к нам примкнуло человек тридцать. Я заметила, что Роберт нашел мелкого, похожего на хорька, человека, который крутился возле самых шумных фермеров, делал ставки. А ставки все росли. Я постаралась держаться в тени Роберта, семенить и смотреть на его пятки.

На лугу все в ожидании встали в круг. Коня привели по тропинке от харчевни, он вздрагивал, когда у него под ногами шуршали листья. Парнишка-конюх вел его на вытянутой руке, опасаясь неожиданного укуса. Уши коня были прижаты к голове, морда казалась уродливой и костлявой. Зрачки были обведены белым.

– Черт, – тихо произнес Роберт.

Дело с конем обстояло хуже, чем ему помнилось.

Я смотрела, как он идет ко мне под синим зимним небом, и улыбалась, словно при одном взгляде на него меня заливало изнутри теплом. Я знала его. Казалось, я знала его всю жизнь. Словно он был моим конем еще до моего рождения, был конем моей матери, а до нее – ее матери. Словно мы с ним скакали по Долу с тех пор, как был сотворен мир.

– Море, – тихо сказала я, шагнув из круга ему навстречу.

Я забыла снять шляпку, и он отпрянул и заржал, когда ветром взбило ленты. Кругом закричали:

– Берегись! Ноги, задние ноги!

Он внезапно попятился, и трое пьяных парней отшатнулись, спасаясь от удара. Но тут я сняла шляпку и чепец и почувствовала в волосах и на лице холодный ветер.

Я шагнула вперед.

Роберт принял у парня с конюшни повод и ждал, готовый мне помочь. За спиной у меня стоял гул, люди продолжали делать ставки, и какой-то частью ума я понимала, что сегодня заработаю для Роберта небольшое состояние, но важнее всего было то, что я получу Море, что он станет моим собственным конем.

Я подошла к его голове – он тревожно отпрянул.

Роберт держал повод слишком крепко, и конь ощущал напряжение окружающих. Роберт повернулся, готовясь подсадить меня в седло, но я на мгновение застыла.

Море уронил голову, Роберт слегка ослабил повод. Море потянулся ко мне прекрасным длинным лицом и обнюхал мое платье, лицо и кудрявые волосы. За нами зашептались, ставки упали, а кто-то попытался отозвать ставку, которая еще не была записана. Я этого почти не слышала. Я нежно протянула руку и дотронулась до теплой шкуры за его правым ухом, погладила ласково, как кобыла своего жеребенка. Он фыркнул, но его страх прошел, ярость и память о боли испарились от одного прикосновения, и я подняла глаза на Роберта, улыбнулась и сказала:

– Теперь я сяду.

Он был слишком опытным балаганщиком, чтобы открыть от изумления рот, но смотрел на меня с недоверием, когда сложил руки и подставил их под мой башмак, подсаживая меня в седло. Я села по-мужски.

– Отойди, – быстро сказала я.

Все было, как я и боялась. Почуяв вес в седле, конь забыл обо всем, кроме боли и жестокости, с которой его объезжали, кроме острейшей радости от того, что можно сбросить того, кто его мучил. Конь тут же встал на дыбы над Робертом, и только то, что тот быстро, трусливо рухнул на землю и перекатился, спасло Роберта от его убийственных копыт.

– Лови его! – закричал кто-то из толпы парнишке-конюху.

Но Роберт уже поднялся на ноги.

– Стой! – приказал он. – Тут пари.

Когда белая шея взмыла вверх, я вцепилась в нее, как блоха. Конь опустился, и я ждала, что он снова встанет на дыбы, но этого не случилось. Я сидела тихо, как новичок. Весила я совсем немного по сравнению с толстыми фермерами, которые пытались его объезжать, возможно, он даже подумал, что сбросил меня. А все, что мне нужно было сделать, это три минуты просидеть смирно. Я краем глаза видела человека с часами и молилась, чтобы он был достаточно трезв, чтобы понять, что минутная стрелка прошла три деления.

Конь застыл. Я протянула руку и коснулась его теплой шелковистой шкуры на шее. От моего прикосновения у него дернулась мышца, словно то было не человеческое касание, а овод.

– Море, – тихо сказала я. – Мальчик мой. Тише. Я отведу тебя домой.

Его уши повернулись вперед, а голова поднялась, он встал красиво и гордо, как статуя коня. Я легонько тронула его пятками, и он пошел вперед ровным плавным шагом. Стоило мне чуть натянуть повод, он остановился. Я посмотрела вперед, поверх его настороженных ушей, и увидела р

стерянное, изумленное лицо Роберта Гауера с открытым ртом. Быстрая улыбка торжества – и Роберт опомнился, лицо его приняло правильное выражение: здравое, без капли удивления.

– Две с половиной, – сказал пьяница с часами.

Все глядели на меня так, словно предпочли бы увидеть у своих ног, на земле, со сломанной шеей. Я осмотрелась. То были лица зрителей, жаждавших зрелища. Любого зрелища.

– Три, – мрачно произнес пьяница. – Три минуты, ровно. По моим часам. Сам засекал.

– Подстроено! – заревел мистер Смитис. – Конь был обучен возить девчонку. Да будь я проклят, готов поспорить, что это даже не девчонка, а твой чертов сын, Роберт Гауер! Все подстроено, чтобы выставить меня дураком и ограбить!

От его голоса Море пришел в неистовство. Он вскинулся и встал на дыбы так стремительно, что я почувствовала, как падаю, и мне пришлось вцепиться в седло, чтобы удержаться у него на спине. Потом он сделал два длинных прыжка, по-прежнему стоя на задних ногах и молотя передними копытами воздух. Толпа перед нами разбежалась с криками ужаса, и от шума конь совсем обезумел. Он рухнул вниз, склонившись, чтобы сбросить меня, и я беспомощно перелетела через его голову и грянулась на мерзлую землю с такой силой, что лишилась и дыхания, и чувств.

Когда я пришла в себя, мистер Смитис продолжал жаловаться. Я тихонько сидела, склонив голову между колен и роняя кровь на новое платье, а Роберт отмечал свой выигрыш в книге. Кто-то похлопал меня по плечу и бросил мне шесть пенсов, потом другой склонился и прошептал непристойность. Я сунула шестипенсовик в карман – не настолько мне было плохо – и дождалась, чтобы сияющие сапоги прошли мимо. Подняла голову, увидела, что на меня смотрит Роберт.

Человек, похожий на хорька, считал нашу выручку в большой книге. Карманы у Роберта были набиты битком. Парнишка снова держал повод коня, но тревожно озирался, дожидаясь, пока кто-нибудь его заберет.

– Он мой, – сказала я.

Голос у меня был хриплый, я отхаркнула немного крови и сплюнула, вытерев лицо шалью. Попытавшись подняться на ноги, я обнаружила, что сильно расшиблась. Я похромала к коню, протянув руку за поводом.

Парнишка-конюх передал его мне с явным облегчением.

– У тебя глаз подбит, – сказал он.

Я кивнула. Судя по тому, как все кругом туманилось, один глаз у меня стремительно заплывал. Я осторожно промокнула его краешком передника, который только утром был таким беленьким и чистеньким.

– Я думал, все подстроено, пока не увидел, как ты свалилась, – сказал парень.

Я попыталась улыбнуться, но было слишком больно.

– Не было ничего подстроено, – ответила я. – Я этого коня раньше не видела.

– Что ты с ним теперь будешь делать? – спросил он. – Как будешь его содержать?

– Вы же будете его кормить с другими, правда, мистер Гауер? – сказала я, поворачиваясь к Роберту.

На лугу еще оставалось несколько зевак. Они ждали его ответа. Но, думаю, он бы обошелся со мной по справедливости даже без свидетелей.

– Я сказал, что он твой, если сможешь на нем усидеть, – ответил Роберт. – Буду его кормить и подкую, для тебя. Да, и сбрую куплю. Пойдет, Меридон?

Я улыбнулась и почувствовала, как трескается запекшаяся кровь вокруг глаза.

– Да, – сказала я.

Потом оперлась на шею Моря и, хромая, побрела прочь с луга.

9

Роберт отправил меня в харчевню, возле которой мы оставили двуколку. Я завела Море в денник и свернулась в углу на куче соломы – мне было все равно где, я слишком устала, слишком расшиблась и измучилась; к тому же я слишком стеснялась и была слишком грязной, чтобы спросить горячего питья и пообедать в общем зале, как велел мне Роберт. Несколько часов спустя, когда в конюшне уже темнело и завершалась в холодных зимних сумерках конская ярмарка, Роберт вошел во двор, с цоканьем ведя за собой двух больших лошадей и трех маленьких пони.

Я с трудом поднялась. Ноги подкашивались, а голова кружилась, словно я весь день скакала верхом. Я выглянула поверх двери денника. Море нежно фыркнул мне в шею.

– Боже правый, – сказал Роберт. – Ты похожа на ведьму, Меридон. Сунь голову под колонку, бога ради. Я тебя не могу в таком виде привезти домой.

Я прикоснулась к голове и обнаружила, что потеряла чепчик, и волосы слиплись от засохшей крови. Подбитый глаз почти закрылся, вокруг рта и носа запеклась кровь.

– Сильно поранилась? – спросил Роберт, когда я осторожно вышла из конюшни.

– Нет, – ответила я. – Наверное, с виду страшнее, чем на деле.

Он подозвал паренька-конюха и передал ему поводья двух больших лошадей.

– Иди сюда, – угрюмо произнес он и стал качать насос, чтобы я сунула под него голову.

Ледяная вода ударила меня, залилась в уши, и мое дыхание перехватило. Но, смыв с лица грязь, я сразу почувствовала себя лучше. С волос я тоже смыла почти всю кровь.

Роберт послал другого парня за полотенцем на кухню, и я вытерла волосы насухо. Я дрожала от холода, омерзительные струйки ледяной воды текли по моей шее за воротник, но я по крайней мере проснулась и чувствовала, что у м

ня хватит сил на дорогу домой.

– Или мне ехать верхом? – спросила я, глядя на цепочку лошадей, которых как-то нужно было доставить домой.

– Нет, – мирно сказал Роберт. – Ты сегодня наработала на полтора дня, Мэрри, и порадовала меня больше, чем любая другая живая душа за всю мою жизнь, вот тебе правда. Ты для меня выиграла триста фунтов, Мэрри, я бы на такое пари в жизни не отважился, не заставь ты меня. Я у тебя в долгу. Благословляю, владей конем, и еще получишь от меня десять гиней, положи в копилку. Ты – девочка хоть куда. Жаль, у меня таких не дюжина.

Я просияла, потом слегка вздрогнула, потому что с наступлением темноты поднялся холодный ветер.

– Отвезу-ка я тебя домой, – ласково сказал Роберт.

Он послал мальчишку за парой одеял и укутал меня на сиденье двуколки, словно я была ему не служанкой, а любимым ребенком.

Он решил не вести всех лошадей домой в одиночку по темноте. Привязал к двуколке только одну большую лошадь и Море и оплатил на ночь конюшню для маленьких пони. Потом вспрыгнул на сиденье рядом со мной, тронул Пролеску, и мы направились в сгущающейся темноте домой.

Роберт тихо напевал себе под нос, когда мы выезжали из города, потом внезапно спросил меня:

– Ты так с отцом делала, да, Мэрри? Ставила на то, что усидишь, и выманивала у людей деньги?

– Бывало, – осторожно ответила я.

Я не знала, одобрит ли он это.

– Но чаще всего все вокруг знали, что я объезжаю для па лошадей, и никто не делал таких ставок, как сегодня, – пожала я плечами. – Да и вид у меня тогда был другой. Сегодня я похожа на горничную. А с па выглядела цыганкой.

Роберт кивнул.

– Никогда в жизни не зарабатывал за день столько денег, – сказал он. – Половину бы отдал, чтобы снова такое проделать.

Я с сожалением покачала головой.

– С другим конем у меня так не выйдет, – сказала я. – Здорово было бы так зарабатывать. Но Море – не такой, как все. Я поняла, что он мой конь, как только его увидела. Поняла, что он меня не обидит.

Роберт взглянул на мое разбитое лицо.

– Не сказать, чтобы ты совсем уцелела, – заметил он.

Я скорчила рожу.

– Все из-за того, что он услышал жуткий голос того человека, – сказала я. – Голос его испугал. Но со мной он вел себя хорошо.

Роберт кивнул и ничего не ответил. Лошадь трусила вперед, по обе стороны от повозки мерцал и качался отсвет фонарей. Становилось все темнее, я слышала, как где-то заухала сова. Вставала луна, тонкая и бледная, как корочка козьего сыра.

– А как насчет аттракциона: будем зазывать всех пришедших на нем прокатиться? – медленно произнес Роберт, размышляя вслух. – На лугу, до начала представления? Назовем его жеребцом-убийцей, будем ставить на то, что никто на нем не усидит. Брать, скажем, два пенса за попытку, с условием возврата, если усидят дольше двух минут.

Роберт задумался.

– Или пяти минут, – поправился он. – А потом, когда созовем толпу и все увидят, как он сбросил несколько человек, выходишь ты в миленьком платьице и просишь дать тебе попробовать. Джек записывает ставки, ты садишься на коня, мы получаем прибыль.

Он с улыбкой обернулся и посмотрел на меня.

Я глубоко вдохнула.

– Нет, – тихо сказала я.

Его добродушная улыбка тут же пропала.

– Почему? – спросил он. – Получишь долю с прибыли, Мэрри. Сегодня ты неплохо заработала, не забывай. Я не забыл, что обещал тебе десять гиней. Все выплачу.

– Нет, – твердо сказала я. – Прости, Роберт, но я так со своим конем не поступлю.

Что-то в моем голосе не дало ему выйти из себя.

– Почему, Мэрри? – спросил он. – С ним же ничего не случится.

– Случится, – уверенно ответила я. – Я не хочу, чтобы он выучился быть диким и злым. Не хочу, чтобы он и дальше боялся. Я хочу выучить его ходить под седлом, быть гунтером. Не хочу, чтобы он за два пенса сбрасывал любого дурака, что считает себя наездником. Пусть у него будут мягкие губы и мягкий нрав. Он мой конь, я не дам ему работать жеребцом-убийцей.

Роберт промолчал. Пролеска бежала вперед, стук копыт за нашей спиной громко раздавался в темноте. Роберт снова замурлыкал себе под нос и ничего не сказал.

– Ты обещал, что будешь его содержать, – сказала я, взывая к его чувству справедливости. – Ты не сказал, что ему придется это отрабатывать.

Роберт нахмурился, глядя на меня, потом улыбнулся.

– Ладно, ладно, Мэрри! – резко сказал он. – Ты – настоящий барышник, торгуешься, как цыганка. Оставь себе своего чертова коня, но, зазывая, будешь ездить на нем и выучишь его трюкам для арены. Но ничего, что тебе не нравится, он делать не будет.

Я улыбнулась в ответ и в редком для меня порыве чувств положила руку ему на рукав.

– Спасибо, Роберт, – сказала я.

Он прижал мою руку локтем к себе, и поехали домой в темноте. Голова моя клонилась от усталости, веки тяжелели. В какой-то момент я ощутила, как он кладет мою голову себе на плечо, и задремала.

Когда мы приехали домой, Дэнди раздела меня и уложила в постель, ахая над моими ушибами, над потерей чепчика и пятнами крови на сером платье и белом п

реднике. Миссис Гривз принесла поднос с тарелкой супа и свежевыпеченным хлебом, куриной грудкой и печеными яблоками, чтобы я поела в постели. Джек поднялся к нам в комнату с корзиной поленьев, разжег в маленьком очаге огонь, а потом он и Дэнди, сидя на полу, потребовали, чтобы я рассказала все про конскую ярмарку и про то, как выиграла Море.

– Красивый конь, но меня к себе не подпустил, – сказал Джек. – Чуть не цапнул за плечо, когда я снимал с него недоуздок. Придется тебе с ним попотеть, Мэрри, пока выучишь.

Дэнди хотела знать, сколько выиграл Роберт, и оба они вытаращили глаза, когда я рассказала о ставках в гинею, которые выкрикивали все вокруг, и о том, что Роберт мне пообещал десять в личное мое владение.

– Десять гиней! – воскликнула Дэнди. – Мэрри, что мы будем делать с такими деньгами?

– Я их сберегу, – мудро сказала я, макая хлеб в густую подливку возле куска курицы. – Кто знает, какие деньги нам понадобятся в будущем, Дэнди. Я собираюсь начать откладывать на наш собственный дом.

Оба они открыли рты от изумления, а я рассмеялась. Боль в ушибленных ребрах заставила меня задохнуться и сказать:

– Не смешите меня! Не смешите! Так больно, когда смеюсь!

Потом я попросила их рассказать, чем они занимались весь день; но они стали жаловаться, что было то же самое, что и накануне, и, похоже, впредь будет то же самое. Они оба качались на высокой трапеции под потолком амбара, но в основном упражнялись на учебной, у самой земли, подтягиваясь и опускаясь на перекладине.

– У меня все болит, – пожаловалась Дэнди. – А этот клятый Дэвид заставляет нас работать, работать и работать.

Джек раздраженно кивнул в знак согласия.

– А еще я с голоду умираю, – сказал он. – Мэрри, мы пойдем поедим, а потом к тебе вернемся. Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, – ответила я, благодарно улыбнувшись. – Я полежу, погляжу на огонь. Спасибо, что растопил очаг, Джек.

Он склонился и взъерошил мне волосы, так что кудри встали дыбом.

– Да не за что, маленький мой игрок, – сказал он. – Скоро будем.

Они спустились по лестнице в конюшню. Я слышала, как Дэнди застонала, когда ей пришлось опускать крышку люка натруженными руками, слышала их голоса, когда они шли через двор к двери в дом. Потом услышала, как открылась и закрылась дверь кухни, и стало тихо.

Тихо – только потрескивал огонь да иногда шевелился в деннике под моей комнатой Море. Я смотрела, как растут и опадают на стене возле меня тени. Я никогда раньше не видела огня в спальне, никогда не лежала в темноте, чувствуя на лице жаркое сияние и видя его яркое тепло сквозь закрытые веки. Мне было так уютно, так спокойно и надежно. Роберт Гауер сказал: ему жаль, что у него таких, как я, не дюжина. Сказал, что я его порадовала больше, чем кто-либо другой. Я позволила ему взять себя за руку и не почувствовала тяжелого тоскливого покалывания отвращения, когда он меня коснулся. Я позволила Джеку потрепать себя по голове, и мне понравилась эта беззаботная ласка. Я смотрела на огонь, который Джек для меня разжег, в комнате, которую приготовил для меня Роберт, и в кои-то веки чувствовала, что обо мне кто-то заботится. Уснула я с улыбкой. А когда Джек и Дэнди пришли меня проведать, я спала, вытянув руку и раскрыв ладонь, словно тянулась к кому-то, ничего не боясь. Они добавили в огонь полено и на цыпочках вышли.

В ту ночь мне не снились сны, и проспала я допоздна.

Роберт велел Дэнди меня не будить, и я не шевельнулась до самого завтрака. Я спустилась в кухню и призналась миссис Гривз, что потеряла шляпку, когда добывала для хозяина состояние. Она уже обо всем знала и улыбнулась, сказав, что это ерунда.

С платьем и передником дело обстояло серьезнее. Передник был навеки запачкан кровью и пятнами от травы, серое платье тоже было грязным. Я весело поглядела на них, когда миссис Гривз выудила их из котла и неодобрительно зацокала языком среди пара.

– Ну, значит, буду все время ходить в бриджах, – сказала я.

Миссис Гривз обернулась ко мне с улыбкой.

– Если б ты знала, какая ты в них миленькая, ты бы в жизни их не надела, – сказала она. – Думаешь, оденешься мальчиком и ни один парень тебя не заметит? Может, так оно и было, когда ты была малышкой, да еще хоть этим летом; а теперь на тебя оборачиваться станут, даже если ты мешок наденешь и веревкой подпояшешься. А в этих бриджах и беленькой рубашечке ты просто картинка.

Я зарделась от неловкости. Потом подняла на миссис Гривз глаза. Она все еще улыбалась.

– Бояться тут нечего, Меридон, – ласково сказала она. – Ты, наверное, девочкой всякое видела, но если мужчина полюбит женщину, то оно порой и хорошо. Так хорошо!

Она тихонько вздохнула, опустила ком мокрой одежды обратно в котел и снова поставила его на огонь.

– Не в одних потаскухах под изгородями да в танцах за пенни тут дело, – сказала миссис Гривз, поворачиваясь ко мне и начиная накрывать стол для завтрака. – Если мужчина тебя по-настоящему любит, он тебя так окружит любовью, что чувствуешь себя самой драгоценной женщиной в мире. С

овно вечно сидишь у огня, поев досыта, и ничего тебе не страшно.

Я ничего не ответила.

Я вспомнила, как Роберт Гауер согревал мою руку своей, пока мы ехали домой. Вспомнила, как склонила ему голову на плечо во сне. Впервые в своей голодной и холодной жизни я подумала, что могу понять, как можно желать, чтобы мужчина к тебе прикоснулся.

– Завтрак, – неожиданно деловитым тоном произнесла миссис Гривз. – Беги, позови всех, Мэрри.

Они занимались в амбаре. Дэвид, Джек и Дэнди – и Роберт за ними наблюдал, сжимая в зубах незажженную трубку. Дэнди раскачивалась на учебной трапеции, и я заметила, что за тот жалкий день, что меня не было с ними, она научилась подстраиваться под ритм качелей. Дэвид отсчитывал для нее время, но она все чаще и чаще сама опускала ноги точно в нужный момент, и качели поднимались, набирали высоту, вместо того чтобы замедляться и останавливаться, как в первый день.

Они радостно вернулись в дом завтракать. Дэвид ахнул, увидев мой подбитый глаз, но тот уже достаточно раскрылся, чтобы я видела все вокруг четко, да и тычков я в детстве получала столько, что несколько синяков меня смутить не могли.

– Когда мы были мелкие, я, по-моему, и не видела Мэрри без синяков под глазами, – сказала Дэнди, намазывая домашнее масло миссис Гривз на ломоть свежевыпеченного хлеба. – Она вечно падала с лошадей, а нет, так па захочет дать ей подзатыльник и промахнется. Мы и не знали, что у нее глаза зеленые, пока ей не исполнилось двенадцать!

Дэвид посмотрел на меня так, словно не знал: рассмеяться или посочувствовать.

– Да кому какое дело, – сказала я.

То была давно прошедшая боль, я не хотела позволять боли и невзгодам детства бросить тень на свою нынешнюю жизнь. Не сейчас, когда я чувствовала, что открываюсь, как клейкая каштановая почка в апреле.

– Сможешь сегодня заниматься или слишком болит? – спросил меня Дэвид.

– Попробую, – ответила я. – Кости целы, я просто набила синяков. Думаю, работать смогу.

Роберт отодвинул чистую тарелку.

– Если начнет стучать в лице или заболит голова, тут же остановись, – сказал он.

Дэнди и Джек взглянули на него с удивлением. Миссис Гривз, стоявшая у плиты, промолчала и не повернула головы.

– Я видел, какие неприятные последствия бывают, если ушибешься головой, – сказал Роберт Дэвиду, и тот кивнул. – Если покажется, что она сонная или ей больно, отправьте ее к миссис Гривз.

Миссис Гривз повернулась от плиты и вытерла руки о рабочий передник. Лицо ее было непроницаемо.

– Если Меридон придет больная, вы уж о ней позаботьтесь, мэм, – сказал ей Роберт. – Уложите на диван в гостиной, где сможете за ней присмотреть.

Миссис Гривз кивнула. Дэнди замерла, не донеся до рта кусок хлеба.

– Меридон – в гостиную? – бесцеремонно спросила Дэнди.

Лицо Роберта раздраженно дернулось.

– А почему нет? – внезапно спросил он. – Единственное, почему вы, девочки, живете на конюшенном дворе, это потому, что, как я подумал, вам понравится быть самим себе хозяйками, да и за лошадьми так ходить легче. А так вас всегда ждут в доме, да, и в гостиной тоже, если пожелаете.

Я покраснела от дерзости Дэнди и от взгляда Джека, открывшего в изумлении рот.

– Какая разница, – решительно сказала я. – Я достаточно здорова, чтобы работать, и отдых мне не понадобится. Как бы то ни было, в гостиной я сидеть не хочу.

Роберт отодвинул стул, и тот скрипнул по выложенному камнем полу.

– Столько шума попусту, – сердито сказал он и вышел из кухни.

Дэвид тоже поднялся.

– Полчаса отдыхаем, – сказал он нам троим. – Хочу взглянуть на твоего знаменитого коня, Меридон.

На это я улыбнулась и повела их всех, в том числе и миссис Гривз, на конюшенный двор, посмотреть на моего коня, на моего собственного коня, при свете дня.

Он был прекрасен. При дневном свете, на знакомом конюшенном дворе он был еще прекраснее, чем я помнила. Шея у него высоко изгибалась, словно в нем была примесь арабской крови. Масти он был темно-серой, с оловянным отливом на задних ногах. Грива и хвост были чистейшего белого цвета с серебром, а по серой морде шла светлая проточина, едва заметная. На всех четырех длинных ногах были белые чулки. Услышав мои шаги, он заржал и вышел из конюшни в одном недоуздке так кротко, словно в жизни не сбросил ни одного седока и не перекатился, давя его спиной. Он вскинул голову и отпрянул, увидев остальных, и я велела:

– Отойдите, особенно вы, Джек и Дэвид. Он не любит мужчин!

– Тогда Меридон он подойдет, – сказала Дэнди Джеку, и тот, улыбнувшись, кивнул.

Море стоял довольно спокойно, и я взялась за верхний ремень недоуздка, погладила коня по шее и прошептала, чтобы он стоял смирно и не пугался, потому что никто его больше не обидит и не станет на него кричать. Я услышала, что шепчу ему ласковые слова с любовью, говорю, какой он красивый – самый красивый конь на свете! И что он должен остаться со мной навсегда. Что я выиграла его, когда Роберт побился об заклад, но на самом деле мы просто нашли друг друга и больше не расстанемся. Потом я

овела его по дорожке вдоль сада на луг и развернула, чтобы другие посмотрели.

– Тебя нужно будет отпускать, чтобы ты с ним занималась, – криво улыбнулся Дэвид, глядя на мое восторженное лицо, когда Море вытянул длинную шею и гордой длинной рысью пошел вокруг луга.

– Роберт так и так хотел, чтобы я работала с другими лошадьми, – сказала я. – Я и не должна была совсем переходить к вам в обучение.

Дэвид кивнул.

– И ты начала копить сбережения, – заметил он. – Ты еще будешь леди, Меридон.

Я готова была улыбнуться и отшутиться, когда вдруг вспомнила цыганку на углу в Солсбери, как раз перед тем, как впервые увидела Море, до пари, до того, как села на коня и упала. Она сказала, что у меня будет дом, свой господский дом. Сказала, что моя мать и ее мать приведут меня домой и что я там буду дома куда больше, чем любая из них. Я действительно стану леди, выбьюсь в господа. Дэвид увидел мое отсутствующее лицо и тронул меня за плечо. Я не отшатнулась от его прикосновения.

– Пенни бы дал, чтобы узнать, о чем ты думаешь, – сказал он.

– Я вас не стану грабить, – тут же ответила я. – Ни о чем таком, чем стоило бы поделиться, я не думала.

– Тогда я прерву твои мысли кое-какой работой, – быстро сказал он и повысил голос, чтобы остальные его тоже услышали. – Идемте, вы, двое! Бегом до амбара, чтобы разогреться. Раз, два, три, пошли!

То, что мы делали в тот день, повторялось каждый день до конца недели, а потом и на следующей. Мы работали, бегали, упражнялись, подтягивались на перекладине, отжимались от пола на руках. Каждый день мы становились сильнее, могли пробежать больше, сделать больше упражнений. Каждый день боль становилась чуть слабее. Я поняла, как раскачиваться на учебной трапеции: поднимать ее все выше и выше, пока это не становилось похоже на полет. Когда качели поднимались, во мне росло и обрывалось пугающее чувство, но я научилась едва ли не наслаждаться внезапными резкими спусками, когда воздух взвивал волосы, а мышцы срабатывали, заставляя трапецию двигаться, наращивать скорость. Каждый день – хотя несколько дней я этого не замечала, честно – Дэвид слегка поднимал перекладину, так что она повисала все выше и выше от пола, пока забраться на нее не стало возможно только по лестнице, шедшей вдоль стены амбара, чтобы потом прыгнуть, держась за перекладину.

А однажды, на третьей неделе, пока Дэнди и Джек упражнялись на высокой трапеции под потолком амбара, Дэвид позвал меня, занимавшуюся на учебной трапеции, вниз.

Я соскочила на землю и выжидающе посмотрела на него. Теперь я почти не задыхалась.

– Я хочу, чтобы ты сегодня попробовала забраться по лестнице, – мягко сказал Дэвид. – Не качаться, если не захочешь, нет, Меридон. Я обещал, что не стану тебя заставлять, и я сдержу слово. Но ты должна понять, что больше не боишься высоты – теперь, когда ты так уверенно работаешь на учебной трапеции. К тому же, когда висишь на трапеции, до сетки столько же, сколько у тебя теперь до пола. И это так же безопасно, Меридон. Бояться нечего.

Я перевела взгляд с его убедительных голубых глаз на площадку, закрепленную у потолка амбара, на Дэнди, уверенно раскачивавшуюся на трапеции. Они с Джеком отрабатывали трюки с сеткой. Пока я смотрела на них, не зная, смогу ли забраться по лестнице на неустойчивую площадку, Дэнди спрыгнула с нее, держась за перекладину, а потом полетела, свернувшись клубком. Она сделала сальто, упала спиной на сетку и, улыбаясь, подскочила вверх.

– Я попробую, – сказала я, сделав глубокий вдох. – Хотя бы заберусь наверх.

– Умница, – тепло отозвался Дэвид.

Он похлопал меня по спине и позвал Дэнди.

– Полезешь по лестнице следом за сестрой. Она собирается посмотреть, что видно сверху.

Джеку он щелкнул пальцами.

– А ты спускайся, – сказал он. – Незачем всех троих наверху держать.

Я знала, как забираться по лестнице, – с пятки на носок, с пятки на носок, – и знала, как толкаться ногами, не пытаясь подтянуться на руках.

Веревочная лестница закачалась, когда я начала подниматься, и я прикусила язык от испуга.

Я боялась шагнуть с лестницы на площадку. То был лишь крохотный кусок дерева с двумя торчащими шестами, чтобы держаться. Шириной она была всего в половину моей ступни, и мои босые пальцы загибались за ее край, словно я ими хваталась, как мартышка, танцующая на палке. На полусогнутых ногах я пыталась удержать равновесие. Живот у меня свело, от страха мне захотелось писать. Держаться было не за что – не было ничего прочного, ничего надежного. Я тихо всхлипнула.

Дэнди, поднимавшаяся за мной по лестнице, услышала.

– Хочешь спуститься? – спросила она. – Я тебя провожу.

Теперь я скрючилась на площадке, слегка склонившись вправо, и обеими руками держалась за левый шест. Я взглянула на качающуюся лестницу, где ждала Дэнди, и поняла, что боюсь ее не меньше, чем трапеции.

– Я боюсь, – сказала я.

От страха у меня сжалось горло, я едва могла говорить. В животе стучало от ужаса, колени были согнуты, как у старой дамы с ревматизмом. Выпрямиться я

не могла.

– Плохо? – крикнул снизу Дэвид.

Я не посмела кивнуть, боясь, что от этого закачается площадка. Дэнди ждала на лестнице.

– Хочешь спуститься по лестнице? – крикнул Дэвид.

Я открыла рот, собираясь сказать, что не осмелюсь слезть. Не осмелюсь раскачаться. У меня пропал голос. Я смогла только квакнуть, как испуганная лягушка.

– Слезай оттуда, – сказала Дэнди, не обращая внимания на мой ужас. – Хватай трапецию, качнись и прыгай в сетку, Меридон. Так быстрее всего. И больше не придется подниматься.

Я не могла повернуть голову и посмотреть на Дэнди. Я оцепенела от страха. Одним ловким движением Дэнди оказалась рядом со мной на площадке и сняла с крюка трапецию. Подтянула ее ко мне, взяла меня за руку и оторвала ее от шеста. Я схватилась за перекладину трапеции, словно она могла меня спасти. От ее веса меня подтащило к краю площадки, и я ахнула от страха. Она тянула меня прочь. Я не знала, что она будет так тянуть. Я не знала, упаду или удержусь. Сил подтянуть перекладину назад у меня не было, а кулак был сжат так крепко, что я не могла отпустить трапецию и дать ей улететь прочь.

Быстро оказавшись у меня за спиной, Дэнди грубо оторвала мою левую руку от опорного шеста. Вес трапеции тут же потащил меня вперед с площадки, в пустоту, в бездну. Я в панике схватилась за перекладину свободной рукой, как утопающий в отчаянии хватается за соломинку. Стиснув ее, я закричала, прося помощи, улетая в зияющую черную пропасть в слепящем тумане ужаса.

Это походило на падение во сне, в одном из тех чудовищных кошмаров, когда кажется, что падаешь и падаешь вечно, которые так невыносимо страшны, что просыпаешься с криком. Я летела вниз, вцепившись в трапецию, а потом почувствовала, как движение замедляется, когда перекладина прошла нижнюю точку и стала подниматься. Потом я упала спиной вперед, что было еще хуже, меня качнуло к площадке, и я завизжала от ужаса, думая, что сейчас врежусь в площадку и собью с нее Дэнди.

– Все хорошо! – услышала я ее голос, близко, за своей спиной. – Просто качайся, Мэрри! Как на учебной трапеции.

Бурая смоленая сетка встала у меня перед глазами, когда я качнулась вниз, потом пропала, когда трапеция пошла в гору. Я висела, как связка фазанов в кладовой. Но внутри обмякшего беспомощного тела я рыдала от ужаса.

Еще три раза трапеция качнулась вперед и назад, со мной, белой куклой болтавшейся под перекладиной. Потом она стала замедляться, замедляться и, наконец, остановилась – я неподвижно повисла над страховочной сеткой.

– Отпускай, – крикнул Дэвид. – Теперь ты в безопасности, Меридон. Падай в сетку. Подними ноги, когда будешь падать, и мягко приземляйся на спину. Просто отпусти перекладину, Меридон.

Я застыла. Руки мои были крепко стиснуты на перекладине. Я посмотрела вниз, увидела между своими ступнями сетку, а под ней белое мерцание опилок. Безопасность, твердая земля. Я велела себе отпустить перекладину.

Бесполезно. Я словно забыла, как раскрывать ладони, как разжимать пальцы. Я цеплялась за перекладину так, словно она одна могла спасти меня от падения головой в пропасть.

– Отпускай! – крикнул Дэвид, и голос его прозвучал строже. – Меридон! Слушай меня! Просто отпусти перекладину, и будешь внизу!

Я посмотрела на него, и он увидел немой ужас на моем лице. Он подошел к стойке, на которой обычно стоит, широко расставив ноги, ловец, готовый поймать летящего и бросить его обратно на трапецию. Дэвид быстро забрался по лестнице Джека, пока не оказался со мной на одном уровне. Но он был слишком далеко, чтобы до меня дотянуться.

– Давай, девочка, – сказал он.

Голос его был мягким и теплым от валлийского акцента.

– Просто отпусти руки, и мягко упадешь на сетку, и мы все пойдем отдыхать. Ты сегодня утром хорошо потрудилась, в самый раз пообедать.

Я почувствовала, как на глазах выступают слезы, потом они побежали по моим щекам, но я не заплакала вслух. Голос Дэвида стал еще теплее.

– Давай, Мэрри, – ласково сказал он. – Подними чуть-чуть ножки, откинься, и окажешься внизу так уютно, словно в постели лежишь. Ты сто раз видела, как Дэнди это делает. Просто подними ноги и отпусти перекладину.

Я открыла рот, но голос так и не появился. Глубоко вдохнула, и перенапряженные мышцы спины задрожали. Я крепче сжала пальцы, боясь упасть.

– Я… не могу, – сказала я.

– Еще как можешь, – тут же ответил Дэвид. – Ничего в мире проще нет, малышка Мэрри. Подними ноги ко мне, зажмурься и ни о чем не думай. И через мгновение будешь внизу.

Я послушалась, как могла – насколько могла. Сделала, как он велел. Подняла ноги, чтобы, падая, попасть спиной на сетку. Зажмурилась. Глубоко вдохнула.

И ничего. Пальцы держали крепко, как дверная щеколда. Я не могла их выпрямить. Я цеплялась, как обезьянка за материнскую спину, в чистейшем животном ужасе. Отпустить я не могла.

И не отпустила.

Я висела несколько минут, пока Дэвид нежно со мной говорил, наставлял, упрашивал. Пока Дэнди не залезла на его лестницу, не улыбнулась и не попросила отпустить руки и с

уститься к ней. Улыбка у нее была натянутая, я заметила в ее глазах страх и, сама того не желая, крепче сжала пальцы.

По щекам у меня лились слезы, я разрывалась между желанием, чтобы этот кошмар закончился и я снова оказалась на земле, и слепым беспомощным ужасом, так сомкнувшим мои пальцы, что я не могла их отпустить.

– Меридон, пожалуйста! – сказал Джек, стоя внизу. – Ты же такая смелая, Меридон! Пожалуйста, сделай, что велит Дэвид!

Сведенные мышцы моего горла с усилием расступились.

– Я… не могу, – прошептала я.

Дэвид снова забрался на стойку ловца.

– Меридон, – тихо сказал он. – Хватка твоя скоро ослабнет, и ты упадешь. Это неизбежно. Когда почувствуешь, что падаешь, подними ноги, чтобы вес распределился назад. Тогда упадешь на спину. Если упадешь прямо, будет немножко больно. Я хочу, чтобы ты приземлилась мягко. Когда почувствуешь, что пальцы соскальзывают, подними ноги.

Я слышала его. Но я не могла его послушаться. Я чувствовала лишь тянущую непрерывную боль в спине, плечах, руках и груди. Казалось, кости мои вытягивают из суставов. Руки у меня были как когти. Я не могла ослабить их хватку. Но хотя я сжимала их все сильнее и сильнее, они начинали ослабевать и соскальзывать.

– Нет! – заскулила я.

– Ноги вверх! – крикнул Дэвид.

Но я в панике не услышала его. Мои ногти царапнули перекладину, руки схватили воздух. Я кинжалом упала на землю, вперед ногами, прямо в сетку.

Меня тут же подбросило. Сетка была натянута туго, чтобы поймать Дэнди, мягко падавшую на спину, а не меня, нырнувшую солдатиком. Мои ноги сложились, колени ударили меня в лицо, живот свело, и сетка снова подбросила меня, и я упала, беспомощная, как птенец, вывалившийся из гнезда, обратно, навстречу безжалостному удару. Меня подбрасывало четыре или пять раз, я ничего не могла сделать, а потом, в последний раз, страх и потрясение стали невыносимы, и у меня перед глазами все померкло.

10

Очнулась я в постели.

Не в своей постели, а в хорошенькой беленой комнате в задней части изысканного дома Роберта Гауера. Когда у меня задрожали веки, я услышала голос Роберта, глухо шептавший, что я в безопасности, в его доме. Он знал, что я не могу сама открыть глаза и посмотреть.

Я была слепа, как крот.

Роберт Гауер сидел со мной. Он сразу отослал Джека и Дэнди обратно к работе, едва они занесли меня в гостиную, и Уильям галопом поскакал в Солсбери за хирургом. Роберт решил не доверяться уарминстерскому цирюльнику. Дэнди обругала его и сказала, что не оставит меня, но Роберт вытолкал ее из комнаты и сказал, что она может прийти посидеть со мной, но не раньше чем раскачается на высокой трапеции и выполнит все трюки, которые выучила.

Я хотела крикнуть, что Дэнди нельзя подниматься, что это слишком страшно, слишком высоко, особенно для моей любимой сестры. Но горло мое корежило от боли, и единственным звуком, который я смогла издать, стал беспомощный хриплый всхлип, а из моих распухших глаз потекли горячие слезы, от которых щипало ободранные щеки.

– Это для ее же блага, – тихо сказал Роберт.

По голосу я слышала, что он стоит возле меня.

– Ей нужно сразу же подняться, а то она станет думать про твое падение и потеряет настрой, Меридон. Я с ней не жесток, и с тобой тоже. Дэвид тоже так сказал.

Я бы кивнула, но, казалось, все сухожилия моей шеи были выдраны с корнем. Я молча лежала в слепой тьме, чувствуя, как диван подо мной качается и дергается, потому что снова теряла сознание.

«Кто присмотрит за Дэнди, когда я умру?» – подумала я, когда мир уплывал прочь.

Она вернулась, когда приехал хирург, но так плакала, что не могла ему помочь; горькие слезы лились рекой, пока она смывала с моего лица кровь тряпочкой, которая жгла огнем. Лежа в своей одинокой темноте, я пожалела Дэнди и прошептала:

– Дэнди, я умру?

Не кто иной, как Роберт Гауер, нежно держал меня, пока ученый человек ощупывал мою горевшую шею. Руки у него были ласковые, я понимала, что он старается не делать мне больно. Но моя шея, плечи, горло и даже кожа головы пылали от боли. Именно Роберт Гауер уложил меня обратно на подушку и расстегнул мне рубашку, чтобы врач ощупал мои ребра. Каждое прикосновение походило на клеймо раскаленным железом, но я не кричала. Не смелость была тому причиной. Горло у меня так свело, что я не могла издать ни звука.

– Плохо, – сказал наконец хирург. – Нос сломан, контузия, сотрясение мозга, растяжение шеи, плечо вывихнуто, ребро сломано.

– Она поправится? – спросил Роберт.

– Пролежит не меньше месяца, – ответил хирург. – Если только у нее не начнется горячка или лихорадка от потрясения. Но она, похоже, крепкая, должна выжить. Сейчас вправлю ей плечо.

Он наклонился ко мне, в болезненной тьме я почувствовала его дыхание на своей щеке.

– Мне придется вывернуть вам руку, чтобы она вошла обратно в сустав, мисс. Будет больно, но когда закончим, станет легче.

Я не могла сказать ни «да», ни «нет». Если бы могла говорить – умоляла бы его оставить меня в покое.

– Ты лучше выйди, Дэ

ди, – сказал Роберт.

Я была рада, что он о ней подумал.

Напряженно прислушавшись, я услышала ее шаги к двери и щелчок замка. Хирург взял меня за руку, кулак мой был сжат от боли, а Роберт взял меня за ноющие плечи. Вдвоем они резко, с силой вывернули меня, и от боли я закричала, а потом меня поглотила темнота, и все снова пропало.

Придя в себя в следующий раз, я уже знала, где я. Глаза по-прежнему были заплывшими от синяков, но я почувствовала запах лаванды от простыней и ощутила, как светло в комнате, даже сквозь опухшие веки. Я слышала, как в саду поет свою танцующую песенку одинокая малиновка.

Боль немного утихла. Плечу было лучше, как и обещал хирург. На глазах лежало что-то влажное и прохладное. Голова болела, словно в нее били, как в барабан; но среди этой боли я улыбнулась. Я была жива.

Я в самом деле думала, что умру. И все-таки – вот она я, лежу под душистыми льняными простынями, на закрытых веках играет зимнее солнце. Жива – могу заботиться о Дэнди, беречь ее! Могу чувствовать чистый аромат лаванды. Я ощутила, как мое разбитое лицо расплывается в улыбке.

– Уж не знаю, чему ты улыбаешься, – сердито произнес Роберт Гауер, сидевший где-то у моего изголовья.

Он держался так тихо, что я была уверена, будто в комнате одна.

– Я жива, – сказала я.

Голос у меня был хриплым и надтреснутым, но я хотя бы могла говорить.

– Жива, – сказал Роберт. – Ты самый везучий котенок из тех, что не утопли, Меридон. Я думал, ты мертвая, когда увидел, как Дэвид заносит тебя в кухню, а ты вся в крови, и рука у тебя висит, как сломанная. Миссис Гривз визжит, Дэнди плачет и орет на Дэвида. Дэвид себя проклинает, и нас заодно, что не послушали тебя! Чертов кошмар, а теперь ты лежишь тут, и вид у тебя, словно фургоном переехало, а сама улыбаешься, будто счастлива.

На это я улыбнулась чуть шире, но улыбка тут же пропала, когда у меня заболела шея.

– Я счастлива, – хрипло сказала я. – С Дэнди все хорошо?

Роберт нетерпеливо цокнул языком.

– Да, – сказал он. – Сидит в кухне, обедает. Я сказал, что побуду с тобой, пока они едят.

Я ничего не сказала, и мы несколько долгих минут молчали, пока в саду пела малиновка, а на моих веках сгущались тени.

Потом я почувствовала легкое прикосновение, словно перо малиновки коснулось моих сжатых пальцев.

– Прости меня, Меридон, – тихо произнес Роберт. – Я бы ни за что не причинил тебе зла. Нам всем так жаль, что ты полезла наверх. Больше не надо, никогда. Я завтра возьму девчонку из работного дома и начну ее учить. А ты оставайся с лошадьми.

Тут я зажмурилась и начала уплывать в сон, где не болели бы мои синяки, а запах лаванды мог навеять сны о Доле. Я услышала, словно издалека, как Роберт прошептал:

– Доброй ночи, моя храбрая малышка Мэрри.

А потом я почувствовала – но мне, наверное, показалось – легкое, как перышко, прикосновение губ к моему стиснутому кулаку.

Он сдержал слово: Дэвид и Дэнди рассказали мне, что девушка из работного дома начала заниматься на следующий же день. Ее выбрали, потому что она работала на ферме в краю хлеборобов – из-за того, что она всю жизнь скирдовала снопы, мышцы рук и живота у нее были крепкими. Дэвид еще сказал (а Дэнди, что характерно, нет), что она замечательно смотрится на верхней площадке. Волосы у нее были длинные и светлые, она распускала их, и они струились за ее спиной. Высоты она не боялась, попусту не тревожилась и, несмотря на то что начала на месяц позже остальных, за несколько недель научилась качаться на высокой трапеции и исполнять простые трюки, падая на сетку.

Хирург велел мне отдыхать, и я радовалась, что могу спокойно полежать. Лицо у меня было чудовищное. Оба глаза заплыли от синяков, они так отекли, что первые три-четыре дня я ничего не видела. Колени, ударив меня по лицу, сломали мне нос, и он на всю жизнь остался слегка искривленным.

Прошло много дней, прежде чем я смогла перейти луг и посмотреть, как работают наши акробаты. По дороге я миновала лошадей, увидела на дальнем краю луга Море, чья шкура мерцала темно-серым. Роберт пообещал мне, что к коню никто не притронется, пока я болею. Он мог немного одичать, но у него точно не было свежих воспоминаний о дурном обращении. Его кормили с другими лошадьми, заводили под крышу, если ночь была холодная. Но других Роберт объезжал и учил новым трюкам, а Море оставляли на лугу.

Земля отвердела от мороза, похоже было, что к Рождеству пойдет снег. Мне было все равно. Па и Займа никогда не отмечали Рождество в нашем грязном фургончике, единственное, что я помнила об этом празднике – Дэнди в это время с большим успехом шарила по карманам, когда ходили ряженые, а еще время было удачным для того, чтобы продавать испорченным детям лошадей. День рождения у нас был вскоре после Рождества. В этом году нам должно было исполниться шестнадцать. Мы не помнили ни про Рождество, ни про наш день рождения – когда бы он ни был.

– Холодно, – сказал Роберт.

Он шел рядом, поддерживая меня под локоть, помогал перебраться через замерзшие кротовины

и пучки жесткой травы.

– Да, – отозвалась я. – Ты заведешь лошадей в конюшню на весь день, если пойдет снег?

– Нет, – ответил он. – Нельзя, чтобы они размякали. Придет время, будем давать представления круглый год. Я уже отказался от работы на рождественской ярмарке гусей под Батом. Если бы ты была здорова, я бы, по крайней мере, тебя и Джека туда отвез. В этом году работа ушла, но на будущий год прекратим разъезжать в октябре, будем работать в декабре и на крещенских ярмарках, а потом опять заляжем до Жирного вторника.

Он взглянул на амбар так, словно смотрел в будущее.

– Выведу на широкую дорогу полновесное представление. Открывать будут лошади, они же – работать первую половину, потом в антракте натянем сетку и соберем стойки. Если смогу найти амбар, будем давать и вечерние представления, при лампах.

Он посмотрел туда, где садилось за амбаром красное вечернее солнце.

– Все больше мест работает круглый год, – мечтательно произнес он. – Строят такой зал, с ареной в середине, а за ней – сцена для пения и танцев. Несколько удачных лет в разъездах, и, может быть, я смогу построить свое заведение с оснасткой наверху и ареной внизу, и не нужно нам будет разъезжать по деревням и ярмаркам – зрители сами к нам будут приходить.

Я кивнула.

– У тебя, может, и получится, – сказала я с улыбкой, взглянув на его увлеченное лицо. – Может сработать. Если город достаточно большой, и много народа через него ездит, и есть богачи, которые могут приходить снова и снова. Может и выйти.

Он посмотрел на меня.

– Ты в меня веришь, – сказал он.

– Да, – просто ответила я. – Всегда верила.

Мы на какое-то время замолчали.

– А теперь, – сказал Роберт, – погляди, как там твоя сестра!

Он распахнул дверь амбара, и мы вошли. Темнело, акробаты исполняли последние на сегодня трюки, прежде чем прекратить работу. Девушка из работного дома, Кейти, стояла на лестнице. Дэнди была на площадке. Джек, широко расставив ноги, ждал на стойке ловца.

Увидев Дэнди так высоко, такую маленькую, я сглотнула – во рту у меня пересохло.

– Так! – крикнул Дэвид.

Он стоял на земле под лестницей, по которой взбирались летуны.

– Последний на сегодня трюк, и – у нас есть зрители, так что давайте покажем, на что мы способны! Дэнди! Повторим номер.

Дэнди взобралась еще на пару ступеней по лесенке над площадкой, чтобы встать выше, и обеими руками взялась за трапецию. Джек проверил пряжки, державшие на его талии толстый кожаный пояс, и потер руки, нахмурившись и глядя вверх. Я едва его видела. Я смотрела на Дэнди, как полевая мышь смотрит на кружащего над ней ястреба. Я видела, что Дэнди улыбается. Видела, что она вполне счастлива.

Я снова перевела взгляд на Джека. Он смотрел, как Дэнди раскачивается, пока она не подлетела так близко, что он, протянув руку, смог бы хлопнуть ее по ступне. Он слегка переступил, словно готовясь, потом крикнул:

– Прэт! Готов! – как учил его Дэвид.

Дэнди махнула ногами, качнулась чуть сильнее, Джек выкрикнул:

– Ап!

И Дэнди изо всех сил вытянула ноги в его сторону.

На мгновение она, казалось, неподвижно зависла в воздухе. Потом Джек протянул руки, и мы услышали твердый хлопок его ладоней по ее лодыжкам. В этот момент Дэнди отпустила трапецию и пролетела вниз головой, неся руки следом, между ногами Джека, в проем стойки, а Джек низко согнулся, держа ее.

Она взвилась над стойкой с другой стороны, затем Джек провел ее под собой, как раз когда трапеция качнулась обратно в их сторону. Потом, нахмурившись от усердия, Джек вывернул руки, и Дэнди развернулась, перекрутилась вокруг своей оси, летя в воздухе, и, оказавшись лицом к трапеции, вытянула руки и крепко ухватилась за перекладину, а Джек отпустил ее ноги. Дэнди взлетела ввысь, держась за трапецию, и вернулась на площадку. Кейти, стоя наверху, поймала ее за талию и помогла взобраться на помост. Дэнди обернулась, крикнула самой себе: «Браво!» – а мы с Робертом невольно захлопали.

– Молодец! – выкрикнул Роберт. – Отлично, Дэнди! Молодец, Джек, и Дэвид молодец! Великолепно! А что у вас еще в запасе?

Они снова приготовились. Дэнди раскачалась, потом завела ноги назад и зацепилась ими за трапецию. Джек, глядя на нее, выкрикнул: «Прэт!» – давая Дэнди знать, что он готов поймать ее на следующем взмахе. Потом мы услышали, как он крикнул: «Ап!» На этот раз Дэнди нужно было тянуться дальше, и на мгновение надежный захват ее ног почти разомкнулся, прежде чем мы услышали хлопок ладоней Джека на ее запястьях. Он провел ее вперед, потом назад, и Дэнди вылетела из его рук, совершив плавное красивое сальто перед тем, как упасть на сетку.

Я жалела, что у меня так по-дурацки вышло с лестницей и высотой и что я не могу быть рядом с Дэнди. Я бы хотела быть с ней рядом, когда она раскачивалась. Хотела бы, чтобы я, а не кто-то, ловил ее за тонкую талию и втаскивал на площадку. Я бы хотела помогать ей возвращаться на площадку после головокружительного падения.

– А что умеет Кейти? – спросил Дэвида Роберт.

– Ее пока не ловят, – о

озвался Дэвид. – Пока она исполняет трюк, и они с Джеком только касаются друг друга, чтобы понять, где кто. Работать трюк до конца она пока не готова.

Роберт кивнул, и мы посмотрели, как Кейти пролетает под потолком, и Джек хлопает ее по лодыжкам со звуком, эхом отдававшимся в морозном воздухе, а потом она упала в сетку, поджав ноги, на спину.

– Хорошо, – сказал Роберт.

Он взял Дэвида за плечо и вывел из амбара, остановившись только залить печку.

Кейти выбралась из сетки и улыбнулась мне. Мы уже встречались – Дэнди приводила ее в гостевую спальню, когда она начала работать на Роберта, но мы почти не говорили.

– Отлично! – сказала я. – Ты меня намного обошла, а я целый месяц занималась.

– У меня хороший учитель, – ответила она с хитрой улыбочкой.

На мгновение я подумала, что она говорит о Дэвиде, но потом увидела, что она смотрит на Джека, который спускался по лестнице, перебирая руками и отводя ноги в сторону.

Кейти зачесала назад густые светлые волосы.

– Ты меня сегодня крепко хлопал, – сказала она Джеку.

Она по-дорсетски раскатисто выговаривала «р», голос ее звучал слегка дразняще.

– У меня все запястья красные.

Она вытянула к Джеку руки ладонями вверх, чтобы он поглядел на красные следы. Я покосилась на Дэнди. Та смотрела на Кейти так, словно видела ее в первый раз.

– Да чепуха, – нахально ответил Дэвид. – Привет, Мэрри. Уже ходишь?

– Гнусь плохо, – призналась я, – и пошатывает. Но чувствую себя лучше.

Джек улыбнулся с искренней теплотой.

– Я по тебе скучал, – прямо сказал он. – Хорошо, что ты снова здесь. Как тебе Дэнди?

Он привлек меня к себе и обнял за талию, чтобы поддержать, пока мы шли к двери. Я позволила ему провести меня по неровной земле, как и его отцу прежде. Я не вздрагивала от прикосновения Гауеров. И отцу, и сыну я научилась доверять. Прикосновение Джека к моей талии было теплым, я чувствовала его огрубевшую руку сквозь льняную рубашку.

Кейти возникла с другой стороны и взяла его под руку.

– Как тебе номер, Меридон? – спросила она. – Разве Джек не молодец? Я такая смелая делаюсь, когда он кричит, чтобы прыгала. Просто беру и прыгаю, когда скажет!

Я помедлила. Мне казалось, что за время моей болезни мир слегка сместился, и все теперь не на месте. Я поглядела мимо Джека, на Дэнди. Ее лицо тоже ничего не выражало.

– Все отлично, – просто сказала я. – Роберт был доволен.

– Роберт! – девушка из работного дома нарочито вскрикнула. – Я его зову мистер Гауер. Никогда не осмелюсь назвать его Робертом!

Она, казалось, теснее прильнула к Джеку.

– Я твоего отца всерьез уважаю, – заверила она его.

Джек обернулся ко мне и по-своему, медленно и лукаво, подмигнул.

– Так ты и должна, – сказал он. – Мэрри с моим отцом старые друзья. Он ей разрешил звать его по имени. И Дэнди. Все иначе, когда все вместе работают в разъездах.

– Дождаться не могу! – воскликнула она. – Не могу дождаться, когда выберусь из этой жуткой деревушки, где все на меня пялятся и пальцами тычут. Скорее бы уже каждый вечер давать представление, и чтобы мы с Дэнди были в хорошеньких коротких юбочках!

Я поглядела на Дэнди. Мне казалось, она будет в бешенстве. Я не ошиблась. Лицо у нее стало сосредоточенным, как бывало, когда на нее находили внезапные приступы ярости.

– Дэнди, – быстро сказала я, прежде чем она успела взорваться. – Дэнди, отведешь меня в кухню? Хочу присесть.

Джек остановился и хотел меня поднять, но я неизящно выставила локоть и оттолкнула Джека.

– Я пойду с Дэнди, – сказала я.

– Ладно, – беспечно произнесла Кейти. – А мы вдвоем проведаем лошадей, да, Джек?

Джек бросил на меня унылый ленивый взгляд и позволил ей развернуть себя и увести в сгущавшуюся тьму, к конюшне и сеновалу.

– Черт, вот же шлюха, – вполголоса сказала я Дэнди.

Ее черные глаза пылали.

– Это чертова сучонка! – сказала она. – Глаза ей выцарапаю, если попробует закрутить с Джеком!

– А чему ты удивляешься? – спросила я. – Она здесь целых три недели. Она ведь такая с самого начала была?

Дэнди от ярости толком не могла говорить.

– Нет, нет! – воскликнула она. – Думаешь, я бы позволила? С моим Джеком? Ни единого взгляда, ни шепотка! Только работала день и ночь на трапеции, училась раскачиваться. Даже не смотрела на него!

– А теперь-то чего? – озадаченно спросила я.

Дэнди зловеще сощурилась на яркие огни кухни, светившиеся над темнеющим садом.

– Из-за тебя, – сказала она вдруг. – Точно, из-за тебя. Она так раньше не делала. Думает, Джек по тебе сохнет. Он, когда спускался с лестницы, рисовался, чтобы тебе понравиться, и обнял тебя. Спрашивал про тебя каждый день, два раза ездил в Солсбери цветы тебе покупать, а еще раз – фрукты. И отец ему ничего не сказал, хотя он время тратил. Она, поди, думает, что он за тобой волочится, и пытается ядом брызгать.

Я задохнулась от изумления.

– Да она с ума сошла, – промямлила я. – Она что, не знает, что Роберт сделает, если кто из нас станет Джека обхаживать?

– Нет, – быстро сказала Дэнди. – Она

оберта толком и не видела. Он целыми днями лошадей учит, а мы работаем. Он ей не говорил, какие у него планы на Джека. Он с ней вообще почти не говорил.

Мы на мгновение застыли, молча глядя друг на друга, а потом неожиданно одновременно расхохотались.

– Ох, не надо! Не надо! – сказала я, держась за бока. – Ребра еще болят! Не смеши меня, Дэнди!

– Да он же из себя выйдет, когда узнает! – взвыла Дэнди. – Вот ей достанется! Вылетит обратно в работный дом! Какой бы там номер ни был!

Я перестала смеяться.

– Сурово, – сказала я. – Слишком дорогая цена за малость кокетства.

Лицо Дэнди окаменело.

– А кому какое дело? – спросила она. – Я ей не позволю на Джека вешаться. Если Джек с кем из нас и пойдет, то со мной. Я готова была холодность соблюдать, потому что отец его так велел, и ты меня уговаривала; но раз она так к нему жмется, будь я проклята, если позволю его увести!

– Дэнди, да ерунда это все, – поспешно сказала я. – Все, скорее всего, как ты и говорила: она пытается меня поддразнить, поставить на место. Она не знает, что мы за Джеком не бегаем. Что мы так работы лишимся. Я сегодня вернусь ночевать на конюшню. Тогда ей и скажу.

Дэнди упрямо откинула густые черные волосы.

– Лучше уж давай Роберту скажем, что она бегает за Джеком, и пусть возвращается туда, откуда явилась, – зло сказала она. – Мне не нравится, что она со мной в комнате живет. Не нравится, что она вешается на Джека. Я его первая увидела. И он меня увидел. Он меня приметил с того самого первого дня, Мэрри. У нас ничего не было, только чтобы его отцу угодить. Сама знаешь.

Я на мгновение задумалась. Вспомнила, как горячо смотрел на меня Джек, как спрашивал, вижу ли я его во сне. Вспомнила, как он смотрел на меня, когда я плавала, и как разозлился на мое безразличие.

– Он такая же кокетка, как и Кейти, – сказала я холодно. – Пойдет с любой девушкой, если она ему польстит, и засмотрится на любую, если та его к себе не подпустит. Я бы не удивилась, закрути он с ней.

Дэнди схватила меня за руку.

– Я серьезно, Мэрри, – поспешно сказала она. – Я его держала на расстоянии, потому что хотела посмотреть, как его отец себя поведет, а здесь все стало совсем по-другому. Я узнать хотела, можно ли изменить это чертово будущее, что Роберт ему уготовил. Но я его захотела, как только увидела. И до сих пор хочу.

Я отстранила ее от себя и внимательно на нее посмотрела. Я знала Дэнди, я наблюдала за ней и любила ее внимательно, как мать, и неустанно, как любовник. Я знала, что она не говорит всей правды. О чем она умолчала, так это о своей гордости и тщеславии. Она не могла вынести и мысли о том, что Джек пойдет на сеновал с хорошенькой светленькой нищенкой, хотя послушался отца и пальцем не притронулся к Дэнди за много искушающих месяцев. Дэнди была самой хорошенькой из всех, кого мы с нею знали, и одной мысли о том, что она спустится на второе место, было довольно, чтобы она взвилась.

– Ладно тебе, Дэнди, – попыталась я урезонить ее. – Я знаю, что он тебе нравится. Он милый парнишка. Тщеславный, как мартышка, но довольно милый. Но ты же знаешь, что на его счет думает Роберт; он для него хочет очень высокого взлета. Ты ничего не получишь, кроме поцелуев и возни. А ты можешь большего добиться. Когда станешь Мамзель Дэнди, будут вокруг тебя мужчины куда лучше Джека! Как говорит Роберт, не теряй голову, и замуж удачно выйдешь. Все лучше, чем поваляться в сене с парнем, чей отец тебя уничтожит, если застукает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/filippa-gregori/meridon-2/?lfrom=201227127) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить