Земные радости
Филиппа Грегори

Земные радости #1
Слава искусного садовника Джона Традесканта гремит по всей Англии семнадцатого века. Но бесценным слугой его делают не мастерство и безупречный вкус, а честность и верность своему господину. Будучи доверенным лицом сэра Роберта Сесила, советника короля Якова I, Традескант становится свидетелем того, как делается история, – от Порохового заговора до восхождения на престол короля Карла I и возрастающей враждебности между парламентом и двором.

Вскоре таланты садовника привлекают внимание самого могущественного человека в стране – герцога Бекингема. Он не похож ни на кого: эпатажный, бесшабашный, бесконечно обаятельный. Все, что представляло когда-то ценность для Традесканта – олицетворения английской порядочности и добродетели, – меркнет перед его преданностью герцогу, за которым он готов идти в огонь и в воду. Однако искренняя вера Джона в своего хозяина постепенно оборачивается разочарованием, и жестокие сомнения, терзающие этого удивительного человека – ботаника, собирателя редкостей, создателя настоящих садов Эдема, приводят к неожиданной развязке.

«Земные радости» – первая книга дилогии, посвященной семье Традескант.

Филиппа Грегори

Земные Радости

Philippa Gregory

Earthly Joys

Copyright © Philippa Gregory Ltd 1998

© Н. Наказнюк, перевод, 2010

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Апрель 1603 года

Эти бледно-желтые нарциссы были достойны самого короля. Тысячи головок со светлыми лепестками колыхались вместе с ветерком, легкие стебельки склонялись, подобно незрелому ячменю на поле под летним бризом. Они были рассыпаны среди травы, золотыми лужицами плескались вокруг стволов деревьев. Они напоминали дикие цветы, но на самом деле это Традескант посадил их и взлелеял. Он смотрел на нарциссы и улыбался, словно приветствовал друзей.

К нему неспешно подошел сэр Роберт Сесил. Хруст гравия выдавал его неровные шаги. Джон Традескант повернулся и снял шляпу.

– Хорошо смотрятся, – заметил его светлость. – Желтые, как испанское золото.

Традескант поклонился. Оба были невысокими, немногим выше пяти футов, возраст – чуть за тридцать, но у знатного дворянина Роберта была горбатая спина, а лицо изборождено морщинами – следами длительной жизни при дворе, исполненной осторожной осмотрительности, и болью, живущей в искореженном теле. За горбатую спину враги прозвали его карликом. При дворе, помешанном на моде и красоте, где облик значил все, а о человеке судили по внешнему виду и по поведению на охоте или в бою, Роберту Сесилу поначалу было тяжело: скособоченный, низкий, терзаемый болью. Рядом с ним садовник Джон, с загорелым лицом и сильной спиной, выглядел на десять лет моложе. Традескант знал свое место и терпеливо ждал, пока хозяин продолжит говорить. Проявлять инициативу было не по рангу.

– Какие-нибудь первые овощи? – спросил Сесил. – Спаржа? Я слышал, его величество любит спаржу.

– Слишком рано, милорд. Даже наш новый король не может и на оленей охотиться, и фрукты есть в один и тот же месяц. Для всего есть свой сезон. Я не могу заставить персики созреть весной.

Сэр Роберт улыбнулся:

– Ты разочаровываешь меня, Традескант. Я полагал, ты способен вырастить клубнику посередине зимы.

– Если только в теплице, милорд, с парочкой костров, а еще с фонарями и парнишкой, который бы поливал и ухаживал за ней… Тогда бы я доставил вам клубнику к Двенадцатой ночи [1 - Двенадцатая ночь рождественских праздников (5 января) – канун Богоявления, в западной традиции центральным содержанием праздника Богоявления является церковное сказание о поклонении Младенцу Иисусу языческих королей – магов Каспара, Мельхиора и Валтасара, пришедших с дарами в Вифлеем.]. – Садовник задумался на минутку и пробормотал себе под нос: – Все дело в свете. Для вызревания ей нужен солнечный свет. Достаточно ли будет свечей или даже фонарей?

Сесил смотрел на Джона с веселым изумлением. Традескант не позволял себе непочтительности в адрес хозяина, но забывал обо всем на свете ради растений. Вот и сейчас он замолчал, размышляя о садоводческой проблеме, и полностью позабыл о своем господине.

Человек, более заботящийся о чувстве собственного достоинства, выгнал бы слугу и за меньший проступок, однако Сесил ценил непосредственность Джона. Из всей свиты его светлость верил только садовнику и считал его честным. Остальные говорили Сесилу то, что он хотел услышать. Это было одним из минусов высокого положения и огромного богатства. А ведь единственная стоящая информация – это информация, данная без страха и пристрастия. Сведения, которые покупали шпионы, обычно были бесполезны. Только Джон Традескант, почти целиком сосредоточенный на саде, был слишком занят, чтобы лгать.

– Вряд ли это стоит твоих усилий, – сказал сэр Роберт. – Каждому овощу свое время.

– Ваше время как раз настало, – улыбнулся Джон. – Время собирать урожай.

Они разом повернулись

и направились к огромному дому, Традескант на шаг отставал от самого великого человека в королевстве; садовник был почтительно внимателен и все же постоянно поглядывал по сторонам. В саду были кое-какие дела, впрочем, как и всегда. Формированные деревья в аллее нужно было заново подвязать до начала лета, когда ранние летние ветки и прутики начнут расти и выйдут из-под контроля. Также требовалось перекопать огород, посадить в согретую весеннюю почву редис, лук-порей и простой лук, а широкие ручьи, диковину дворца Теобальдс, очистить от водорослей. Однако садовник шел за хозяином медленно, словно никуда не торопился, в молчании ожидая, пока тот пожелает продолжить беседу.

– Я все сделал правильно, – заявил сэр Роберт, то ли себе, то ли своему садовнику. – Старая королева умирала, и не было наследника с притязаниями столь же обоснованными, как у него. Никого, кто годился бы на роль правителя. Она даже имени Яков слышать не хотела. Если она появлялась в одном из своих дворцов, слова «король Яков Шотландский» произносились шепотом. Но все донесения, которые я получал о нем, утверждали, что он как раз сможет держать в руках оба королевства… Или даже объединить их. У него есть сыновья и дочь – не нужно больше беспокоиться о наследниках. Он хороший христианин, ни намека на католичество. У них в Шотландии воспитывают ревностных протестантов…

Затихнув, Сесил пристально вгляделся в свой величавый дворец, высившийся на крутом склоне, с которого открывалась Темза.

– Я не жалуюсь, – беспристрастно произнес он. – Я получил хорошее вознаграждение за свою работу. И это еще не все. Я стану бароном Эссенденом.

Сесил улыбнулся садовнику, и тот просиял.

– Рад за вас.

Сэр Роберт кивнул:

– Богатая награда за тяжелый труд. Иногда я сам себе казался вероломным предателем. Я посылал Якову письмо за письмом, объяснял ему, как делаются дела в нашей стране, готовил его в монархи. И все за спиной королевы. Да она велела бы отрубить мне голову, если б узнала! Назвала бы это изменой! До последнего дня она считала изменой даже упоминание его имени. Но его необходимо было подготовить…

Джон Традескант смотрел на хозяина с молчаливой симпатией. Сесил часто выходил в сад и искал своего садовника. Иногда они обсуждали парк вокруг дома и регулярные сады, сады фруктовые и парки вообще, а также сезонные посадки или новую планировку. Порой сэр Роберт говорил долго и опрометчиво, зная, что Традескант умеет хранить секреты, что он человек бесхитростный и полностью предан хозяину. В тот самый день, когда сэр Роберт передал в руки Джона сады Теобальдса, он снискал безусловную преданность своего садовника, как если бы тот пал на колени на плодородную землю и принес присягу на верность. Двадцатичетырехлетний парень должен был решить грандиозную задачу, но сэр Роберт сделал ставку на то, что Традескант справится. Тогда Сесил был совсем молодым человеком, отчаянно рвавшимся к тому, чтобы унаследовать место отца при дворе и чтобы более взрослые и могущественные признали его искусство и достоинства. Он рискнул с Традескантом, а потом королева рискнула с ним. И теперь, шесть лет спустя, и хозяин, и садовник в совершенстве владели каждый своим ремеслом – управлением государством и возделыванием садов. Традескант до мозга костей стал человеком сэра Роберта.

– Елизавета намеренно держала его в неведении, – рассуждал Сесил. – Понимала, что произойдет с двором, если она назовет Якова своим наследником. Все до единого сбежали бы от нее по Большой северной дороге прямиком в Эдинбург. И она умирала бы в одиночестве, ощущая себя просто уродливой старухой без родственников, без любовников и близких. Я обязан был сделать так, чтобы они до конца оставались в ее распоряжении, и при этом обучить Якова… даже на расстоянии. Обучить его управлять страной. Мне было известно, что королевство перейдет к нему.

– И теперь он умеет управлять? – поинтересовался Джон, попав в самую суть.

– Почему ты спрашиваешь? – насторожился сэр Роберт. – Ходят слухи, что не умеет?

– Я ничего такого не слышал. – Джон пожал плечами. – Но он ведь тоже не с неба упал. У него наверняка имеется свой собственный подход к тому, как надо действовать. Он взрослый человек, у него есть свое королевство. Я тут размышлял, будет ли он слушать ваши советы, особенно сейчас, когда сам сможет выбирать окружение. А ведь это так важно.

Садовник замолчал; Сесил смотрел на него в ожидании.

– Когда у тебя есть господин или король, – продолжил Джон, тщательно подбирая слова, – то необходима уверенность, что он все сделает правильно. Ведь это он решает, что делать тебе.

Традескант остановился, нагнулся и отщипнул маленькую желтую головку бакхариса.

– Когда служишь кому-то, то связан с этим человеком, – добавил садовник. – И пусть лучше хозяин будет разумным. Потому что если у него дела пойдут плохо, то и ты пропадешь вместе с ним. – Джон прервался, робко заглянул Сесилу в лицо и вымолвил: – Прошу прощения. Я вовсе не имел в виду, что король не знает, как правильно поступать.

думал о нас, о подданных.

Сэр Роберт прервал извинения одним взмахом руки с длинными пальцами. Они неторопливо пошли по широкой аллее через большой регулярный сад к открытой галерее дворца. Сад был разбит в старом стиле, его распланировали при отце сэра Роберта в духе холодной элегантности того времени. Вдоль дорожек из камней и разноцветного гравия тянулись самшитовые изгороди четко очерченного рисунка. Джон ничего не менял здесь с тех пор, как стал садовником. Лучше всего красота сада была видна сверху, из дворца. Лишь оттуда можно было в полной мере насладиться сложной геометрией подстриженных изгородей и камня. У Джона были грандиозные планы: переделать все согласно новой моде, сломать регулярные квадратные и прямоугольные клумбы и объединить их. Придать линиям изгибы. Внести вьющийся мотив, который бы длился и длился, и стал бы подобен змейке, свернувшейся в кольцо, или шарфу с витиеватыми узорами.

Джон собирался предложить свои идеи, когда хозяин не будет так занят государственными проблемами. Более того, у садовника существовал честолюбивый замысел пойти еще дальше, если удастся убедить сэра Роберта переделать регулярный сад по новой моде. Традескант мечтал убрать гравий с дорожек, засадить пустые пространства травами, цветами и кустарниками. Он хотел наблюдать, как четкие формы смягчаются и меняются с каждым днем, вместе с цветами и листвой, распускающейся и увядающей, вместе со свежей зеленью, которая затем бледнеет. В сердце садовника жило смутное, неосознанное ощущение того, что есть некое мертвое начало в жестком саду с каменными дорожками и клумбами из гравия, окаймленными самшитом. Традескант рисовал в воображении растения, переливающиеся через изгороди самшита, игравшие глубоким зеленым цветом, внутри которого бушует разноцветье дикой природы и плодородия. Такой образ навеяли картины сельской Англии, ее живые изгороди и обочины дорог. Джон замыслил привнести это богатство в сад, слегка его упорядочив.

– Я скучаю по Елизавете, – признался сэр Роберт.

Садовник вернулся к реальности. Он принадлежал хозяину всей душой, любил то, что любит он, думал как он и при необходимости без колебаний пошел бы за ним на смерть. Из головы Джона мгновенно испарились фиалки, клонящие синие головки, и маргаритки, укромно окруженные изгородями из шиповника в дымке первой весенней зелени.

– Она была великой королевой, – заметил он.

Лицо сэра Роберта просветлело.

– Воистину так. Всему, что я знаю об искусстве управлять государством, я обязан ей. На свете не было игрока умнее и хитрее. И в самом конце она все-таки назвала имя Якова. Выполнила свой долг, хоть и по-своему.

– Это вы назвали его, – сдержанно возразил Джон. – Я слышал, это вы огласили декларацию, в которой Яков провозглашался королем, пока все прочие метались между ним и другими наследниками, как мухи между спящими собаками.

– Да, у меня имелось кое-какое влияние, – согласился Сесил, лукаво и хитро улыбнувшись садовнику.

Двое мужчин достигли лестницы, что вела к первой террасе. Сэр Роберт оперся на крепкое плечо Джона, и тот привычно принял на себя легкий вес хозяина.

– Он не собьется с правильного пути, пока я руковожу им, – задумчиво сказал сэр Роберт. – Мы с тобой оба не будем в проигрыше. Требуется большое искусство, чтобы пережить переход власти от одного правителя к другому.

– Умоляю Тебя, Господи, не дай мне пережить этого короля, – улыбнулся Джон. – Я знал королеву, величайшую из всех, а теперь новый король. На мою долю достаточно.

Они поднялись по ступеням на первую террасу. Сэр Роберт снял руку с плеча Джона.

– Ну, ты еще молод! – воскликнул он. – Не сомневаюсь, что ты застанешь на троне сына короля Якова, принца Генриха.

– Будь благословенно благополучное престолонаследование, – отозвался Джон. – Независимо от того, застану я это или нет.

– Ты преданный человек, – ответил сэр Роберт. – Традескант, а ты никогда ни в чем не сомневаешься?

Садовник бросил быстрый взгляд на своего господина – проверить, не шутит ли он. Но тот был серьезен.

– Я выбрал себе хозяина, когда пришел к вам, – горячо произнес Джон. – И пообещал, что у вас не будет более преданного слуги. Я клялся в верности королеве, а теперь каждое воскресенье в церкви приношу клятву верности и ее наследнику. Нет никаких сомнений, я просто клянусь и иду до конца.

Сэр Роберт кивнул, как всегда успокоенный цельностью Традесканта, его прямотой и несгибаемостью.

– Вот она, старая добрая преданность, – отметил он тихо. – Цепочка от слуги к хозяину ведет к вершине королевства. Цепочка от самого последнего нищего к самому высокородному лорду, далее к королю, стоящему над ним, а затем – к Богу. Именно эта цепь крепко связывает всю страну.

– Мне нравится, когда люди занимают свои места, – подхватил рассуждения Традескант. – Это как в саду. Все растения там, где положено, аккуратно подстрижены, имеют нужную форму.

– И никакого вольного беспорядка, никаких перепутанных и вьющихся стеблей? – с улыбкой спросил сэр Роберт.

– Это уже н

в саду, а за оградой, – отрезал Джон.

Он посмотрел вниз на регулярный сад, на прямые линии низких живых изгородей, за которыми виднелись четко очерченные каменные дорожки. Каждая часть рисунка была на своем месте, складывалась в картину, которую не могли видеть простые трудяги, вытаскивающие из гравия сорняки. Оценить симметрию сада мог только дворянин, глядящий из окна дворца.

– Моя работа – поддерживать порядок для удовольствия своего хозяина, – добавил Традескант.

Сэр Роберт тронул его за плечо:

– Моя тоже.

Вместе они проследовали вдоль террасы до следующей широкой лестницы.

– Все готово для его величества? – поинтересовался сэр Роберт, заранее зная ответ.

– Все подготовлено.

Традескант подождал, не скажет ли хозяин еще что-нибудь, потом поклонился и отошел. Он проследил, как сэр Роберт захромал дальше к огромному дому. Сесилу предстояло подготовить помещения к визиту помазанника Божьего – нового короля Англии.

Апрель 1603 года

Весть о его прибытии достигла дворца задолго до того, как кони первых всадников эскорта проехали через парадные ворота. Люди высыпали из своих домов в надежде взглянуть, что за человек этот новый король. Весь его двор путешествовал вместе с ним. В обозах, следовавших за каретами, было все: от серебряной и золотой утвари до картин, которым предстояло украсить стены. Сто пятьдесят английских дворян сразу же примкнули к новому королю, повязав на тульи шляп красно-золотые ленты, демонстрирующие преданность. Вместе с королем следовал и его собственный шотландский двор, двинувшийся на юг в ожидании легкой поживы из богатейших английских поместий. За ними тянулись слуги, по двадцать человек на каждого лорда, а уже далее – багаж и лошади. Это была целая армия бездельников на марше. В центре процессии, верхом на крупной гнедой охотничьей лошади, возвышался король. Из-за всех этих лордов и мелкого дворянства, скопившегося вокруг него, он едва ли мог видеть страну, которую собирался объявить своей.

К шествию присоединилась и толпа из простонародья, шагающая по пыльным дорогам. У парадных дворцовых ворот ее отогнали слуги сэра Роберта – его личная армия. Король же проследовал к дворцу по изогнутой широкой аллее, обсаженной деревьями. Когда они въехали на задний двор, свита рассеялась: кто-то отправился на поиски отведенных им помещений, кто-то подзывал грумов, чтобы те отвели лошадей в конюшни. Встречал короля управляющий сэра Роберта; он зачитал его величеству приветствие по случаю прибытия. Затем сам Сесил выступил вперед и преклонил перед новым королем колена.

– Можешь встать, – резко произнес Яков.

Его акцент звучал очень необычно для тех подданных, которые до этого слышали только речь своей королевы, ее звенящий мягкий голос. Сэр Роберт поднялся, неуклюже опираясь на хромую ногу, и проводил его величество в парадный зал Теобальдса. Король Яков был готов к виду английского богатства и стиля, однако замер в дверях, открыв рот от изумления. Стены и потолок были украшены резьбой в виде ветвей, цветов и листьев так густо, словно на них росли живые кустарники. Фантазия в дереве, драгоценных металлах и камнях, чрезмерность изысканного каприза и пышность в одном великолепном зале. Бывало даже, что теплыми весенними деньками дикие птицы влетали и вылетали из огромных открытых окон, застекленных дорогим венецианским стеклом.

– Потрясающе! Какие драгоценные камни! Какая мастерская резьба по дереву!

Сэр Роберт улыбнулся так скромно, как только мог, и слегка поклонился; однако все его искусство царедворца не скрыло гордости владельца этих сокровищ.

– А стена! – воскликнул король.

На стене были отражены все связи рода Сесилов. Более старые члены двора и более великие семьи могли с пренебрежением посматривать на Сесилов, вышедших с фермы в Херефордшире лишь несколько поколений тому назад. Но эта стена была ответом сэра Роберта. На ней имелся геральдический щит рода с девизом «Prudens qui patiens» [2 - Благоразумие есть терпение (лат.).] – хороший выбор для тех, кто составил состояние всего за два поколения, служа при монархах советниками. Щит был соединен с гербом и генеалогическим древом с помощью лепных гирлянд из цветов, фруктов, листьев и лавровых венков, которые показывали могущество и влиятельность рода. У Сесилов в каждой благородной семье Англии имелся кузен или племянница. И наоборот, каждая благородная семья когда-нибудь искала одобрения Сесилов. Роскошные ниспадающие витые потоки резной и полированной листвы, ведущие от щита к гербу, были словно картой власти в Англии – начиная с родоначальника семьи Сесилов, находившегося ближе всего к трону, и заканчивая самыми отдаленными веточками мелких второстепенных северных лордов и баронетов.

На противоположной стене располагались великолепные планетарные часы, до минуты показывавшие скорость, с которой время проносилось над домом Сесилов. Большой массивный золотой шар изображал Солнце, сбоку от него двигались по своим орбитам Луна, выкованная из чистого серебра, и все планеты, сделанные

из серебра или золота и инкрустированные драгоценными камнями. Каждая строго выдерживала ритм своего движения, демонстрируя четкость и красоту природного порядка, того самого, что размещал Англию в центре Вселенной и перекликался с противоположной стеной, где Сесилы стояли в центре Англии.

Это была выставка для гостей, которая производила сильное впечатление даже в помещениях дворца, изобилующих подобной роскошью. Король, ошеломленный таким великолепием, переводил взгляд с одной стены на другую.

– Ни разу в жизни не видел ничего подобного, – наконец изрек он.

– Мой отец очень гордился этим интерьером, – заметил сэр Роберт.

И тут же понял, что лучше бы откусил себе язык, чем упомянул своего отца при Якове. Уильям Сесил был советником королевы как раз тогда, когда она колебалась в решении о судьбе кузины, королевы Марии Шотландской. И именно Уильям, отец сэра Роберта, положил смертный приговор на стол. Его мнение было следующим: родня они или нет, леди должна умереть; если эта привлекательная соперница останется жить, он не гарантирует королеве Елизавете безопасность. В гибели Марии был повинен Уильям Сесил, и теперь его сын приветствовал в своем доме сына умершей королевы.

– Хочу показать вам апартаменты, – быстро сменил тему сэр Роберт. – Ваше величество, если вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать.

Сесил повернулся и взмахом руки подозвал терпеливо ожидавшего своей очереди слугу, который держал тяжелый ларец. Тот вышел вперед, преклонил колено и протянул ларец с драгоценностями. Сверкание бриллиантов полностью затмило небольшую бестактность Сесила. Яков просиял от вожделения и удовлетворенно произнес:

– Отлично. Покажите мне королевские покои.

Сэру Роберту было странно вести этого коренастого и не очень чистого человека в помещения, когда-то принадлежавшие королеве.

После нее там никто не жил, однако аура королевского величия сохранилась. Прежде королева останавливалась в этих апартаментах во время своих длительных и дорогостоящих визитов, и тогда воздух благоухал розовой водой, флердоранжем, разными травами и помандерами [3 - В наши дни помандерами называют ароматизаторы воздуха из фруктов и пряностей. Изначально под словом «помандер» понимали небольшой сосуд, обычно округлой формы, для амбры, мускуса и парфюмерных масел. Помандеры от лучших европейских мастеров-ювелиров носили при себе знатные особы. Считалось, что душистые испарения благотворно влияют на здоровье человека и помогают бороться с инфекциями.]. Да и сейчас отголоски тех ароматов витали в покоях, заставляя любого благоговейно замирать на пороге. Согласно давно установившейся традиции кресло королевы стояло в центре комнаты как трон и, подобно трону, было облечено высшей властью. Все, от служанки до Сесила, кланялись креслу, входя в комнату и покидая ее, даже в отсутствие правительницы. Такова была сила воздействия королевы Англии.

И теперь, против всех правил, наследнику, с которым королева никогда не встречалась, имя которого ненавидела, предстояло распоряжаться в ее покоях. Яков вскрикнул от жадного удовольствия при виде богатых занавесей вокруг ложа, ковров на стенах и кровати из резного и позолоченного дерева, в которой он будет спать.

– Да, этот дворец достоин правителя, – сказал Яков; его подбородок был мокрым, словно при виде всей этой красоты у него потекли слюнки.

Сесил поклонился:

– Я оставлю вас отдохнуть, ваше величество.

Комната уже теряла легкий аромат флердоранжа. Новый король пах лошадьми и застарелым потом.

– Я сразу буду обедать, – сообщил он.

Сэр Роберт еще раз низко поклонился и вышел.

Джон не видел прибытия королевской свиты. Выполняя заказ по доставке на кухню необходимых овощей, он следил за рабочими, которые носили большие корзины из холодной теплицы в огороде до задней двери кухни. На дворцовых кухнях царил переполох. Три огромных раскаленных очага ревели. Повара по мясу изрядно потели и были такими же красными, как огромные туши. Кондитеры были белыми от муки и от нервов. Парни, вращающие вертела с мясом, были пьяны от слабого эля, который пили большими жадными глотками. В помещении разделки мясных туш пол был мокрый от крови; местные и приблудные собаки вертелись под ногами, лизали кровь и хватали зубами ливер.

В главной кухне было полно слуг, бегающих с поручениями, в воздухе стоял гул от выкрикиваемых приказов. Джон, удостоверившись, что его корзины с зимними овощами и капустой попали в нужные руки, хотел быстро ускользнуть.

– Эй, Джон! – окликнула его одна из служанок, вспыхивая густым румянцем. – То есть, простите, господин Традескант.

Он обернулся на звук ее голоса.

– Вы будете обедать в большом зале? – спросила служанка.

Джон заколебался. Как принадлежащий к свите сэра Роберта, он мог есть в дальнем углу зала, наблюдая за торжественным обедом короля. Как один из домашней прислуги, он мог питаться во вторую очередь вместе со слугами и поварами. Как доверенное лицо сэра Роберта Сесила и планировщик его сада, Джон мог сидеть и на более пр

стижном месте, где-то в середине зала, ниже дворян, конечно же, но гораздо выше военных и егерей. Еще он мог бы за трапезой стоять за плечом господина, на случай, если понадобится сэру Роберту.

– Я не буду сегодня обедать, – заявил Традескант, избегая выбора, чреватого многими осложнениями. – Но я поднимусь на галерею, посмотрю, что предпочитает король.

За ним будут наблюдать и по занятому месту пытаться определить степень его влияния и близости к Сесилу. Джон давным-давно научился от хозяина осторожности и осмотрительности и никогда не выставлял себя напоказ.

– Может, принести вам тарелку оленины? – предложила служанка, бросив на садовника быстрый взгляд из-под чепчика.

Эта хорошенькая девушка была сиротой, племянницей одного из поваров. Традескант слишком долго ходил в холостяках и сейчас ощутил, как в нем шевельнулось привычное желание, которое он обычно подавлял.

– Нет, – с сожалением ответил садовник. – Я вернусь на кухню после того, как поест король.

– Мы могли бы разделить еду, хлеб и кувшин эля после того, как я закончу работу, – предложила служанка.

Джон покачал головой. Эль будет крепким, а мясо – вкусным. В большом доме нашлась бы дюжина уголков, где мужчина и девушка могли остаться наедине. Сад и вовсе был вотчиной Джона. Вдали от строгости регулярного сада имелись лесные тропинки, потайные местечки и даже купальня – роскошная, вся в белом мраморе, с плещущей водой. Была и небольшая горка с летним домиком на самой вершине, с окнами, закрытыми шелковыми занавесями. Все дорожки вели к беседке, вокруг которой благоухали цветы; за каждым поворотом пряталась скамейка, скрытая за деревьями и неприметная для взгляда. Были и летние банкетные залы, десятки зимних теплиц, где выживали нежные растения, оранжерея, пахнущая листьями цитрусовых, где всегда горел костерок, навесы и сарайчики для инструментов. Тысячи и тысячи укромных местечек мог отыскать Джон для того, чтобы провести время с девушкой. Если бы она захотела, а он бы опрометчиво согласился на эту авантюру.

Служанке было всего восемнадцать лет – расцвет красоты и плодородности. Но Джон осторожничал. Если бы он поддался на чары и она забеременела, ему пришлось бы жениться и он навсегда потерял бы шанс взять солидное приданое и немного взобраться по длинной лестнице с узкими ступеньками. Такой судьбы хотел для Джона отец, когда два года назад в Меофеме, графство Кент, устроил ему помолвку с дочерью викария. Традескант не планировал обзаводиться супругой, пока у него не появятся деньги на содержание семьи, и не собирался нарушать клятву, данную при обручении. Элизабет Дэй оставалось ждать, когда ее приданое и его сбережения обеспечат их будущее. Даже заработок Джона как садовника был недостаточен для новобрачных, ведь в стране цены на землю росли, а цена на хлеб целиком и полностью зависела от хорошей погоды. И если бы они с Элизабет поженились и она оказалась плодовитой, они бы погружались в пучину нищеты с каждым годом, с каждым новым ребенком. У Джона была цель – сохранить в этом мире свое место и по возможности улучшить его.

– Кэтрин, – произнес он, – ты слишком хороша, я боюсь потерять хладнокровие. Я не могу ухаживать за тобой. И не осмелюсь претендовать на большее…

Служанка заколебалась:

– Может, стоит попробовать вместе…

Джон покачал головой:

– У меня нет ничего, кроме жалованья, а у тебя нет приданого. Плохи будут наши дела, моя маленькая мисс.

Кто-то позвал Кэтрин из кухни. Она оглянулась, но не ответила на оклик, напротив, подошла ближе к Джону.

– Вам много платят, – возразила она. – И сэр Роберт доверяет вам. Он дает вам золото на покупку деревьев, а ему самому благоволит король. Говорят, он возьмет вас в Лондон, чтобы там вы занимались его садом.

Джон постарался скрыть удивление. Конечно, он замечал, что служанка смотрит на него с явным желанием. Да и он сам поглядывал в ее сторону и хотел ее, не в силах сдержаться. Но такая расчетливость звучала странно в устах восемнадцатилетней девушки.

– Кто так говорит? – поинтересовался Джон, пытаясь придать голосу равнодушие. – Твой дядя?

Кэтрин кивнула:

– Дядя уверяет, что вы станете большим человеком, даже если сейчас вы простой садовник, поскольку сады нынче в моде. А еще, что господин Джерард и вы – самые нужные для его светлости люди, что вы можете и до Лондона дойти. И даже, если повезет, поступите на службу к королю!

Служанка замолчала, возбужденная подобной перспективой.

Джон ощутил во рту кислый привкус разочарования.

– Может быть, – согласился он и, не в силах удержаться от искушения проверить, насколько нравится ей сам по себе, продолжил: – А вдруг я захочу остаться в деревне, сажать цветы и деревья. Пойдешь жить со мной в маленьком домике, если я буду возделывать скромный клочок земли как простой садовник?

Девушка непроизвольно отшатнулась:

– О нет! Такое ужасное существование не по мне! Но ведь это не то, к чему вы стремитесь, господин Традескант?

Джон пожал плечами:

– Сложно сказать.

На его лице читалас

страсть, горячая кровь бежала по жилам. Однако он искал достойных путей к отступлению. Ему пришла в голову отрезвляющая мысль: Кэтрин никогда не смотрела на него просто как на мужчину, он для нее – возможность удовлетворить амбиции.

– Не обещаю взять тебя в Лондон, да и вообще куда-нибудь. Я не могу обещать тебе богатство или успех.

Она надула губы, как разочарованное дитя. Традескант засунул обе руки в глубокие карманы куртки, лишая себя возможности обнять ее податливую талию, притянуть к себе и утешить поцелуями.

– Тогда можешь сам искать себе обед! – визгливо воскликнула она и резко отвернулась. – А я пообедаю с каким-нибудь красивым парнем. Шотландцем при дворе! Многие будут рады меня получить!

– Не сомневаюсь, – отозвался Джон. – Я тоже был бы рад, но…

Кэтрин не стала дожидаться его извинений, она бросилась в кухню и исчезла.

Мимо Традесканта прошел слуга с огромным блюдом превосходного белого хлеба; еще один бежал следом и нес кувшины с вином, держа их по четыре в каждой руке. Оставив за спиной кухонный шум, Джон отправился в парадный зал.

Король, уже сильно пьяный, сидел у огромного камина и поглощал красное вино. После дневной охоты и путешествия по пыльным дорогам он так и не помылся и был все еще грязным. Ходили слухи, что он никогда не мылся, просто вытирал испачканные потрескавшиеся ладони о нежный шелк. Грязь под ногтями уж точно была там с момента его триумфального прибытия в Англию, а может, и с самого детства. Рядом с Яковом сидел красивый юноша, разряженный как принц. Но он не был ни принцем Генрихом, старшим сыном и наследником, ни Карлом, младшим сыном короля. Джон наблюдал из дальнего угла зала, как король притянул юношу к себе и поцеловал его за ухом, оставив капли красного вина на складках гофрированного жесткого воротника.

За столом в ответ на какую-то шутку грохнул смех; король запустил руку между колен своего фаворита и стиснул гульфик. Фаворит подхватил руку короля и поцеловал ее. Дружный непристойный хохот как мужчин, так и женщин раскатился по залу. Никто ни на секунду не замер при виде короля Англии и Шотландии, лапающего другого мужчину.

Джон разглядывал присутствующих так, будто это были заморские диковины. На женщинах возвышались огромные парики из конского волоса; лица были выбелены ото лба до полуобнаженных грудей, брови выщипаны так, что глаза казались неестественно широко расставленными, губы были покрашены в розовый. Платья имели низкий квадратный вырез, из которого округлялись груди; талии были затянуты корсажами, расшитыми драгоценными камнями. Шелковые, атласные и бархатные наряды разных цветов сияли при свете свечей и, казалось, светились сами.

Король раскинулся в своем кресле, окруженный полудюжиной ближайших друзей, почти поголовно пьяных. Дворяне за ними поглощали выдержанное вино кувшин за кувшином, флиртовали, интриговали и предавались хмельному разгулу. Кое-кто так напился, что не мог говорить. А некоторых трудно было понять из-за сильного шотландского акцента. Двое человек, опасаясь, что их подслушают англичане, шептались на шотландском языке.

Позже должен был состояться маскарад, представляющий встречу Мудрости со Справедливостью; несколько придворных уже облачились в специальные костюмы. Мертвецки пьяный мужчина в одеянии Справедливости упал лицом на стол, а одна из помощниц Мудрости в глубине зала стояла, прислонившись к стене, пока какой-то шотландский дворянин исследовал слои ее нижних юбок.

Поняв, насколько невыгодно наблюдать такую сцену абсолютно трезвым, Джон взял у проходившего слуги бокал самого лучшего вина и опрокинул его одним глотком. Он вдруг вспомнил двор королевы, где, конечно же, были тщеславие и богатство, но все подчинялось жесткой дисциплине деспотически властной старухи, постановившей, что раз уж она сама отказала себе в удовольствиях, то и двор должен быть непорочным.

Везде, куда бы ни приезжала королева, организовывались маскарады, балы и пикники. Но люди под ее яростным свирепым надзором вели себя сдержанно. И Традескант догадался, что долгое путешествие из Шотландии в Англию было в чем-то сродни карнавалу и стало откровением для английских придворных, у которых в пути случилось внезапное озарение: теперь, оказывается, все позволено.

Король оторвался от слюнявого поцелуя с фаворитом и крикнул:

– Больше музыки!

Музыканты на галерее, тщетно пытавшиеся перекрыть шум в зале, заиграли с новой силой.

– Танцы! – скомандовал король.

Человек десять выстроились в два ряда и начали танцевать. Король притянул юношу к себе, усадил между коленей и стал ласкать его темные кудри, затем наклонился, поцеловал его прямо в губы и сказал:

– Мой чудный мальчик.

Джон ощутил, как вино ударило в голову и растеклось по венам. Но вино не убедило его в том, что происходящее полно веселья и что король мил и любезен. Закравшиеся мысли сами по себе были государственной изменой, к тому же Джон, человек исключительно лояльный, бежал от подобных сомнений. Он просто повернулся и покинул зал.

Июль 160

года

Сэр Роберт нашел Джона в благоухающем саду, в квадратном внутреннем дворике, где садовник растил жасмин, жимолость и розы, которые вились по стенам, смягчая их мрачную серость. Джон балансировал на верхней ступени лестницы, обрезая только что отцветшую жимолость.

– Что у нас самое впечатляющее? – поинтересовался Сесил.

Джон повернулся к хозяину и сразу приметил следы напряжения на его лице. Первый год правления нового короля не стал для госсекретаря синекурой. Деньги и почести пролились потоком на Сесила, его семью и сторонников. Однако деньги и почести распространились и на сотни других. Яков, родившийся в нищей стране, был уверен, что богатства Англии неистощимы. И только сэр Роберт понимал, что казна, столь ревниво накопленная королевой Елизаветой, гораздо быстрее вытекает из хранилищ в Тауэре, чем пополняется.

– Впечатляющее? – уточнил Джон. – Самый впечатляющий цветок?

Он был так искренне озадачен, что его хозяин громко расхохотался.

– Боже мой, Джон, давно я так не смеялся. Этот испанский посланник все время ходит за мной по пятам, а король норовит ускользнуть на охоту. Придворные постоянно спрашивают меня, о чем думает его величество, а мне нечего ответить. Впечатляющее. Да, что тут у нас растет впечатляющее?

Садовник был явно сбит с толку.

– Даже не догадывался, что растения могут быть впечатляющими. Вы имеете в виду что-то редкое, милорд? Или красивое?

– Редкое, необычное, красивое. Это для подарка. Подарка, на который будут смотреть с восхищением, который заставит всех изумляться.

Джон кивнул, по-мальчишески легко спустился вниз с лестницы и деловито зашагал прочь из сада. Но сразу же вспомнил, кто идет следом, и замедлил шаг.

– Не старайся подлаживаться под меня, – разрешил Сесил, торопясь за садовником. – Я догоню.

– Вы ни при чем, я просто задумался, милорд, – поспешно пояснил Джон. – Проблема в том, что главный сезон цветения закончился. Сейчас середина лета. Если бы вы пожелали роскошное растение пару месяцев назад, я мог бы предложить вам превосходные тюльпаны или розовые нарциссы, которые в этом году особенно удались. Но сейчас…

– Ничего нет? – перебил возмущенный граф. – Акры сада, и ты ничего не можешь мне показать?

– Ну, не совсем ничего, – возразил Традескант, явно уязвленный. – У меня по второму разу цветут розы, лучшие во всем королевстве.

Садовник остановился у насыпного холма высотой с двухэтажный дом. Дорожка, ведущая к вершине, была достаточно широкой для пони и тележки. На самом верху находился банкетный зал с небольшим столом и стульями. Иногда трое детей Сесила развлекались тем, что забирались на холм и обедали там, оглядывая сверху свои владения. Сам Роберт Сесил присоединялся к ним редко. Подъем был слишком крут для него, а ехать верхом, когда дети шли пешком, ему не хотелось. Живые изгороди вдоль дорожки были увиты всеми видами английских роз, какие только Традескант нашел в соседних графствах: кремовые, персиковые, розовые, белые. Каждый год он прививал и прививал новые цветы на старые стебли, пытаясь получить еще один цвет, форму или запах.

– Все считают, что вот эта роза прелестна. – Садовник указал на цветок с лепестками в алую и белую полоску. – Называется «Розамунда». С ароматом.

Лорд наклонился и понюхал цветок.

– Как ты выводишь сорта с новыми запахами, если сам их не чувствуешь? – полюбопытствовал он.

Джон пожал плечами:

– А я спрашиваю знакомых, как пахнут мои цветы: так же хорошо, как другие сорта, лучше или хуже. Но об этом трудно судить. Люди описывают запахи, исходя из других запахов. А поскольку мой нос никогда не различал никаких ароматов, то я ничего не понимаю. Скажут, например, что пахнет лимоном, а я понятия не имею, как пахнет лимон. Или скажут «запах меда», но мне этого не представить, для меня лимон – это кисло, а мед – сладко.

Роберт Сесил кивнул; он был не из тех, кто сочувствует людям с изъянами.

– Ну что ж, по-моему, аромат недурственный, – заключил он. – Можешь приготовить к августу большие букеты таких роз?

Джон колебался. Менее преданный слуга ответил бы «да», а в последнюю минуту разочаровал бы своего господина. Какой-нибудь ловкий царедворец привлек бы внимание Сесила к чему-нибудь другому. Традескант же просто покачал головой.

– Я решил, что цветы нужны сегодня или завтра. Эти розы завянут к августу, милорд. Увы.

Сесил отвернулся и захромал к дому.

– Пойдем со мной, – бросил он через скошенное плечо.

Традескант догнал его и зашагал рядом. Сесил оперся о руку садовника; тот принял на себя легкий вес своего хозяина, и его сердце смягчилось жалостью к этому человеку, который несет на себе всю ответственность за три, нет, уже четыре королевства с вновь добавившейся Шотландией, не имея при этом реальной власти.

– Цветы для испанцев, – пояснил Сесил тихо. – Подарок, о котором я говорил. А что народ думает о мире с Испанией?

– По-моему, не доверяют этому миру, – признался Джон. – Мы долго воевали с ними, были близки к поражению. Невозможно уже на следующий

день считать их друзьями.

– Я не позволю нам продолжать войну в Европе. Мы разоримся, если и дальше будем тратить золото на Голландскую республику и на Францию и отправлять туда людей. А Испания больше не угрожает нам. Мне нужен мир.

– Всем плевать на то, что делается в Европе, милорд, – нерешительно произнес Джон, – пока они не заявятся к нам. Обычных людей волнуют свой дом и собственная страна. Половина жителей Чесханта или Уолтем-Кросса хотят одного – чтобы никаких испанцев не было в Суррее.

– Никаких иезуитов, – поправил Сесил, назвав самое страшное зло.

– Боже упаси, – подтвердил Джон. – Кому охота снова видеть сожжения на рыночной площади?

Сесил посмотрел в лицо своему садовнику.

– Ты хороший человек, – заметил он. – От тебя за одну прогулку от горки к оранжерее я узнаю больше, чем от своих шпионов, которыми наполнена вся страна.

Оба замолчали.

Двойные двери оранжереи Теобальдса, выкрашенные белой краской, были распахнуты. Через них вливался внутрь теплый солнечный свет. Нежные саженцы и молодые побеги лимонных и апельсиновых деревьев, виноградные лозы все еще находились в оранжерее – Традескант был известен своей предусмотрительностью. Однако взрослые фруктовые деревья, помещенные в объемные бочки с четырьмя ручками с каждой стороны, в хорошую погоду выставлялись наружу. Летом они украшали три центральных двора Теобальдса и вносили элемент экзотики в этот самый английский из всех английских дворцов. Задолго до намеков на первые заморозки Традескант отдавал распоряжение убирать деревья в оранжерею, где постоянно поддерживаемый огонь в очагах сохранял растения всю английскую зиму.

– Боюсь, апельсины не произведут должного впечатления, – рассуждал Джон. – Уж на испанцев точно. Они ведь живут в апельсиновых рощах.

Сесил хотел было согласиться, но заколебался.

– Сколько апельсинов мы можем собрать?

Джон подумал о трех взрослых деревьях, по одному в центре каждого двора, и уточнил:

– Вы имеете в виду апельсины со всех деревьев?

Сесил кивнул.

Традескант сглотнул слюну при мысли о такой жертве.

– Баррель [4 - Баррель – мера вместимости и объема. 1 английский баррель = 163,65 литра.]. К августу, возможно, два барреля.

– Вот оно! – воскликнул его светлость, хлопая садовника по плечу. – Суть в том, что мы им покажем: у них нет ничего такого особенного, чего не было бы у нас. Мы преподнесем им целые ветви с апельсинами, демонстрируя, что обладаем теми же богатствами. Что мы не просители, а люди с властью. Что у нас есть вся Англия и апельсиновые сады в придачу.

– Ветви? – Джон заметно погрустнел. – Вы что же, решили не только собрать плоды?

Сесил покачал головой.

– Это станет подарком короля испанскому послу. Подарок должен выглядеть превосходно. Баррель апельсинов можно купить в порту, но большая ветвь прямо с дерева, да еще с плодами, – испанцы по качеству листьев сразу догадаются, что ее срезали недавно. Это должны быть ветви, усыпанные плодами.

При мысли о том, что придется варварски обрубить прекрасные ветви, Джон с трудом подавил возглас боли.

– Разумеется, милорд, – вздохнул он.

Поняв настроение садовника, Сесил обнял его за плечи и от души поцеловал в щеку.

– Джон, бывало, люди жизнь за меня отдавали с более легким сердцем. Прости, но мне нужен широкий жест для короля. И твои апельсины будут жертвенным агнцем.

Традескант через силу улыбнулся:

– Тогда я буду ждать вашего приказа, милорд. Я срежу фрукты и отправлю их в Лондон, как только получу указание.

– Привезешь их сам, – распорядился Сесил. – Не хочу никаких ошибок. Ты будешь оберегать их лучше всех. Оберегать, как своего первенца.

Август 1604 года

Апельсины Джона украсили праздник перемирия.

Король Яков и принц Генрих перед дворянством и испанскими посланниками поклялись на Библии, что за Лондонским перемирием установится священный и длительный мир. Во время великолепной церемонии де Веласко произнес тост в честь монарха, выпил из агатовой чаши, украшенной бриллиантами и изумрудами, и передал чашу королю. Королева Анна, восседавшая рядом с супругом, получила стеклянный кубок и три алмазные подвески.

Затем король Яков кивнул Сесилу. Тот повернулся лицом к своему садовнику, и Джон Традескант вышел вперед, с трудом неся на руках довольно тяжелую, огромную, развесистую ветвь апельсинового дерева. Ее зеленые листья блестели. Капельки воды, подобно жемчужинам, все еще перекатывались вдоль центральных жилок. Округлые плоды, спелые и сочные, ослепительно сияли и благоухали, как квинтэссенция солнечного света. Яков дотронулся до плода, подал специальный знак, и Традескант положил ветвь у ног испанского посла. Два помощника садовника опустили еще две ветви в пирамиду зрелого богатства.

– Апельсины? – удивился посол.

Яков улыбнулся, кивнул и сказал:

– На тот случай, если вы скучаете по родине.

Де Веласко обернулся и бросил быстрый взгляд на свою свиту.

– Не знал, что в Англии выращивают апельсины, – с завистью произнес он. – Мне казалось, здесь сл

шком холодно и сыро.

Роберт Сесил сделал небрежный жест и невозмутимо ответил:

– О нет. Мы можем выращивать все, что угодно.

Через толпу пробирался паж с большим плетеным коробом для фруктов. На почетном месте, уютно расположившись среди ароматных листьев из южных лесов, лежала большая бледная дыня. На юноше была ливрея лорда Вуттона.

– Постой! – остановил Джон. – Дай взглянуть.

– Мне надо идти, – отмахнулся паж; он явно торопился. – Я должен преподнести королю дыню для подарка испанскому послу.

– Откуда это? – прошипел Джон.

– Из сада лорда Вуттона в Кентербери, – пояснил юноша, протискиваясь дальше.

– Садовник лорда Вуттона умеет выращивать дыни? – изумился Джон.

Он повернулся к соседям, но, судя по их лицам, новость была интересна только ему самому.

– Каким образом лорд Вуттон выращивает дыни в Кентербери?

Ответа Традескант не получил. В ближайшем трактире он отыскал садовника лорда Вуттона, который попросту посмеялся над ним и сказал, что в этом деле есть определенная загвоздка, а если Джон хочет разузнать побольше, ему лучше поступить на службу к лорду Вуттону.

– Вы сажаете их в оранжерее! – догадался Джон. – У вас там внутри грядки?

Его собеседник рассмеялся:

– Сам великий Джон Традескант просит у меня совета. Приезжайте в Кентербери, сударь, и выясните мои секреты.

Джон покачал головой.

– Уж лучше я останусь с самым великим господином в самых великолепных садах Англии, – заявил он высокопарно.

– Недолго ему оставаться самым великим, – предостерег садовник Вуттона.

– Это почему? На что вы намекаете?

Садовник Вуттона пододвинулся поближе.

– Поговаривают, что он подал письмо с просьбой об отставке. Теперь, когда Испания заключила мир с Англией, можно не сомневаться, что лорды, сохранившие свою веру во все эти сложные времена, вернутся ко двору и снова займут места при короле.

– Католики при дворе? – уточнил Джон. – С нашим-то королем? Да он никогда этого не потерпит.

Его собеседник пожал плечами:

– Король Яков – это тебе не старая королева. Ему нравится, когда у людей разные мнения. Он обожает дискутировать. Сама королева Анна ходит к мессе. Мой хозяин, когда приезжает за границу, тоже ходит к мессе. И избегает англиканскую церковь, когда только возможно. А раз король ему покровительствует, поскольку лорд Вуттон преподносит королю дыни и всякое такое, значит приоритеты меняются. Может оказаться так, что преданные защитники старой веры, вот как твой хозяин, вдруг обнаружат, что их время кончилось.

Традескант кивнул, купил своему собеседнику еще кружку эля, покинул трактир и отправился на поиски Сесила.

Тот в одном из дворов Уайтхолла готовился сесть на барку, которая должна была проплыть вверх по реке и доставить его в Теобальдс.

– А, Джон, – кивнул Сесил. – Поедешь со мной по воде или предпочтешь повозку?

– Я бы присоединился к вам, милорд, если не возражаете, – отозвался Традескант.

– Тогда скорее тащи свой мешок, мы отбываем немедленно: хочу поймать прилив.

Джон быстренько сбегал за своими вещами и вернулся как раз тогда, когда барка приготовилась отчалить. Гребцы отсалютовали поднятыми веслами. Вымпел Сесила развевался на носу и на корме. Сэр Роберт сидел под балдахином в центре лодки; у его ног лежал меховой коврик, уберегающий от вечерней прохлады.

Джон ловко запрыгнул на борт и устроился на корме, позади золоченого кресла. Рулевой дал команду, и гребцы стали орудовать веслами в обычном ритме. Весла били по воде; лодка то продвигалась вперед, то замирала, то снова продвигалась. Это мерное движение убаюкивало, но Джон не спускал глаз со своего хозяина. Он видел, как голова лорда, припорошенная преждевременной сединой, дернулась, а потом свесилась на грудь.

Сэр Роберт был измотан долгими месяцами нескончаемой любезности и трудных переговоров, преимущественно на иностранном языке. Джон придвинулся поближе и оберегал сон хозяина, пока не опустилось солнце, раскрасив небо золотыми и персиковыми красками и превратив реку в сияющую дорожку, по которой они медленно возвращались в свои сады.

Когда небо стало темно-синим и выглянули первые звезды, Традескант потянулся к своему господину и поплотнее обернул одеялом его искривленные плечи. Самый великий государственный деятель в стране, а может, и во всей Европе был легким, словно подросток. Его голова упала на плечо Джона и осталась там. Обняв своего господина, садовник оберегал его сон, пока лодка спокойно шла вверх по реке по встречному течению.

Сесил проснулся перед самым причалом Теобальдса и улыбнулся, обнаружив, что его поддерживают руки Джона.

– Сегодня ты был для меня теплой подушкой, – пошутил сэр Роберт.

– Не хотел вас беспокоить, – ответил садовник. – Вы выглядели таким усталым.

– Как побитая собака. – Сесил зевнул. – Но теперь могу отдохнуть пару дней. Испанцы уехали; король вернется в Ройстон и займется охотой. Мы можем снова подстричь наши апельсиновые деревья до нужной формы, а, Джон?

– Есть одна новость, милорд, – осторожно на

ал садовник. – Я кое-что услышал и думаю, должен с вами поделиться.

Сесил мгновенно собрался, будто и не дремал вовсе.

– Какая новость? – тихо произнес он.

– Я общался со слугой лорда Вуттона, и он предположил, что теперь, в мире с Испанией, католики вернутся ко двору и у вас появятся новые соперники в борьбе за благосклонность его величества. Слуга лорда Вуттона утверждает, что королева стала католичкой и ходит к мессе. Он сказал, что его господин молится по-старому, когда имеет такую возможность, например за границей. А дома старается избегать своей церкви.

Сесил медленно кивнул.

– Что-нибудь еще?

Джон покачал головой.

– Нет слухов о том, что испанцы мне платят? – поинтересовался сэр Роберт. – Что меня подкупили протолкнуть мирный договор?

Джон был глубоко потрясен:

– Упаси боже, милорд! Нет!

– Стало быть, об этом еще не знают, – с довольным видом заключил лорд.

Он посмотрел на изумленное лицо садовника и хмыкнул:

– Ах, Джон, мой Джон, брать деньги у врагов короля – это еще не измена. Взять деньги у врагов, а потом выполнять их просьбы – вот это настоящее предательство. Я согласен на первое, но никогда не делаю второго. На испанское золото я куплю много земли и расплачусь со своими долгами в Англии. То есть испанцы заплатят работящим английским мужчинам и женщинам.

Но Традескант не выглядел успокоенным. Сесил сжал его руку и добавил:

– Учись у меня. Принципов не существует, есть только дела. Заботься о своих делах, а другие пусть волнуются из-за принципов.

Джон кивнул, плохо понимая, о чем речь.

– Что касается возвращения католических лордов, – задумчиво продолжал Сесил, – то я их не боюсь. Если католики заживут в Англии мирно и по нашим законам, то я терпимо отнесусь к появлению нескольких новых лиц в королевском совете.

– Разве они не клянутся подчиняться папе?

– Мне плевать, что за мысли в их головах. Меня заботят только их поступки. Если они не будут мешать добрым англичанам следовать своим убеждениям, то могут молиться по-своему. – Сесил выдержал небольшую паузу, а затем тихо признался: – Вот буйных я опасаюсь. Безумцев, не способных к здравому суждению, не признающих соглашений. Они рвутся в бой. Они скорее умрут за веру, чем согласятся на спокойное сосуществование с соседями.

Лодка мягко стукнулась о причал, и гребцы резко подняли весла. На деревянном пирсе и по обеим сторонам широкой аллеи, ведущей к дому, была зажжена дюжина фонарей, освещающих для господина дорогу.

– Если же они посягнут в Англии на мир, за который я так тяжело боролся… тогда они покойники, – закончил свою речь Сесил.

Октябрь 1605 года

Мир, ради которого трудился сэр Роберт, наступил не сразу. Год спустя, в середине осени, Джон увидел, как кто-то из домашних слуг спускается к нему в регулярный сад по мокрым ступеням террасы. Сесил наконец согласился убрать гравий в саду и заменить его растениями. Джон как раз высаживал крепкую сантолину кипарисовидную, полагая, что зимой, после того как растение побьет морозом, листья станут напоминать белые перья и приобретут необыкновенную красоту. Садовник надеялся убедить хозяина в том, что сад чудесен благодаря разнообразию растений, а не только безукоризненным, совершенным формам, выложенным из камня.

– Вас хочет видеть граф. – Слуга с особым удовольствием подчеркнул новый титул Сесила. – Граф находится в своих покоях.

Джон выпрямился, почуяв неприятности.

– Я должен помыться и переодеться, – сообщил он, показав грязными руками на грубые штаны.

– Граф велел: немедленно.

Традескант рванул к дому, вбежал в боковую дверь с Королевского двора, пересек большой холл, теплый и молчаливый после шума дневного обеда, обогнул трон лорда и открыл маленькую дверь в личные апартаменты хозяина.

Во внешней комнате пара пажей и слуг наводили порядок, а несколько придворных из свиты лорда играли в карты за маленьким столиком. Джон проскочил мимо них и постучал в дверь. Звук ирландской лиры, наигрывавшей печальную мелодию, оборвался.

– Входите! – раздался голос.

Джон чуть-чуть приоткрыл дверь и протиснулся внутрь. Его светлость был против обыкновения один. Он сидел за рабочим столом с арфой на колене. Джон тут же ощутил беспокойство.

– Я пришел по вашему приказанию, но я грязный, – начал он с порога.

Садовник ждал, что сэр Роберт посмотрит на него, но голова хозяина была опущена, он глядел на арфу. Джон не видел лица Сесила и не мог прочитать его выражение.

– Слуга заявил, что это срочно…

Фигура за столом хранила неподвижность. Царило молчание.

– Ради бога, милорд, скажите, что вы здоровы и что с вами все в порядке! – воскликнул Джон.

Тут Сесил поднял голову; лицо его, обычно несущее глубокие следы боли, было освещено озорством. Глаза сияли, рот под аккуратными усами улыбался.

– Предлагаю тебе одно дело, Джон. Если ты не против.

Традескант испытал глубокое облегчение, увидев своего господина счастливым, и согласился сразу, не раздумывая:

– Конечно!

– Тогда садись.

Садовник пододв

нул к столу темного дерева маленький стул; головы двух мужчин сблизились. Роберт Сесил говорил так тихо, что если бы кто-то находился поблизости, то ничего бы не услышал.

– У меня есть письмо, которое необходимо доставить лорду Монтиглу, – прошептал Сесил. – Доставить именно ему, и никому другому.

Джон кивнул и отклонился назад.

– Я готов это сделать.

– Тут задача не для простого мальчишки-посыльного, – продолжал сэр Роберт. – Содержания письма достаточно, чтобы отправить на виселицу Монтигла, а заодно и курьера. Нужно передать письмо в строгой секретности, без свидетелей. Твоя собственная жизнь будет зависеть от того, сможешь ли ты добраться до Монтигла и остаться незамеченным. Ты сделаешь это для меня?

Глаза Джона широко распахнулись. Наступило короткое молчание.

– Конечно, милорд. Я ваш человек, – наконец ответил Традескант.

– Тебе интересно узнать, что в письме?

Джон суеверно покачал головой.

Чрезвычайно развеселившись при виде ошарашенного до немоты садовника, Сесил не выдержал и громко рассмеялся:

– Джон, мой Джон, конспиратор из тебя никакой.

– Я в этом не силен, милорд, – заявил Традескант с достоинством. – Среди ваших слуг есть куда более искусные в подобных делах. Но если вы желаете, чтобы именно я отвез письмо и сделал это тайно, то я подчинюсь. – Он немного помолчал. – А это не погубит лорда Монтигла? Не хочу быть Иудой.

Сэр Роберт пожал плечами:

– Письмо – лишь слова на бумаге. Это не яд, который убивает. Лорд Монтигл волен выбирать, что сделать с посланием. И от этого выбора будет зависеть, чем все закончится.

Джон почувствовал, что плавает в темных и глубоких водах.

– Я выполню вашу просьбу, – пробормотал он, как за соломинку цепляясь за преданность своему господину и собственную клятву верности.

Сесил откинулся назад и перебросил через стол небольшой листок бумаги. Письмо, адресованное лорду Монтиглу, было написано не Сесилом и не его секретарями.

– Отправляйся сегодня же, – велел сэр Роберт. – У пристани тебя будет ждать лодка. Запомни: никто не должен тебя видеть ни на улицах, ни в доме Монтигла. Послание спрячь и никому не показывай. Если тебя схватят, письмо уничтожь, если станут допрашивать, все отрицай.

Традескант кивнул, поднялся на ноги и направился к двери.

– Джон! – окликнул Сесил.

Садовник остановился и обернулся. Его господин сидел за столом. Лицо и вся поза Сесила выражали радость и удовольствие от интриг и хитроумных уловок в политической игре, которую он вел с совершенством виртуоза.

– Никому другому я не доверил бы столь важное дело, – добавил Сесил.

Встретив живой взгляд хозяина, Джон осознал, как приятно чувствовать себя фаворитом. Он поклонился и вышел.

Сначала садовник отправился в регулярный сад и собрал свои инструменты. Затем отнес обратно в питомник и прикопал растения, которые еще не успел посадить. Даже акт государственной измены не мог заставить Джона Традесканта позабыть о работе.

Он оглядел огороженный стенами сад. Поблизости никого не было. Джон выпрямился, отряхнул с рук землю, вошел в сарайчик для садового инвентаря, взял свою зимнюю накидку и перебросил ее через руку, словно собирался в холл, чтобы перекусить. Однако вместо этого повернул к реке.

У личного причала лорда его поджидала небольшая шлюпка. Вокруг было пустынно.

– В Лондон? – спросил лодочник без особого интереса. – Срочно?

– Да, – коротко отозвался Джон.

Он ступил в маленькую лодку. Та качнулась под его весом, и сердце Традесканта учащенно забилось. Он устроился на носу лодки так, что лодочник не мог разглядеть его лицо, уютно завернулся в накидку и сдвинул на глаза шляпу. Пока лодка шустро неслась по течению, Джон был уверен, что солнечные лучи, отражавшиеся от речной глади, слишком его высвечивают и что все рыбаки, прохожие, торговцы и нищие на берегу смотрят на него с особым интересом.

Река словно помогала быстрее добраться до Лондона, наступил отлив. Путешествие закончилось раньше, чем надеялся Джон. Когда лодка причалила у ступеней Уайтхолла и Джон выскочил на берег, сумерки только-только опустились на город. Традесканта тошнило, и он винил в этом покачивания лодки, отказываясь признаться в собственном страхе.

Никто не обратил внимания на работягу в шляпе, надвинутой на глаза, и накидке с воротником, поднятым до ушей. Сотни, тысячи ему подобных торопились по улицам Лондона, чтобы поспеть домой к ужину. Джон знал дорогу к дому лорда Монтигла и пробирался от тени к тени, стараясь как можно тише ступать по грязи и слякоти улиц.

Дом лорда Монтигла освещали двойные горящие факелы, укрепленные снаружи. Парадная дверь была широко распахнута. Все слуги лорда, приживальщики, приятели и попрошайки входили и выходили без помех. Сам Монтигл обедал в холле за главным столом; вокруг него толпились люди, друзья дома, слуги и вассалы, ближе к дверям – просители и простолюдины, явившиеся исключительно ради забавы – поглазеть на лорда за обедом. Джон спрятался в задних рядах и затаился.

Пока он ждал и наблюдал,

акой-то человек тронул его за плечо, протискиваясь в толпе и спеша к обеду. Традескант узнал одного из слуг лорда, которого звали Томас.

Письмо было зажато у Джона в руке.

– Минутку, – остановил он слугу и вложил в его ладонь послание. – Для твоего господина. Во имя Девы Марии.

Традескант прекрасно понимал, каким колдовским эффектом обладает это имя. Томас взял письмо и поднял глаза на Джона, однако тот уже отвернулся и быстро нырнул в аллею. Там Традескант выждал немного, после чего стал следить за слугой. Томас Уорд миновал большую двойную дверь и теперь пробирался к главе стола. Джон видел, как слуга наклонился к уху хозяина и передал письмо. Дело было сделано. Традескант вышел на улицу и не торопясь зашагал прочь, преодолевая искушение побежать. Он двигался медленно, будто усталый работяга, бредущий в трактир в надежде на ужин.

Тревогу никто не поднял, погони не было. Джон завернул за угол и только тогда ускорил шаги – ровно настолько, насколько торопится обычный человек, который знает, что его ждут дома к определенному часу. Еще один поворот – и Джон перешел на неторопливую трусцу. Так может спешить человек, который опаздывает на встречу, но не потерял надежду успеть. Традескант очень внимательно следил, куда ступает его нога среди грязи и булыжников, боясь поскользнуться и упасть. Он поддерживал быстрый темп, пока его не отделили от дома лорда Монтигла сначала десять минут, потом пятнадцать. Наконец он оказался совсем далеко, запыхавшийся, но в безопасности.

Традескант пообедал в трактире у реки и понял, что слишком устал и не способен на обратный путь в Теобальдс. Тогда он направился к дому своего господина близ Уайтхолла, где всегда мог рассчитывать на кров и постель. Джон переночевал в комнатке под крышей вместе с двумя другими слугами, объяснив, что его послали в доки за какими-то редкостями, обещанными купцом из Восточной Индии, но выяснилось, что купец все выдумал.

Когда часы Лондона пробили восемь, Джон спустился в большой холл и обнаружил там своего господина, который, как по волшебству, оказался в Лондоне и теперь спокойно завтракал, сидя в широком кресле во главе стола. Роберт Сесил вопросительно поднял бровь, и Джон еле заметно кивнул. И хозяин, и слуга в двух разных концах холла вернулись к хлебу с сыром, запивая трапезу слабым элем, причем ели с большим удовольствием.

Наконец Сесил поманил Джона длинным пальцем.

– У меня для тебя еще одно несложное задание, – сообщил он. – Потом можешь возвращаться в Теобальдс.

Садовник ждал.

– В Уайтхолле есть одна небольшая комнатка, где хранятся горючие материалы. Ты должен там все как следует намочить, дабы не случился пожар.

Джон нахмурился, глаза его остановились на озорном лице хозяина.

– Милорд?

– У меня есть парнишка, он покажет тебе, где это, – без запинки продолжал Сесил. – Возьмешь пару ведер и проследишь, чтобы все промокло насквозь. Затем уходи, мой Джон, тайно и незаметно.

– Если есть опасность пожара, я могу там все вычистить, – предложил Джон.

У него вновь появилось ощущение, что он плывет в глубокой и опасной воде, которая для его господина как раз была родной стихией.

– Я вычищу все сам, но только когда выясню, кто разложил огонь, – произнес Сесил очень тихо. – Пока только все намочи, сделай это для меня.

– Потом я вернусь в сад, – заявил Традескант.

Сесил усмехнулся, услышав в голосе садовника твердость.

– Когда выполнишь задание, займешься своими привычными обязанностями. А моя работа пока здесь, и это еще только цветочки.

После пятого ноября Джон узнал, что лорд Монтигл, получивший письмо, где его предупреждали не приближаться к зданию парламента, раскрыл Пороховой заговор [5 - Пороховой заговор – неудачная попытка взорвать здание парламента, предпринятая католиками 5 ноября 1605 года с целью убийства короля Якова I.]. Лорд, что совершенно правильно, отнес письмо госсекретарю Роберту Сесилу. Тот, не в силах понять, в чем дело, представил всю историю на рассмотрение королю. Яков, который, конечно же, был умнее всех, – о, как восхваляли его за то, что он так быстро во всем разобрался! – приказал обыскать здание парламента. В подвалах обнаружили Гая Фокса, а рядом – кучу растопки и бочки с порохом. На волне антикатолических настроений Сесил провел законы, позволяющие контролировать папистов, и вымел остатки оппозиции, препятствующей английскому протестантскому престолонаследию. Горсточку отчаянных и опасных кланов вычислили по мере того, как одно признание вело к другому. Молодые люди, поставившие все на бочку мокрого пороха, были схвачены. Их подвергли пыткам и казнили. Один неумелый заговор на высокой волне всеобщего негодования вынудил всех, от его величества до последнего нищего, ополчиться на католиков. Угроза королю, его супруге и двум маленьким принцам была настолько чудовищной, что монархи Европы, католические и протестантские, решительно осудили любые союзы с английскими католиками. Испанский и французский короли, занявшие престолы еще до принятия католицизма, заве

или, что никогда не будут терпимы к убийствам монархов.

Но самое важное для Сесила было в следующем: ужасная мысль о том, что могло бы произойти, если бы Монтигл не оказался верным подданным, а его величество не был столь проницательным и дальновидным, убедила парламент поделиться с королем частью годовых доходов, что отодвинуло неминуемый финансовый кризис еще на двенадцать месяцев.

– Спасибо, Джон, – поблагодарил Сесил своего слугу, когда тот в начале декабря вернулся в Теобальдс. – Я этого не забуду.

– Все-таки не понимаю, – развел руками Традескант.

Улыбнувшись мальчишеской заговорщицкой улыбкой, сэр Роберт ответил:

– Да и не надо понимать.

Май 1607 года

После первого визита в Теобальдс король, казалось, уже не мог жить без этого дворца. Каждое лето двор, как стая голодной саранчи, выезжал из Лондона в Теобальдс, а оттуда путешествовал по стране, непрерывно навещая по кругу все богатые дома. Знать напрягала все силы, неся невообразимые расходы на прием и развлечение короля, и вздыхала с облегчением, когда он двигался дальше. Яков мог осыпать принимающего его хозяина почестями и благодеяниями, мог предоставить право на сбор одного из новых налогов, позволяя фавориту разбогатеть с какого-нибудь борющегося за выживание промысла. Или же король мог просто улыбнуться и отправиться дальше. Но независимо от того, платил ли он за постой своими милостями или же отделывался словами благодарности, придворные должны были обеспечить Якову лучшую еду, напитки, охоту и развлечения.

Всему этому придворные научились еще при королеве Елизавете. Никто не умел так правильно преподносить экстравагантные подарки, никто так не владел законами расточительного гостеприимства, да и просто откровенного низкопоклонства. Однако король Яков требовал большего. Приходилось ублажать и его фаворитов, и его самого; дни заполнялись нескончаемым вихрем охоты, охоты и снова охоты. Егеря были на вес золота, и никто не отваживался срубить дерево в лесу, который король знал и любил. Вечерами красивые мужчины и красивые женщины проплывали парадом перед глазами короля. Ему никто не отказывал. Никому и в голову не приходило отказать его величеству. Все, чего желал Яков, должно было принадлежать ему.

Даже когда он задумал получить Теобальдс.

Сэр Роберт вышел в сад, как частенько делал, когда хотел пообщаться с Традескантом. Джон у входа в лабиринт наставлял своих молодых помощников. Им выдавались тупоконечные ножи, и с этим оружием они вползали в лабиринт и с корнем вырывали сорняки из гравия. Группа работников постарше с небольшими секаторами и ножами двигалась следом и подстригала тисовые изгороди. Они уже прослушали страстную и энергичную лекцию Джона о том, как правильно ровнять верх изгороди и что ни в коем случае, под страхом немедленного увольнения, нельзя неаккуратно подстригать непокорный куст, иначе в изгороди может образоваться дырка, через которую будет видна соседняя дорожка, и это испортит облик сада.

Традесканту хватило одного взгляда на мрачное лицо хозяина, чтобы немедленно бросить бригаду стригалей и подойти к Сесилу.

– Милорд?

– Мне придется отдать дворец королю. Такова его воля. Мой дом и мои сады. В обмен он пообещал Хатфилд-хаус. Боюсь, мне придется пожертвовать дворцом. Я ведь не могу отказать королю, верно?

При мысли о потере Теобальдса садовник задохнулся от ужаса.

– Король хочет этот дом? Наш дом?

Роберт Сесил с несчастным видом пожал плечами. Он знаком подозвал Традесканта поближе, оперся на его руку, и они пошли по саду.

– Ну конечно, я понимаю, твои чувства почти так же сильны, как и мои. Я решил, что ты первый должен узнать эту новость. Не представляю, как переживу такую потерю. Мой отец построил Теобальдс специально для меня – маленькие островки и речки, фонтаны, купальня… И теперь лишиться всего этого в обмен на убогое местечко в Хатфилде! Суровый господин этот наш король, как ты думаешь, Традескант?

Джон помолчал и осторожно произнес:

– Не сомневаюсь, что король предложил вам более высокую цену, чем любой другой монарх.

Лукавое лицо сэра Роберта сморщилось от смеха.

– Намекаешь, что прежняя королева не дала бы и этого? Ну и ну! А ведь так и есть! Не было другой такой женщины, которая могла отнять половину твоего богатства и взамен подарить лишь улыбку. Король Яков куда щедрее со своими фаворитами…

Сесил затих и повернулся к дому.

– Со своими фаворитами, – пробормотал он. – Особенно если они шотландцы. Особенно если они красивые молодые мужчины.

Хозяин и садовник шагали рядом; граф тяжело опирался на плечо Традесканта.

– Вам больно? – спросил Джон.

– Мне все время больно, – отозвался Сесил. – По возможности я стараюсь не вспоминать об этом.

От сочувствия к боли, которая терзала его хромого господина, у садовника подогнулись колени.

– Неправильно это, – заявил он грубовато. – Что в придачу ко всем вашим хлопотам, усилиям и беспокойствам вам приходится терпеть боль.

– Я не ищу справедливости, – заметил главный законодатель Ан

лии. – Не в этом мире.

Традескант кивнул, стараясь скрыть свое сострадание глубоко внутри.

– Когда состоится переезд?

– Сначала я подготовлю для нас Хатфилд. Ты ведь не бросишь меня, Джон? Ты ведь бросишь ради меня и лабиринт, и фонтаны, и весь этот великолепный сад?

– Ваша светлость… конечно же…

Граф сразу расслышал в голосе слуги неуверенность.

– Король оставит тебя здесь. Если я попрошу его, ты продолжишь заниматься садом, – произнес Сесил с легкой прохладцей. – Если ты откажешься переселяться со мной в Хатфилд.

Джон повернул голову и взглянул в несчастное лицо хозяина.

– Конечно же я поеду с вами, – заверил он мягко. – Куда бы вас ни отправили. Да я готов разбить для вас сад даже в Шотландии. Да что в Шотландии, даже в Виргинии! [6 - В апреле 1606 года Яков I пожаловал двум акционерным компаниям, Лондонской и Плимутской, хартии, по которым им предоставлялось право на колонизацию Виргинии – восточного побережья Северной Америки.] Я ваш слуга. Независимо от того, в фаворе вы или переживаете трудные времена, я целиком ваш.

Остановившись, граф взял Джона за плечи и буркнул:

– Знаю, знаю. Прости мне дурное настроение. Я безумно расстроен из-за потери дома.

– И сада.

– Мм…

– Я отдал жизнь этому саду, – продолжал Джон задумчиво. – Научился здесь своему делу. Здесь нет ни одного незнакомого уголка. Нет ни одного сезонного изменения, которое я не мог бы предсказать. А иногда, особенно ранней весной, вот как сейчас, мне кажется, что сад идеален. Что мы сделали его безупречным.

– Эдем. Эдем перед грехопадением, – изрек граф. – Ведь именно этим и занимаются садовники – стараются снова и снова создать рай.

– И садовники, и графы, и короли, – мудро заметил Джон. – Все мы мечтаем о рае на земле. Но у садовников каждую весну есть возможность начать все сначала.

– Вот и попытаешься в Хатфилде, – заключил граф. – Станешь главным садовником, сад будет целиком и полностью твоим. Тебе не придется идти по чьим-то стопам. В Хатфилде будешь выращивать свой сад, а не просто поддерживать и исправлять то, что сделано до тебя другими, как здесь. Будешь руководить посадками и сам покупать растения. Я стану платить тебе больше, выделю отдельный дом. Тебе не нужно будет жить с другими слугами.

Сесил посмотрел на своего садовника и добавил:

– Ты сможешь жениться и делать маленьких деток для Эдема.

Джон кивнул:

– Согласен.

– Ты ведь помолвлен?

– Уже шесть лет, однако мой отец на смертном одре заставил меня поклясться, что я не вступлю в брак, пока у меня не будет возможности содержать семью. Но с домом в Хатфилде я смогу обзавестись супругой.

Граф коротко рассмеялся и хлопнул садовника по спине.

– Великие милости льются от великих людей, как вода в моих фонтанах, – сказал он. – Король Яков решил сделать Теобальдс королевским дворцом, что позволило Традесканту жениться. Играй свадьбу, Традескант! Я буду платить тебе сорок фунтов в месяц. – Сесил помедлил. – Но видишь ли, невесту надо выбирать по любви.

Сэр Роберт сдерживал свое безысходное горе от потери обожаемой супруги, которая любила его, несмотря на горбатую спину, – любила его самого. Он дал ей двух здоровых детей и одного такого же, как и он, горбатого. Рождение этого ребенка убило ее. Вместе они были всего восемь лет.

– Найти подругу, которую можно любить, – это дорогого стоит, Джон. Ты не джентри [7 - Джентри – английское нетитулованное мелкопоместное дворянство, занимающее промежуточное положение между пэрами и йоменами.] и не дворянин, тебе не нужно жениться по династическим соображениям, не нужно заботиться о богатстве. Ты можешь действовать по велению сердца.

Садовник замялся. Разговор со служанкой во время первого обеда короля Якова постоянно терзал его мысли.

– Я не джентри, милорд, но сердце не приведет меня к девушке без приданого. После отца остался долг одному человеку. Так вот, я погасил этот долг помолвкой с его дочерью, порядочной девушкой с хорошим приданым. Все это время я ждал, когда начну зарабатывать достаточно, накоплю денег и мы сможем пожениться, продержаться трудные годы и купить дом с маленьким садом, за которым супруга будет ухаживать. У меня есть планы на будущее. Нет, я не собираюсь покидать службу, но планы встать на ступеньку повыше есть.

Граф кивнул.

– Покупай землю, – предложил он.

– Чтобы возделывать ее?

– Чтобы продавать.

Джон моргнул – совет Сесила был необычным. Большинство людей подумывали о покупке земли исключительно для своего пользования. Не было ничего более надежного, чем мелкое землевладение.

Сэр Роберт покачал головой:

– Если хочешь заработать, мой Джон, нужно соображать быстро, молниеносно. Видишь шанс – сразу хватай его; используй возможность раньше, чем остальные ее разглядят. А когда другие поймут, что к чему, ты продашь им эту возможность; они будут радостно верещать по поводу удачного приобретения, а ты уже соберешь сливки с прибыли. И двигайся быстро. Как только увидишь лазейку, как только откроется вакансия или подвернется с

учай, как только умрет хозяин, бери то, что принадлежит тебе по праву, и вперед! – Сесил поднял глаза на нахмурившегося Джона. – Практика. Не принципы. Когда скончался Уолсингем [8 - Фрэнсис Уолсингем (1532–1590) – секретарь Тайного королевского совета при Елизавете I, имел свою тайную полицию.], кто был самым подходящим кандидатом на его место? Кто собаку съел на всей его переписке, кто знал почти столько же, сколько сам Уолсингем?

– Вы, милорд, – заикаясь, пробормотал Традескант.

– А у кого на руках оказались бумаги Уолсингема, содержавшие всю необходимую информацию для кандидата в госсекретари?

Джон пожал плечами.

– Это неизвестно, милорд. Документы похитили, а вора так и не нашли.

– Этим вором был я, – удовлетворенно сообщил Сесил. – Как только я понял, что госсекретарь уже не оправится, я пробрался в его кабинет и взял всю его переписку за последние два года. А когда стали решать, кого же посадить на его место, другого кандидата, кроме меня, просто не было. Никто не мог изучить бумаги и разобраться в том, что нужно делать, поскольку бумаги пропали. Никто не знал, что думал Уолсингем, о чем он уже договорился. Только один человек во всей Англии из дюжины тех, кто работал на него, был готов занять его место. Этим человеком был я.

– Вы совершили кражу! – воскликнул Джон.

– Не все так однозначно, – быстро ответил Сесил. – Советую тебе сосредоточиться на практической стороне дела. Подумай о своих желаниях, мой Джон, и сделай все, чтобы они осуществились. На блюдечке с голубой каемочкой никто ничего не преподнесет, уж будь уверен.

Традескант не смог удержаться и посмотрел на великолепный дворец Теобальдс, столь роскошный, что даже король позавидовал и решил его получить, понимая, что сам никогда не построит лучше.

– Увы, – вздохнул граф, следуя за взглядом садовника, – если кто-то более могущественный захочет лишить тебя самого дорогого, он это сделает. И точно так же будет руководствоваться практическими соображениями, а не принципами. Покупай землю и не бойся рисковать – вот мой совет. Будет нужно – укради, но только если уверен, что тебя не поймают. Когда твой хозяин будет умирать – даже если речь обо мне, – заранее позаботься о новом месте. И еще: женись на своей невесте с приданым; судя по всему, именно такая подруга нужна человеку, идущему по карьерной лестнице. И предупреди ее, пусть будет экономной хозяйкой.

Джон Традескант ехал по кентским сельским дорогам в Меофем – свою старую деревню, где его ждали каждый день в течение последних шести лет. Изгороди из кустов боярышника белели от цветов, теплый воздух был напоен сладкими ароматами. Роскошные зеленые пастбища Кента сверкали на солнце; коровы бродили по ним, утопая по колено в пышной растительности. Стояли времена процветания и богатства природы; Джон в изумлении оглядывал просторы. Обильные заливные луга, яркость деревьев и живых изгородей действовали на него, словно крепкое вино. Сквозь изгороди, покрытые белым пухом ворсянки, пробивались маленькие звездочки цветков белоголовника. Внизу, там, где был подсажен молодой кустарник, красовался голубой ковер из колокольчиков. Дорогу будто занесло весенним снегом из крошечных цветков боярышника. Повсюду по обочинам, в каждом укромном уголке, раскрылись лимонно-желтые примулы, напоминавшие множество бутоньерок. Когда тропа вилась меж лугов и легкий ветерок проносился по травам, Джон любовался волнением светло-желтых цветков первоцвета, которые набрасывали на зелень золотую вуаль точно так же, как женщина набрасывает золотую сетчатую шаль на зеленое шелковое платье.

Цветы на дубах крепко сжали свои кулачки; маленькие изящные сережки из почек висели на концах прочных изогнутых веток. Свежие бледные листики белых берез дрожали между танцующих почек; буки на холмах покрылись влажной трепещущей листвой.

Руки Джона сами собой тянулись к растениям. Он так остро чувствовал каждую маленькую орхидею с распускающимися бутонами, каждую цветущую крапиву, каждый пышный кустик фиалок, лиловый, белый или даже бледно-голубой, что эту остроту ощущения никак не мог игнорировать. К тому моменту, как Традескант въехал в Кент, его карманы были набиты побегами и мягкими влажными ползучими корешками. А пару цветков он даже заткнул за ленту на шляпе. Джон казался себе богаче своего господина, поскольку так долго находился в сокровищнице цвета, свежести и жизни, и явился домой с карманами, полными трофеев.

Главная улица Меофема, извиваясь по небольшому холму, вела к церкви из серого камня, стоявшей на самой вершине, точно вишня на булочке. Справа от нее расположился маленький фермерский домик семьи Дэй, построенный вблизи церкви, где отец Элизабет служил викарием. Откормленные куры разгуливали по двору; приятный запах обжаренного хмеля витал вокруг сараев и маленькой сушильни.

В дверях показалась Элизабет Дэй. На ней была одежда в неярких серых и белых тонах, на голове простой чепец.

– Я услышала стук копыт, – сказала она. – Господин Традескант, добро пожаловать.

Джон спешился и

повел лошадь к стойлу.

– Хотите, Уильям снимет хомут? – спокойно предложила хозяйка.

Это был вопрос с подтекстом.

– Если не возражаете, я бы остался на ночь, – ответил Джон. – Уильям может снять седло и уздечку и пустить коня пастись.

– Я распоряжусь, – кивнула Элизабет; она отвела глаза, пытаясь скрыть радость. – Выпьете стаканчик эля? Не утомила ли вас дорога?

Хозяйка проводила гостя в дом. После яркого солнечного света маленькая гостиная, обшитая деревянными панелями, была темной и прохладной. Элизабет ненадолго отлучилась в пивоварню, а затем вернулась с большой пивной кружкой. Джон выглянул в крошечное окошко – посмотреть на фруктовый сад.

Розово-белые цветущие яблони покачивали ветками над белыми и розовыми маргаритками, рассыпанными в подстриженной траве. У семьи не было ни сил, ни желания создать перед домом хороший сад, хотя Элизабет и заботилась об огороде, который находился сразу за задней дверью. Шесть лет назад, когда Джон приезжал сюда подтвердить свою помолвку, он соорудил перед окном квадратную клумбу из лаванды с кустиком руты в каждом углу. Сейчас рута торчала клочками, словно уже позабыла, какой должна быть, но лаванда выглядела неплохо. На этой работающей ферме ни у кого не было времени продумывать и пропалывать сложный регулярный сад.

Дверь открылась, в проеме показался Джордж Ланс, отчим Элизабет.

– Рад видеть тебя, Традескант, – поприветствовал он гостя.

Элизабет принесла две кружки эля и тихо покинула комнату.

– Я решил жениться, – внезапно объявил Джон. – И так слишком долго откладывал.

– Не слишком долго для Элизабет, – отозвался Джордж, защищаясь. – Она все еще девственница.

– Слишком долго для меня, – уточнил Джон. – Мне не терпится создать семью. Я достаточно пожил в одиночестве.

– Как прежде, служишь у сэра Роберта?

Джон кивнул.

– Сейчас он уже граф.

– Все еще в фаворе?

– Более чем когда-либо.

– Ты видел нового короля? – поинтересовался Джордж. – Он великий человек? Я слышал, что он охотник, праведник, хорошо образован, отец прекрасных детей. Как раз то, что нужно нашей стране!

Джон сразу вспомнил распутника с обвисшими губами, парад красавчиков, навещавших дворец Теобальдс, громкоголосых буйных шотландских спутников и весь блудливый пьяный разврат нового двора.

– Он просто воплощение всех королевских добродетелей, слава богу, – осторожно произнес Джон. – Графу комфортно на своем месте, мне – на своем. Скорее всего, граф переселится в новый дом, а я стану там главным садовником, буду создавать парк с самого начала. Мой заработок повысится. Наконец-то я смогу предложить Элизабет соответствующие условия.

– Сколько будут платить? – прямо спросил Джордж.

– Сорок фунтов в год и дом для проживания.

– Ну что же, все эти шесть лет она ждала и готовилась, – заметил Джордж. – И у нее будет приданое в пятьдесят фунтов, одежда и кое-что из утвари – все то, что обещал ее отец. Не сомневаюсь, Элизабет с радостью уйдет к тебе. Они со своей мамашей не всегда ладят.

– Ссорятся?

– Нет-нет! Ничего такого, что нарушило бы покой мужчины, – торопливо заверил Джордж. – Из нее получится послушная жена. Просто две взрослые женщины и только одна кухня… – Он помолчал. – Иногда тяжело сохранять мир. Венчание будет здесь, в нашей церкви?

Джон кивнул.

– Подыщу для нас домик в деревне. Поначалу я буду вынужден разрываться между Теобальдсом и новым домом. Во время моего отсутствия Элизабет захочет быть поближе к семье. Как только Хатфилд подготовят, мне придется поехать за границу за деревьями и растениями. В Нидерландах я куплю луковицы, во Франции – деревья. Планирую построить оранжерею для зимовки нежных деревьев.

– Да-да, конечно. Элизабет будет очень интересно об этом послушать.

Так Джону намекнули, что его новая родня слабо интересуется садоводством.

– И мне будут платить хорошие деньги, – сменил тему Традескант.

Джордж внимательно посмотрел на будущего зятя и критически заявил:

– Ей-богу, ты наглец, Традескант. Или ты ублажал там придворных дам и только сейчас вспомнил об Элизабет?

Щеки Джона вспыхнули.

– Нет. Вы меня неправильно поняли. Я никогда не отказывался от брака с Элизабет. Но ведь была договоренность, что мы поженимся, когда у меня будет достаточно денег на приобретение дома и клочка земли, и никак не раньше. До сегодняшнего дня у меня не было такой возможности.

– Ты не думал, что стоило все-таки попытаться? – напирал Джордж.

– А вы со своей женой? – возмутился уязвленный Джон. – Вы что, рискнули пожениться просто так?

Это был сильный удар. Все в Кенте знали, что Джорджу досталась супруга с фермой и недурным состоянием, перешедшим от мужа, отца Элизабет, и вдовьей долей наследства от мужа, который был у нее еще до того. Коротко кивнув, Джордж направился к двери.

– Элизабет! – крикнул он в дом и снова повернулся к гостю. – Хочешь остаться с ней наедине?

Джон вдруг смутился:

– Ну да… наверное… или, может, вы побудете с нами?

– Отвечай за себя, молодой человек, – хмыкнул Джо

дж. – Вряд ли ты сильно ее удивишь.

Они услышали звук быстрых шагов Элизабет по деревянному полу коридора. Джордж вышел встретить ее.

– Ничего не бойся, – прошептал он девушке. – Наконец-то Джон пришел за тобой. У него хороший заработок, его будущее надежно. Он собирается купить дом у нас в деревне. В общем, он сам все расскажет. Но ты должна стать хорошей женой.

Лицо Элизабет залилось краской, потом она снова побледнела и серьезно кивнула. Она замерла и опустила глаза, читая про себя благодарственную молитву. За долгие годы ожидания были моменты, когда Элизабет боялась, что жених нарушит обещание и не приедет. Помолившись, она вскинула голову и решительно направилась к гостиной.

Джон снова стоял у окна, разглядывая яблони. Услышав шаги, обернулся. На какой-то миг он увидел перед собой не серьезную Элизабет в строгом пуританском платье, а маленькую служанку Кэтти в домашнем чепце, в платье с глубоким вырезом, открывающим полную грудь, с приглашающей улыбкой. Традескант протянул руки к Элизабет, привлек ее к себе и нежно поцеловал в лоб.

– Я готов жениться на тебе, – сообщил он, будто завершая долгие и нудные деловые переговоры.

– Спасибо, – спокойно отозвалась Элизабет.

Она хотела признаться, что ждала этого момента с того самого дня, когда ее отец приблизился к ней, крепко обнял и сказал: «Я нашел тебе садовника, моя дорогая. Ты станешь супругой Джона Традесканта, как только он накопит денег на содержание семьи».

Ей хотелось признаться, что в то кошмарное лето, когда ее маленькая сестра и отец заболели чумой и умерли, она каждую ночь молилась о приезде Джона Традесканта. Он, как герой романа, должен был увезти ее от страха, вырвать из глубины скорби. Она ждала и ждала, пока ее мать, позабыв о горе, с ликованием не выскочила замуж в очередной раз. Элизабет ждала, пока молодожены целовались, сидя у своего камина. Ждала, опасаясь, что Джон может не появиться. Ждала, хотя теперь, когда ее отец скончался, а жестокосердная мать принуждала ее работать бесплатно, не было никого, кто мог бы заставить Джона Традесканта исполнить свое торжественное обещание жениться на ней.

В конце концов, Элизабет ждала, потому что привыкла, потому что ей некуда было деться, потому что она ничего больше не умела. Ей было двадцать семь лет, и она уже не выглядела девушкой в первом цвете молодости. Она ждала Джона шесть долгих лет.

– Надеюсь, ты рада? – спросил Джон, возвращаясь к своему месту у окна.

– Да, – робко промолвила Элизабет, оставшись у двери.

Тремя неделями позже они обвенчались в приходской церкви, построенной из песчаника. Рука об руку они подошли к церковной двери по узкой тропинке. Джон, однако, не мог не заметить тисовые деревья, которые были исключительно хороши. Один тис напоминал замок с симпатичными остроконечными башенками; ветки другого падали подобно воланам платья глубокого зеленого цвета. Элизабет проследила за направлением взгляда жениха, улыбнулась и погладила его по руке.

Свидетелями были ее отчим Джордж Ланс и Гертруда, ее мать. Вместо привычного серого Элизабет надела новое белое платье, а Джон – новый коричневый костюм с белыми и алыми разрезами в рукавах. Солнце сквозь цветные стекла окон брызнуло на плитки пола и окрасило его в разные цвета. Джон держался прямо, отвечал твердым голосом и с удовольствием ощущал, как маленькая ладонь Элизабет легко лежит на его руке.

Некоторые из пришедших к церкви посмотреть на новобрачных жаловались, что жених одет слишком хорошо для простого рабочего человека. Они перешептывались, дескать, он высоко задирает нос, и прошвы у него в рукавах сделаны из шелка, словно он вообразил себя джентльменом [9 - В Средние века словом «джентльмен» называли членов нетитулованного дворянства – джентри.]. Но добрый свадебный эль на заднем дворе фермерского дома был крепким, и к середине дня ворчание уступило место хору скабрезных шуток.

Гертруда закатила роскошный свадебный пир с тремя переменами мясных блюд и полудюжиной пудингов. Традескант вдруг обнаружил, что с ним рядом за обеденным столом сидит викарий, преподобный Джон Хоар. Викарий поздравил новобрачного и произнес тост в его честь. Традескант попытался поддержать беседу в высокопарной манере.

– Вы служите великому господину, – заметил викарий.

– Лучше не бывает, – сразу же воодушевился Джон.

Такая преданность вызвала у преподобного Хоара улыбку.

– И он доверил вам руководство парками в новом дворце?

– Совершенно верно, – подтвердил Джон.

– А жить будете в Хатфилде? Или оставите дом в Меофеме?

– Я сохраню дом здесь. Но большую часть времени буду проводить со своим господином. Моя жена понимает, что работа превыше всего. Любой, кто удостоился чести служить великому человеку, знает, что желания хозяина – главное.

– Господин всегда прежде слуги, – согласился викарий.

– Но вообще-то, я хотел вас кое о чем спросить, – продолжал Джон.

Викарий сразу насторожился. Времена были неподходящими для теологических диспутов. Люди разумные ограничивались катехизисо

и заповедями, оставляя вопросы еретикам и католикам, которым приходилось расплачиваться жизнью, если ответ оказывался неверным.

– О чем? – осведомился викарий.

– Меня поражает, что Господь создал мир, в котором нет двух абсолютно одинаковых вещей. Есть те, которые отличаются только по форме или по цвету. И я никак не могу постичь, зачем Ему понадобилась эта разница. Мне не удается представить, как же выглядел Эдем, битком набитый таким… – Джон помедлил, подыскивая слова. – Таким разнообразием.

– Но роза есть роза, – промолвил викарий. – И различаются они между собой только цветом. А маргаритка есть маргаритка, где бы она ни росла.

– Вы бы говорили иначе, – возразил Джон, – если бы видели цветы так же близко, как я. Конечно, у них есть свои семейства и роза всегда остается розой. Но существуют сотни различных видов, свои в каждом графстве, разные по форме и по числу лепестков. Одни розы любят свет, другие – тень. Некоторые пахнут, а некоторые – нет. Иногда мне кажется, что я вижу их в процессе сотворения. Они практически творят сами себя, пока я за ними наблюдаю.

– Как это?

– Когда у розы идет почковая мутация, от главного стебля отрастает другой. И если взять этот свежий побег, то можно создать еще одну розу; тут уже Господь ни при чем – это ведь я делаю новый цветок, а не Он.

Викарий покачал головой.

– И маргаритки не везде одинаковые, – рассуждал Традескант. – Маргаритки в Кенте отличаются от маргариток в Суссексе. А французские маргаритки больше, и лепестки у них тронуты розовым. Даже не представляю, сколько существует маргариток. Чтобы узнать это, нужно обойти весь свет, не отрывая глаз от кончиков своих башмаков. Но почему существуют такие вещи? Почему Господь создал сотни разновидностей одного и того же?

Викарий оглянулся в поисках подмоги, но никто не смотрел в их сторону.

– Бог в своей мудрости исполнил мир разнообразием, – начал он и с облегчением увидел, что Традескант не собирается спорить.

Джон по своей сути не был вздорным и неуживчивым, он лишь пытался нащупать истину. У викария появилось странное чувство, что он видит перед собой человека, занятого поиском своей судьбы. Традескант слушал викария очень сосредоточенно, так сосредоточенно, что между бровей у него пролегла глубокая борозда.

– В великой мудрости своей Господь дал нам великое разнообразие и красоту. Мы не можем подвергать сомнению Его решение подарить нам многие вещи, незначительно отличающиеся друг от друга. Если ты утверждаешь, что так оно и есть.

Джон медленно покачал головой.

– Я не подвергаю сомнению Господа моего, – смиренно произнес он. – Ничуть не больше, чем своего хозяина. Просто удивляюсь. Ведь Господь не мог создать весь мир сразу в Эдеме, а потом дать его людям. Хотя я и читал об этом в Библии, но мне трудно вообразить такое, я лично вижу, как мир меняется от сезона к сезону.

Викарий моргнул и заторопился.

– Полагаю, это сравнимо с работой ремесленника, когда он создает стол. Мы просто используем умения и материалы, подаренные нам Господом, чтобы сотворить что-то новое.

Джон задумался.

– Но если я выращу новую маргаритку или тюльпан, а кто-то пройдет мимо и увидит в моем саду цветок, он решит, что это работа Господа нашего, и возблагодарит Его. И ошибется. Ведь это будет уже моя работа.

– Твоя и Господа, – без запинки сказал викарий. – Потому что Господь придумал первый тюльпан, из которого ты вывел новое растение, другого цвета. Вне всяких сомнений, Божий замысел в том и состоит, чтобы дать нам массу красивых, редких и необычных вещей. Наш долг – благодарить Его и восхвалять за это.

При упоминании долга Джон согласно кивнул и поинтересовался:

– А человеческий долг – собирать эти разности?

– Может, и так, – рассудительно изрек викарий, отхлебнув немножко свадебного эля. – Только зачем человеку собирать разные виды?

– Во славу Господню, – просто ответил Джон. – Если, по замыслу Божьему, мы должны познать Его величие через огромное разнообразие растений, которые существуют в мире и которые можно создать, то во славу Господа надо сделать так, чтобы всем стало известно об обильности Его даров.

Викарий секунду размышлял, боясь ереси.

– Да, – отозвался он осторожно. – Наверняка Богу угодно, чтобы мы познали обильность Его даров, это поможет нам возблагодарить Его.

– Значит, человек, который растит чудесный сад, все равно что человек, который строит церковь, – убежденно заключил Джон. – Он показывает людям могущество Бога, как каменщик, который во славу Господню вырезает колонны и горгульи.

Поняв наконец, в чем суть этого разговора, викарий улыбнулся.

– Так вот что ты хочешь делать, Традескант? – спросил он. – Тебе мало быть просто садовником и выпалывать сорняки, ты жаждешь большего!

Возможно, Джон и стал бы протестовать, но крепкий свадебный эль хорошо над ним поработал, и гордость за свой труд была в нем чрезвычайно сильна.

– Да, – признался Традескант, – таково мое желание. Сады лорда Сесила – во славу моего хозяина; они станут вели

олепной оправой для его прекрасного дома и покажут всему миру, какой он великий лорд. Но сады будут и во славу Божью. Там каждый поймет, что Господь создал мир обильным и многообразным; целую жизнь можно посвятить, находя тому примеры, но так и не увидеть всего.

– Вот ты и выяснил, какова твоя жизненная цель, – шутливо заметил викарий, надеясь закончить беседу.

– Так оно и есть, – серьезно, без улыбки, промолвил Джон.

В конце обеда Гертруда встала из-за стола, и все женщины последовали за ней, кроме служанок, которые вместе с соседями победнее так напились, что не могли подняться. Элизабет больше нечего было делать в старом семейном гнезде, и она просто ждала, когда Джон тоже покинет стол. В сумерках он вышел из зала и направился в кухню, где сидели его супруга и другие женщины. Традескант взял новобрачную за руку, и они стали спускаться с горки к своему новому дому; за ними тянулся хвост кричащих и поющих родственников и соседей.

Сначала в маленькую спальню с низким потолком ступили женщины. Кузины и сводные сестры Элизабет помогли ей снять новое белое платье и облачиться в рубашку из тонкого батиста. Затем они расчесали ее темные волосы и заплели в толстую косу. На голову Элизабет надели чепец и прыснули немного розовой воды за каждое ухо. Потом все вместе уселись в тесной спальне, ожидая, когда на лестнице раздадутся голоса и обрывки песен, означающие, что новобрачный идет к супруге.

Дверь с треском распахнулась; свадебные гости с радостным энтузиазмом почти внесли Джона в комнату. Он развернулся к ним и вытолкал через порог. Женщины, столпившиеся вокруг кровати, издавали негромкие возгласы фальшивого беспокойства, тревоги и волнения.

– Мы согреем постель! Мы поцелуем невесту! – кричали мужчины, пока Джон сдерживал их в дверях.

– Я согрею ваши задницы, – пригрозил он и повернулся к женщинам. – Дамы?

Те захлопотали вокруг Элизабет, как куры в курятнике, поправляя ее чепчик и целуя в щеку; новобрачная отмахивалась от такого внимания. Наконец женщины стали выходить, ныряя под рукой Джона, твердо державшего дверь.

Многие бросали быстрый взгляд на садовника, на его сильную вытянутую руку, и думали о том, чем же Элизабет заслужила такое везение. Захлопнув дверь прямо перед носом женщин, Джон закрыл ее на засов. Самые буйные гости забарабанили в дверь.

– Впусти нас! Мы хотим выпить за ваше здоровье! Хотим проводить Элизабет до кровати!

– Убирайтесь! Мы сами выпьем за свое здоровье! – рявкнул Традескант. – И я сам уложу Элизабет в постель!

Он со смехом повернулся к супруге, и улыбка застыла на его губах. Элизабет стояла на коленях в изножье кровати и молилась, спрятав лицо в ладонях. Кто-то снова начал колотить в дверь с вопросом:

– Что ты собираешься сажать, садовник Джон? Что за семена у тебя в мешках?

Традескант выругался про себя, услышав этот грубый юмор, и удивился, что Элизабет хранит такую неподвижность и спокойствие.

– Убирайтесь! – снова гаркнул он. – Ваша забава кончилась! Идите напейтесь и оставьте нас в покое!

С облегчением он услышал, как застучали башмаки, спускаясь по лестнице.

– Утром мы вернемся посмотреть на простыни! – раздалось напоследок. – Будем ждать пятен, роскошных красных и белых пятен!

– Розы и лилии! – добавил какой-то умник. – Красные розы и белые лилии на грядке Джона Традесканта!

За этой сальной шуткой последовал еще один взрыв хохота, затем входная дверь в доме хлопнула, и гости выкатились на улицу.

– Копай глубже, садовник Джон! – донесся крик уже с улицы. – Сажай хорошенько!

Новобрачный подождал, пока нетвердые шаги не направились вверх по тропинке к единственному в деревне трактиру. Элизабет все еще стояла на коленях с закрытыми глазами и умиротворенным лицом.

Джон нерешительно опустился на колени рядом с супругой, тоже закрыл глаза и сосредоточился на молитве. Сначала он вспомнил о короле – не о телесной оболочке, которую он видел и знал, а о создании где-то на полпути между землей и небесами, о кладезе премудрости, об источнике справедливости, об отце своему народу. Подобно Господу Иисусу, король был послан Богом, явился прямо от Бога, чтобы руководить своим народом и благоразумно править. Прикосновение его величества исцеляло, он мог творить чудеса, его мантия укрывала всю нацию.

– Боже, храни короля, – искренне пробормотал Традескант.

Потом он подумал о своем господине, еще одном человеке, тронутом божьей благодатью, на ступень ниже короля, но очень могущественном. В любом случае, Сесил был хозяином Джона, то есть в его жизни играл исключительную роль. Традескант размышлял о значении слова «господин» – Господь Иисус, господин Сесил, и тот и другой – господа. Садовнику легко было призывать в своих молитвах благословение на сэра Роберта, который особо доверял Джону, на сэра Роберта с лукавым мудрым умом и с телом ребенка, что казалось особенно трогательным. Господин Джона, великая привязанность Джона. Потом он вдруг представил старый королевский дворец в Хатфилде. Сесил построит там новое здание, кон

чно же величественное. Он распорядится разбить на участке прекрасный парк. Возможно, с аллеей… Джон никогда еще не создавал аллею. Он напрочь потерял нить своих рассуждений, перескочил от молитвы к мыслям о посадке аллеи, сразу загоревшись идеей увидеть двойной ряд великолепных деревьев. Его воображение уже рисовало липы. Конечно, только липы, для аллеи нет ничего лучше липы.

– Господи, дай мне сил сделать это, – прошептал Джон. – И дай мне, Господи, из милости Твоей, достаточно саженцев.

Элизабет стояла на коленях рядом с ним, очень близко; Традескант чувствовал тепло ее тела, слышал ее тихое ритмичное дыхание. «Господи, благослови нас обоих, – подумал он. – И дай нам прожить в дружбе и добросердечии». Он ждал от Элизабет только дружбы и ничего больше; дружба и партнерство на всю жизнь, общие неразрывные интересы. Тут некстати на ум снова пришла Кэтрин с темными глазами и низко вырезанным корсажем. Если бы он женился на Кэтрин, то наверняка не проводил бы первую брачную ночь на коленях в молитве.

Джон открыл глаза и забрался в постель. Элизабет все так же стояла на коленях у кровати, ее голова была наклонена, губы двигались. С внезапным раздражением Традескант нагнулся и задул свечу. В комнате воцарилась темнота. Во мраке и тишине он по шорохам ощущал, как Элизабет поднялась с колен и через голову сняла рубашку. Обнаженная, она легла рядом с ним. Джон был ошеломлен откровенной чувственностью этого движения. То, как просто женщина разделась догола сразу после молитвы, спутало его простые представления о разделении женщин на хороших и плохих, на безгрешных и сексуальных. Но Элизабет была его женой и имела право находиться рядом. При виде ее тела, освещенного лунным светом, Джон испытал желание. Он пожалел, что теперь нечем зажечь свечу, которую он, разозлившись, задул, оставив их обоих в темноте.

Они лежали на спинах бок о бок. «Как мумии в могиле», – заметил про себя Джон. За ним был первый шаг, но волнение сковывало. В течение стольких лет Традескант избегал греха и жил в таком постоянном смертельном страхе сексуального соблазна, боясь беременности партнерши и бесчестия, что не готов был свободно обнять Элизабет. Его рука как бы непреднамеренно к ней потянулась и наткнулась на безошибочную плотность ее бедра. Кожа была такой же гладкой, как кожура яблока, но поддавалась, как спелая слива. Элизабет ничего не говорила. Джон гладил ее бедро тыльной стороной ладони, словно нежную листву ароматного растения. Он немного опасался, что Элизабет снова начнет молиться. Осторожно продвинув ладонь вверх, Традескант добрался до круглой теплой возвышенности живота. Пупок был погружен в плоть, как маленький пруд для уток на самой вершине холма. Джон медленно продвигался по этим новым таинственным обходным дорожкам. Его пальцы провели по мягкому гребню груди, и Элизабет тихо вздохнула. Джон завладел нежным теплым соском, немедленно затвердевшим от его прикосновения, пододвинулся к жене и снова услышал этот легкий вздох, в котором уже не было страха, но еще и не было приглашения. Он приподнялся так, что нависал над ней. В лунном свете вычерчивалось ее лицо, глаза были решительно закрыты, рот не имел никакого выражения – так же Элизабет выглядела во время молитвы. Джон наклонился и поцеловал ее в губы. Она была мягкой и теплой, но абсолютно не двигалась, как будто спала. Нежно погладив ее живот и лоно, он обнаружил между ногами мягкие, как пух, волосы. Пока он трогал их, Элизабет повернула голову набок, но по-прежнему не открывала глаз и не шевелилась. Он мягко втиснул колено между ее бедер, и она томно развела перед ним ноги. Чувствуя себя королем, вступающим в свои владения, Джон перекатился на кровати, устроился между ног своей жены и начал продвигаться вперед, сознавая мощь своей страсти.

Вдруг раздался шум, по оконному стеклу застучали камни и комья грязи.

– Господи боже мой! Что такое? – воскликнул Джон в тревоге. – Пожар?

Одним быстрым гибким движением Элизабет вскочила с кровати, прикрыла рубашкой тяжелые качающиеся груди и выглянула в окно, в темноту деревенской улицы.

– Ты уже закончил, Джон? – раздался веселый пьяный вопль. – Посадил свои семена?

– Богом клянусь, сейчас я всех их поубиваю! – закричал Джон, швыряя свой ночной колпак на пол.

Элизабет спокойно отложила в сторону ночную рубашку, вернулась в кровать на свое место и наконец заговорила:

– Никогда не произноси имя Господа всуе, муж мой. Это Его заповедь. Наш дом должен жить по Его законам.

Это были ее первые слова в их спальне, первые слова, которые она сказала обнаженной. Джон рухнул в постель, желание улетучилось, оставив его мягким, как евнух.

– Я буду спать, – мрачно заявил он. – Тогда я точно тебя не оскорблю.

Он потянул на себя все простыни и одеяло, повернулся спиной к жене и закрыл глаза.

– А ты можешь снова помолиться, если угодно, – добавил он сердито.

Элизабет, у которой отняли одеяло, молча лежала на прохладной простыне, набросив свою новую ночную рубашку на грудь и живот и чувствуя себя унизите

ьно голой. Лишь когда она услышала глубокое дыхание Джона и убедилась в том, что он уснул, она пододвинулась ближе к широкой спине мужа, обвила его руками и прижалась к нему своей прохладной наготой.

Она немножко поплакала, прежде чем уснуть, не испытывая, однако, сожаления о произнесенных словах.

Июнь 1607 года

На следующий день, не успела Элизабет поворошить уголья в камине и поставить на огонь утреннюю овсянку, раздался стук в дверь и вошел посыльный графа.

– Его светлость желает видеть вас в Лондоне, – коротко объявил он.

Прибывший слуга снял перед хозяйкой шляпу, однако смотрел на Джона. Элизабет тоже взглянула на молодого мужа, втайне надеясь, что тот откажется. Но Традескант уже сидел в кресле у камина и натягивал сапоги для верховой езды.

– В доках, – добавил посыльный. – Вы встречаетесь с его светлостью в Грейвсенде.

Еще один короткий поклон – и он исчез. Слуги Сесила не задерживались и не сплетничали. По общему мнению, у графа повсюду имелись уши, и нескромный человек долго у него не работал.

Элизабет вынула из шкафа переложенный лавандой дорожный плащ Джона. Когда она убирала его, то думала, что плащ провисит долгие месяцы, и хотела уберечь его от моли.

– Когда ты вернешься? – спокойно поинтересовалась она.

– Пока не знаю, – поспешно отозвался Джон.

Холодность его тона покоробила Элизабет.

– Мне навестить тебя в Хатфилде? Или в Теобальдсе? – спросила она.

Он посмотрел на жену, увидел в ее руках плащ и вежливо ответил:

– Спасибо. Я дам тебе знать. Мне неизвестно, что происходит. Не представляю, что Сесилу нужно, но у него сейчас опасные времена. Я должен ехать немедленно.

Элизабет чувствовала, как ее взгляд на мир, основанный на деревенском опыте, рушится под тяжестью великих событий, которые теперь будут влиять и на ее жизнь.

– Не думала, что сейчас особенно опасные времена. Чем же они опасны?

Традескант бросил на жену быстрый взгляд, словно ее невежество его удивило.

– Для людей с большой властью любые времена опасны, – пояснил он. – Мой хозяин – самый главный человек в стране. Он ежедневно сталкивается с той или иной опасностью. Если он посылает за мной, я отправляюсь в путь без лишних вопросов и не строю никаких личных планов.

Как могла Элизабет оспаривать долг слуги перед господином? Она кивнула и пообещала:

– Я буду ждать от тебя известий.

Джон поцеловал жену в лоб тем бесстрастным безразличным поцелуем, с которого началась их помолвка и который все еще властвовал над их отношениями. Элизабет подавила порыв поднять лицо и поцеловать супруга в губы. Пусть он не хочет целовать ее, не желает спать с ней, но хорошая жена не должна жаловаться. Придется ждать. Она обязана выполнять свой долг по отношению к мужу, как он выполняет долг по отношению к своему господину.

– Спасибо, – небрежно бросил Джон, как если бы она оказала ему мелкую незначительную услугу.

Затем он вышел на задний двор, оседлал коня и выехал на деревенскую улицу. Элизабет стояла в дверях с высоко поднятой головой. Никто из деревенских сплетников не узнает, что муж оставил ее такой же девственной, какой она была в день свадьбы. Джон, чувствуя в окнах соседних домов глаза наблюдающих, приподнял шляпу в прощальном жесте. Он не нагнулся поцеловать жену, не произнес ни единого слова поддержки или утешения. Сидя верхом на коне, он смотрел с высокого седла на бледное лицо Элизабет, которую покидал, так и не сделав женщиной. Традескант и сам прекрасно понимал, что ведет себя неподобающе, что его долг перед графом стал в то же время и поводом для разлуки с супругой.

– Прощай, – коротко промолвил он, повернул коня и пустил его быстрой рысью.

Всю дорогу на север к Грейвсенду его терзала мысль: он был недобр к Элизабет. Даже если не принимать во внимание, что все произошло в первую брачную ночь, что перед этим злосчастным вторжением она лежала в чем мать родила, такая теплая и приятная на ощупь. Она сказала не более того, что имела полное право сказать.

Традескант встретился со своим господином в Грейвсенде, в доках Ост-Индской компании. Воздух был полон запахами корицы и специй; отовсюду долетала ругань докеров.

На борту корабля у сходней их встречал купец.

– Идите за мной, – пригласил он и повел их в каюту капитана между парусными мастерами и поставщиками канатов.

– Вина? – предложил купец.

Граф и его садовник кивнули.

– Я привез кое-какие любопытные корешки, – сообщил купец, когда гости осушили бокалы. – Заплатил за них золотом по их весу, поскольку был уверен, что такой человек, как вы, ваша светлость, заплатит за них гораздо больше.

– А что там? – осведомился граф.

Купец открыл деревянный ларец.

– Я старался, чтобы они не высохли и не потеряли свежесть. Прятал их от света, как советовал господин Традескант.

Он протянул горсть древесных изогнутых коричневых корешков, на них еще остались пыльные комочки земли. Граф осторожно взял их и передал садовнику.

– Корешки цветов необычайной красоты, – затараторил купец, уставившись н

бесстрастное лицо Сесила. – Конечно, ваша светлость, корешки никогда не выглядят привлекательно. Но благодаря рукам вашего садовника превратятся в роскошные растения…

– А что напоминают сами цветы? – перебил Джон.

– Герань, но гораздо лучше, совершенно невероятные цветы, – нахваливал купец. – Листья пахнут, как у герани.

Сесил приподнял одну бровь и посмотрел на Джона. Тот еле заметно пожал плечами. Корешки действительно походили на корешки герани, но без листьев и цветов трудно было принять решение. Вопрос был в том, верить или нет продавцу.

– Что-нибудь еще? – поинтересовался граф.

– Вот это.

Купец вытащил со дна ларца небольшой джутовый мешочек и открыл его. Внутри находились толстенькие зеленые шары величиной с небольшое куриное яйцо, утыканные маленькими острыми колючками.

– Новый каштан, – заявил купец.

Очень осторожно он раскрыл одну из скорлупок и выдавил прямо в сложенные ковшиком ладони Джона маслянистый круглый красивый орех, покрытый светлыми и темными коричневыми разводами, как чалая лошадь в яблоках.

На верхушке ореха был более бледный серовато-коричневый круг. Джон поласкал пальцами влажную внутреннюю оболочку скорлупы и повернул сам каштан к свету, любуясь его глянцевой поверхностью. Блестел орех ярче, чем обычный каштан. Намного ярче, словно был из красного дерева. Восхитительный орех, потрясающая драгоценность среди орехов, коричневая теплая жемчужина.

– Где вы их взяли? – воскликнул Джон, не в силах удержать дрожь волнения в голосе.

– В Турции. – Купец улыбнулся. – Я видел дерево, на котором растут такие плоды.

– Их можно есть? – вмешался Сесил.

Продавец замялся на ту самую долю секунды, которая выдает ложь.

– Конечно, – кивнул он. – В конце концов, это всего лишь каштаны. И они очень сильное лекарство. Тот, кто мне их продал, говорил, что эти каштаны применяются для оздоровления запаленных лошадей. Они лечат у лошадей легкие, может, и у людей тоже.

– А листья такие же, как у наших каштанов? – допытывался Традескант.

– Больше, – заверил купец. – И более растопыренные. Деревья могучие, с круглыми стволами, и плоды более правильной формы по сравнению с нашими, как крупные шары на палке. Весной они покрываются белыми гроздьями из цветов размером с два ваших кулака. Белые цветки и их язычки усеяны розовыми пятнышками. – Продавец замолк на мгновение, ведь от его описания зависела цена, и быстро продолжил: – Как яблоневый цвет. Бело-розовые цветки, как на яблоне, но собранные в удивительной форме конуса.

Джон старался сохранять спокойствие.

– А деревья большие? Какой высоты?

Купец взмахнул рукой.

– Не такие громадные, как ель, но с раскидистыми кронами и высокие, как взрослый дуб.

– А древесина? – снова встрял Сесил, вспомнив о постоянной потребности нации в древесине для кораблестроения.

– Превосходная древесина, – тут же отозвался купец.

«Слишком быстро для правдивого ответа», – подумал граф.

– Если честно, я сам не видел, но меня уверяли, что древесина очень хорошая, – добавил продавец.

– Сколько их у вас? – спросил Джон, не сводя глаз с ларца и сжимая каштан в руке.

– Всего полдюжины, – елейно пропел купец. – Только шесть штук. Шесть на все королевство, только шесть за пределами Турции. Какие-то шесть каштанов на весь христианский мир. Для вас, ваша светлость, для вас, господин Традескант.

– Что-нибудь еще? – небрежно поинтересовался Сесил.

– Вот эти семена. – Купец показал мешочек, наполненный твердыми черными семенами. – От редких цветов.

– Каких цветов? – осведомился Джон.

Теплый гладкий каштан уютно уместился в его ладони. Он словно чувствовал заключенную внутри жизнь, как в свежеснесенном яйце.

– Редкой красоты, как лилии, – промолвил купец.

Традескант засомневался: лилии растут из луковиц, а не из семян. Его пальцы крепко сжались, он вдруг вообще засомневался в этом продавце. Однако красота ореха и надежды, которые он сулил, не могли обмануть.

– Сколько вы хотите за корешки, семена и орехи? – спросил Сесил.

Купец быстро перевел взгляд с господина на садовника и безошибочно прочитал на лице Традесканта бессловесное желание.

– Пятьдесят фунтов.

Граф поперхнулся.

– За горсточку деревяшек?

Улыбнувшись, купец кивнул в сторону Традесканта. Сесил проследил за его взглядом и невольно рассмеялся. Джон как зачарованный все поворачивал и поворачивал каштан в ладони, совершенно позабыв о собеседниках.

– Для садовника новое дерево – это бесценное сокровище, – сказал купец. – Совершенно новое, которое цветет как роза и становится таким же мощным, как дуб.

– Восемь фунтов сейчас и восемь, если деревья не погибнут, – резко произнес граф. – Можешь приехать ко мне следующей весной, и, если деревья примутся, я заплачу тебе остальное. Если через пять лет у меня будут красивые мощные растения с цветами как у яблони, тогда я заплачу еще восемь фунтов.

– Может, девять? – возразил купец.

– Не больше девяти. – Граф поднялся на ноги. – Девять сейчас, девять, если примутся, и девять чер

з пять лет, если вырастут.

– Я отвезу все сразу в Теобальдс, – заявил Джон, выходя из транса.

Он еще сжимал в руке орех. Купец уложил корешки и семена обратно в ларец и передал Джону.

– Разве ты не женился недавно? – вдруг вспомнил граф.

– Супруга подождет, – отрезал Джон. – Надо проследить, чтобы все правильно посадили, чтобы верно ухаживали. Каштаны нужно сразу же посадить в теплую влажную почву, иначе… – Он замолчал и посмотрел на купца. – А как там зимой, холодно?

Продавец пожал плечами.

– Я бывал там только весной.

Сесил коротко рассмеялся и спустился по сходням на пирс. Садовник последовал за ним, но вдруг его осенила внезапная мысль, и он окликнул купца, оставшегося на корабле.

– А листья меняют цвет осенью? Или дерево зеленое круглый год?

– Понятия не имею. – Купец пожал плечами. – Я никогда там не был осенью. Да и какая разница? Вот вырастет, и сами увидите.

– Просто нужно знать, когда сажать! – с раздражением крикнул Джон. – Если дерево вечнозеленое, то сажать можно в любое время, но лучше летом. А если оно сбрасывает листья и семена зимой, то сажать нужно в холодную землю!

Купец покачал головой и захохотал.

– Спрошу, когда снова поеду в Турцию! Если эти семена не взойдут, то привезу еще! В следующий раз по двойной цене!

Сэр Роберт пошел прочь, спотыкаясь на булыжной мостовой, и Джон бросился его догонять.

– Тебе следует научиться быть хитрее, Традескант, – заметил Сесил. – Если ты собираешься путешествовать и закупать для меня, ты должен торговаться, скрывая свои желания. Твое лицо как открытая книга с кулинарными рецептами.

– Сожалею, милорд, но я не мог хранить безразличие.

– Ну тогда тебя все обманут – от Флашинга до Дрездена.

– Я научусь демонстрировать усталость от мира, – пообещал Джон. – Буду культивировать это качество. Стану таким же усталым и безразличным, как шотландец, которому дали слишком маленькую взятку.

Граф рассмеялся.

– Сядешь в мою лодку? Я еду в Уайтхолл, заодно перевезу тебя через реку.

На пирсе тихо покачивалась лодка графа, весла были подняты в салюте, яркие цвета ливрей гребцов отражались в чистой воде Темзы.

– Я поскачу в Теобальдс верхом, – сообщил Традескант. – И сразу высажу наши покупки.

– А потом возвращайся к жене, – посоветовал Сесил, спускаясь с пирса в лодку. – Возьми несколько дней и проведи их с супругой. Свой сад тоже нужно возделывать.

А в Меофеме Элизабет ждала Джона.

– Женат один день и уже исчез, – резко выговаривала ей мать. – Надеюсь, ты ничего такого не сделала, что ему не понравилось, Элизабет?

Девушка пригладила прядь волос, выбившуюся из-под чепца.

– Конечно же нет, – ровным голосом отозвалась она. – Его вызвал сам граф. Вряд ли он мог послать в ответ известие, что не приедет!

– А как первая брачная ночь? – почти шепотом поинтересовалась Гертруда. – Ты не сможешь удержать его, если он решит, что поставленная задача не выполнена…

– Это понятно. Но он не собирается меня бросать. Его вызвал господин. Джон прислал мне записку из Лондона, он должен прибыть со дня на день.

– Простыни-то едва замараны, – с подозрением пробормотала Гертруда.

Элизабет вспыхнула. Она прибегла к хитрости, запятнав постельное белье клубничным джемом. По традиции простыни новобрачных вывешивались на подоконник для проветривания, и все соседи, да и вся деревня могли удостовериться в том, что брак состоялся и отныне нерасторжим. Даже люди социального положения Элизабет и Джона были не в силах избежать публичного обозрения.

– Вполне достаточно, – возразила Элизабет.

– Ну ладно!

Гертруда опустилась на жесткий стул и осмотрела маленькую гостиную.

– По крайней мере, он обеспечил тебя. И пока продолжает обеспечивать, думаю, особо скучать без него ты не будешь. Ты столько лет прожила старой девой!

– Джон будет меня обеспечивать, и он вернется, – спокойно ответила Элизабет. – Он поехал в Теобальдс с какими-то новыми растениями для графа. Но я ожидаю его со дня на день.

– Тебе надо было выбирать фермера. – Гертруда ехидно хихикнула. – Уж лучше муж, который пачкает землей пол в гостиной, чем муж, который исчезает утром после свадьбы.

– Лучше быть женой человека в фаворе у самого графа Сесила, чем бабой, которая, кроме своей деревни, ничего не видит и не хочет знать! – выпалила Элизабет.

– Ты меня имеешь в виду, дерзкая девчонка? – Гертруда вскочила на ноги. – Я не позволю тебе оскорблять меня. Я пожалуюсь твоему отчиму, ты еще пожалеешь о своей наглости. Он придет после обеда и объяснит тебе, что мы думаем о нахальных старых девах, на которых сегодня женятся, а завтра бросают. Да тебе повезет, если этот Джон вообще здесь появится. Ты еще будешь молить прощение у моего порога, еще поплачешь и попросишься обратно! Даже не сомневаюсь!

Элизабет уверенно прошагала к двери и распахнула ее.

– Я больше не девчонка, дерзкая или еще какая, – заявила она. – И ни ты, ни отчим не имеете права мною командовать. Я не обязана тебя слушаться, а отчима – тем более. Мой отец так не обра

ался бы со мной!

– Легко говорить! – воскликнула Гертруда. – Его здесь нет, он не может тебе возразить!

– Он бы и не возражал, – ответила Элизабет. – Он был как я. Верный. Мы храним верность любимым людям. Не перелетаем от одного к другому, как пьяная пчела.

Гертруда не могла снести этого намека на четыре замужества. Она подскочила к дверям и зашипела:

– Ну что ж, спасибо тебе, миссис Традескант. Я-то буду дома сидеть у камина с мужем, буду наслаждаться хорошей компанией и отличным настроением. Мы выпьем и повеселимся. И я лягу в теплую постель с мужчиной, который меня обожает. Уверена, ты мечтаешь о том же.

Элизабет подождала, пока мать не отойдет подальше, и захлопнула дверь с грохотом, слышным по всей улице, подчеркивая демонстративное неповиновение. Наконец стало окончательно ясно: Гертруда уже не вернется, чтобы оставить за собой последнее слово. Тогда Элизабет упала на колени на коврик у камина, уткнулась лицом в пустое сиденье мужниного кресла и зарыдала, вспоминая Джона.

Август 1607 года

Традескант не приезжал до конца лета, не посылал за женой из Теобальдса и ни разу не написал ей, что задерживается. Он был целиком и полностью поглощен пересадками и уходом за самыми красивыми садами и парками в Англии. Сначала все его внимание было направлено на перепланировку регулярного сада. Оказалось, что нескончаемые изгибы шпалер гораздо труднее содержать в подстриженном виде, чем прямые линии, а на участках, замкнутых самшитовыми шпалерами, лаванда разрастается слишком буйно. И теперь всю эту растительность нужно было подстригать, убирая синие веточки, которые появлялись где-нибудь совершенно некстати, нарушая рисунок. Но зато Сесил согласился с тем, что мягкость форм и лазурные колоски лаванды добавили красоты в геометрию сада, и позволил Традесканту сажать промеж шпалер и другие кустарники.

Потом в жаркую погоду в мраморном храме зазеленели купальни, пришлось их осушать, отскребать солью, выполаскивать начисто и снова наполнять. Затем созрел урожай на огороде: клубника, малина, крыжовник, персики и абрикосы. Лишь когда поспела смородина и у Джона появилось свободное от работы время, он взял лошадь и отправился пыльными проселками в Кент.

В карман он положил два каштана из шести, купленных у купца, еще сильнее сверкающих от того, что он постоянно их полировал. Два каштана Джон посадил в большие горшки и поставил в тенистое место в саду; каждый день он наливал немного воды в тарелку под горшком, тем самым заставляя корни расти вниз. Еще два каштана садовник держал в сетке, подвешенной в сарае повыше от крыс, чтобы орехи ощутили жар лета на своих блестящих спинках, прежде чем он посадит их в осеннюю землю, когда сорняков уже не будет, но до первых заморозков. Два ореха Традескант держал в безопасной темноте собственного кармана, собираясь посадить их весной, чтобы они почувствовали свежее тепло воздуха и влажное обилие весенней почвы, необходимые для быстрого роста. К тому же пока было неизвестно, в какое время года следует сажать эти растения. Джон понимал, что надо хранить орехи в каменном ларце, в темноте и прохладе на полу мраморной купальни, но не мог противостоять желанию постоянно трогать их гладкие округлые формы, запрятанные в кармашке жилета. Дюжину раз на дню его пальцы пробирались в маленький кармашек и ласкали каштаны, подобно тому, как заботливая наседка переворачивает драгоценные яйца.

Взобравшись на лошадь, Джон тщательно застегнул все пуговицы.

– Несколько недель я пробуду со своей женой, – сообщил он помощнику садовника, который держал лошадь. – Можешь послать за мной, если я понадоблюсь. Если нет, то я вернусь домой в конце сентября.

Он даже не заметил, что назвал Теобальдс домом.

– Позаботься о том, чтобы ворота запирались, – наставлял Традескант помощника. – Траву выпалывай каждый день. Розы ни в коем случае не трогай, я приеду как раз вовремя и сам позабочусь о них. Можешь срезать те цветки, которые увянут, а лепестки отнести в кладовку, но не более.

На путь до Меофема Джон потратил два дня. Он наслаждался путешествием через сельскую местность Суррея – скошенные луга вновь зеленели после дождя, копны пшеницы торчали прямо в поле. Всадники, скачущие галопом, оставляли его позади, покрывая слепящими облаками пыли. Иногда Джон догонял большие повозки, привязывал лошадь сзади, а сам садился рядом с возницей, отдыхал от седла и попивал эль, которым его угощал возница.

По дорогам шло много людей. Ремесленники в поисках работы; сборщики урожая, заканчивающие сезон; сборщики яблок, как и Джон, направлявшиеся в Кент; цыгане; передвижная ярмарка; странствующий проповедник, готовый на любом перекрестке проповедовать Евангелие и которому для этого не нужны были ни церковь, ни епископы; коробейники, переваливающиеся с ноги на ногу под тяжестью своих коробов; пастушки, гонящие гусей на лондонские рынки; попрошайки, нищие и крепкие бродяги, таскавшиеся из прихода в приход; ругающиеся потные погонщики, ведущие быков и коров в Смитфилд.

Вечером на п

стоялом дворе Джон съел дежурное блюдо – обычный обед по твердой цене, как раз для путешественников без претензий. Но заплатил сверху за ночлег без соседей – не хотел появиться перед Элизабет, почесываясь от блох, подхваченных от другого человека.

За длинным обеденным столом в большой комнате постоялого двора обсуждали короля, который не мог договориться с парламентом, хотя правил страной уже четыре года. Почти все были на стороне Якова, обладавшего очарованием новизны и блеском королевской власти. Ну и что, что парламент жаловался на шотландских дворян, болтающихся при дворе, ну и что, что его величество бывал экстравагантен? Король Англии мог позволить себе немного богатства, слава богу! И кроме того, ему же приходилось содержать семью, пару принцев и принцесс. Ну как еще он мог жить – конечно, только в роскоши. Один из присутствующих пострадал от суда по делам опеки и утверждал, что король берет сирот под личную опеку и распределяет их наследство среди своих друзей, то есть любое состояние в стране находится в опасности. Однако эта история не вызвала особой симпатии. Жалобы были старыми, король новым, а новизна всегда привлекает.

Джон низко склонил голову над бараньей котлетой, оставляя свое мнение при себе. Когда кто-то произнес тост за короля, Традескант вскочил на ноги так же быстро, как и все прочие. Он не чувствовал ни малейшего желания рассказывать о накрашенных женщинах и накрашенных юношах при дворе, кроме того, никто из работников Роберта Сесила никогда не стал бы в общественном месте выражать опасные политические взгляды.

– А мне все равно, пусть у нас вообще не будет парламента! – воскликнул кто-то. – Что они для меня сделали? Если король Яков, Господи благослови, может обходиться без парламента, то и я смогу.

Традескант подумал о своем хозяине, чей девиз был «Дела, а не принципы»; Сесил верил, что монарх может добиться подчинения только через комбинацию кнута и пряника. Джон потрогал наудачу каштаны в кармане жилета, покинул комнату и отправился в свою пустую кровать.

В Меофем он прибыл днем и едва не въехал во двор семейства Дэй, прежде чем сообразил, что искать Элизабет надо в ее новом доме – в их новом доме. Джон отправился назад по грязной деревенской улице и свернул к заднему двору маленького дома, где были коновязь и место для лошади. Он спешился, снял седло и уздечку и пустил животное пастись. Лошадь подняла голову и заржала, почуяв незнакомое место. Традескант посмотрел вверх и в окне второго этажа увидел Элизабет, выглянувшую на шум.

Когда он приблизился к калитке заднего двора, то услышал, как она стучит башмаками, сбегая по деревянной лестнице. Задняя дверь распахнулась, и Элизабет вылетела мужу навстречу. Внезапно вспомнив о чувстве собственного достоинства, она резко затормозила и остановилась.

– Ах! Господин Традескант, – начала она. – Я бы зарезала цыпленка, если бы знала о вашем приезде… о твоем приезде.

Джон сделал шаг вперед, взял супругу за руки и поцеловал в лоб, формально, как всегда.

– Я не был уверен, когда приеду, – сообщил он. – Дорога оказалась лучше, чем я ожидал.

– Ты из Теобальдса?

– Да, я отправился в путь позавчера.

– У тебя все в порядке?

– Да.

Он внимательно посмотрел на Элизабет и увидел, что ее обычно бледное лицо было розовым и улыбающимся.

– Ты выглядишь замечательно… жена.

– У меня все хорошо, – ответила Элизабет, украдкой взглянув на него из-под строгого белого чепца. – И я очень счастлива, что ты здесь. Дни тянутся так долго.

– Почему? – спросил Джон. – Мне кажется, тебе есть чем заняться, ведь ты наконец-то в собственном доме.

– Но ведь я привыкла вести дом в деревне, – возразила Элизабет. – Следила за кладовкой, стирала, чинила одежду, кормила всю семью и рабочих, заботилась об их здоровье, ухаживала за огородом. А здесь всего-то забот, что навести порядок в двух спальнях, на кухне и в гостиной. Мне тут просто нечего делать.

– Ого! – искренне удивился Джон. – Я даже не подумал.

– Но я развела небольшой садик, – робко продолжала Элизабет. – Надеюсь, тебе понравится.

Она показала на ровный участок перед задней дверью. На земле с помощью колышков и веревочек был огорожен квадрат, внутри которого по-змеиному извивались контуры лабиринта.

– Я собиралась выложить все мелом и кремнем, чтобы получился черно-белый рисунок, – пояснила Элизабет. – Боюсь, если взять что-нибудь мягче камешков, цыплята дорожки не пощадят.

– Цыплят нельзя пускать в регулярный сад, – решительно заявил Джон.

Его жена фыркнула от смеха. Он посмотрел вниз и, к своему изумлению, снова обнаружил розовую счастливую мордашку.

– Ну, цыплята нам необходимы, это яйца и обед, – промолвила она. – Поэтому придется тебе поломать голову, как их отвадить от сада.

– В Теобальдсе мне досаждают олени! – воскликнул Джон с широкой улыбкой. – И это так несправедливо, что и в моем собственном садике какие-то паразиты портят растения.

– Тогда давай выделим для цыплят другой участок, – предложила Элизабет. – А на этом ты смо

ешь выращивать все, что пожелаешь.

Оглядев истощенную светло-коричневую почву и кучу мусора неподалеку, Джон пробормотал:

– Вряд ли это идеальное место.

– Конечно, после Теобальдса, – вздохнула Элизабет.

Традескант сразу увидел, что румянец и счастливое выражение исчезли с ее лица. Теперь она выглядела уставшей.

– Элизабет! – опомнился он. – Я не то имел в виду…

Однако она уже отвернулась и направилась к дому. Джон поспешил следом и был почти готов взять ее за руку, но дурацкая робость остановила этот порыв.

– Элизабет, – повторил он более нежным голосом.

Она заколебалась, но не обернулась, лишь прошептала:

– Я боялась, ты бросил меня. Опасалась, что ты женился на мне только из-за обязательств, что получишь мое приданое и после этого никогда не приедешь.

Традескант был ошеломлен ее словами:

– Что за глупости! Конечно я бы приехал! Я взял тебя в супруги с честными намерениями! Конечно я бы приехал!

Элизабет опустила голову, подняла фартук и промокнула глаза.

– Ты не писал, – укорила она. – А прошло уже два месяца.

На сей раз отвернулся Джон. Он бросил взгляд в сторону от дома, туда, где его лошадь паслась на крошечном пастбище, на холм, где возвышалась церковь с квадратной колокольней, указывающей в небо.

– Это верно, – коротко отозвался он – Но я собирался написать…

Его жена подняла голову, все еще стоя к нему спиной. Джон подумал, что они выглядят как пара идиотов, отвернувшихся друг от друга, вместо того чтобы обниматься.

– Почему же ты не писал? – поинтересовалась Элизабет.

Традескант откашлялся, пытаясь скрыть смущение.

– Я не очень-то умею писать, – неловко проговорил он. – То есть совсем не умею. Читать немножко могу, понимаю очень хорошо, а вот писать не обучен. Да и в любом случае… я бы не знал, что сказать.

Теперь каблуком сапога для верховой езды Джон ковырял пыль в углу ее маленького квадратного дворика, испещренного следами цыплячьих лапок. Наконец Элизабет обернулась.

– А что бы ты сказал, если бы собрался написать мне? – полюбопытствовала она.

Ее голос был мягким и соблазнительным; на такой голос реагируют мужчины, такой голос приковывает навсегда. Джон устоял перед соблазном крутануться на каблуках, схватить Элизабет и зарыться лицом в ее шею.

– Я бы сказал, что сожалею, – хрипло произнес он. – Сожалею, что был в дурном настроении в нашу первую брачную ночь, что утром мне пришлось тебя оставить. Когда я рассвирепел из-за этих орущих придурков, я был уверен, что у нас будет следующий день, который мы проведем в покое, что все неудачи я исправлю. Я надеялся, что мы проснемся рано утром и я буду любить тебя. Но потом явился гонец, я отправился в Лондон, и у меня не было возможности сказать о том, что я сожалею.

Неуверенно она шагнула вперед и положила руку ему на плечо.

– Я тоже сожалею, – ответила она просто. – Я думала, мужчинам легче, ведь они делают только то, что хочется. Я боялась, что ты не спал со мной потому… – Голос ее пресекся, и она чуть слышно закончила: – Потому что я отвратительна тебе. И ты уехал в Теобальдс, чтобы больше никогда меня не видеть.

Джон вихрем повернулся к жене и прижал ее к сердцу.

– Нет! – с пылом возразил он. – Ты вовсе не отвратительна.

Элизабет не выдержала и разрыдалась. Она была теплой в его руках, и кожа у нее была мягкой. Он поцеловал ее лицо и мокрые глаза, ее гладкую ароматную шею и ямочки на ключицах в вырезе платья. Вдруг желание разлилось по его телу так же неукротимо и естественно, как весенняя гроза проносится над лугом. Он подхватил жену на руки, внес в дом, пинком захлопнул за собой дверь и уложил Элизабет на коврик перед слабым огоньком камина, где она одна-одинешенька провела много долгих вечеров. Традескант любил ее, пока не стемнело, и только свет пламени освещал их сплетенные тела.

– Нет, я не чувствую ни малейшего отвращения к тебе, – заверил он.

Когда пришло время ужинать, они поднялись с пола, усталые и продрогшие.

– У меня есть хлеб, сыр и бульон, – сообщила Элизабет.

– Все подойдет, что есть в кладовке, – ответил Джон. – А я принесу дров для очага.

– Сбегаю к матери, одолжу тушеного мяса. – Элизабет надела через голову серое платье, повернулась к мужу спиной и попросила завязать тесемки белого фартука. – Я на минутку.

– Передавай им привет, – отозвался Джон. – Загляну к ним завтра.

– Мы можем вечером поужинать у них, – предложила Элизабет. – Они будут рады повидать тебя.

– У меня на сегодня другие планы, – заявил Джон и со значением улыбнулся.

– Ах! – Элизабет от смущения бросило в жар. – Тогда я пошла за мясом.

Джон кивнул. Элизабет застучала каблуками по кирпичной дорожке, потом звук ее быстрых шагов донесся с улицы. Традескант положил в очаг солидную охапку дров и отправился посмотреть, как там его лошадь. Когда он вернулся, Элизабет уже помешивала в горшке, свисающем на цепи с вертела, на столе были хлеб, молодой сыр и два кувшина некрепкого эля.

– Я принесла свою книгу, – осторожно промолвила она. – Я подумала, мож

т, мы почитаем ее вместе.

– Какую книгу?

– По которой я училась, – пояснила Элизабет. – Мой отец учил меня читать и писать, в этой книжке я делала уроки. Там еще остались чистые страницы. Если ты не против, я могла бы научить тебя.

Сначала Джон хотел дать ей решительный отпор. Сама мысль о том, что жена может чему-то учить мужа, противоречила законам природы и законам Божьим. Но Элизабет выглядела такой милой и такой юной. Волосы у нее растрепались, чепец сбился набок. Лежа на его плаще, на полу их маленького домика, она была нежной, отзывчивой на его ласки и даже откровенно страстной. Традескант вдруг понял, что не желает жить по законам Божьим и законам природы. Вместо этого он скорее склонен был угодить жене. Кроме того, было бы неплохо научиться читать и писать.

– Ты умеешь писать по-французски? – поинтересовался Джон. – А латинские слова?

– Да, – подтвердила Элизабет. – Хочешь выучить французский?

– Я говорю по-французски, немного по-итальянски и по-немецки. Достаточно для того, чтобы сообразить, когда моего хозяина пытаются обмануть, если я покупаю для него растения у моряков. Еще я знаю кое-какие названия растений по-латыни. Но я никогда не учился писать ни на одном из этих языков.

Лицо Элизабет осветилось улыбкой.

– Я могу научить тебя.

– Хорошо, – согласился Джон. – Только никому не рассказывай.

Она посмотрела на него открытым и честным взглядом:

– Конечно. Это будет между нами. Как и все остальное.

Той ночью в тепле и уюте большой кровати они снова занимались любовью. Элизабет, освободившись от страха, что муж бросит ее, открыла в себе чувственность, о которой и не подозревала. Она льнула к Джону, обхватывала его руками и ногами и задыхалась от наслаждения. Потом они закутались в одеяла и уселись рядышком на кровати, любуясь глубокой синевой ночного неба и яркой белизной тысяч звезд.

Деревня погрузилась в тишину и покой; не горело ни одно окошко. Пустая безмолвная дорога на север, ведущая в Грейвсенд и Лондон, мерцала в свете звезд. Заухала сова, облетая поля на бесшумных крыльях. Джон потянулся к жилету, свернутому на сундуке у кровати.

– Хочу кое-что тебе показать, – негромко произнес он. – Пожалуй, это самое ценное из всего, что у меня есть. Возможно, ты сочтешь это глупостью, но если тебе понравится, то я подарю это тебе. – Пальцы Джона сомкнулись на одном из драгоценных каштанов. – Если нет, то с твоего разрешения я оставлю это себе. Вообще-то, вещь не моя, мне отдали ее на сохранение.

Элизабет прилегла на подушку, разметав волосы, такие же каштановые и блестящие, как орехи в его кармане.

– Что это? – спросила она, улыбаясь. – Ты ведешь себя как мальчишка в школьном дворе.

– Для меня эта вещь драгоценна…

Джон вынул из кармана жилета сжатую в кулак руку, и Элизабет протянула раскрытую ладонь, ожидая, пока он разожмет пальцы.

– Таких только шесть штук во всей Англии, – сообщил Традескант. – Возможно, даже во всей Европе. И все шесть у меня. Если пожелаешь, один я отдам тебе.

Он опустил тяжелый орех, гладкий как камешек, на ладонь Элизабет.

– Что это?

– Каштан.

– Но он такой большой и круглый!

– Новый каштан. Купец уверял, что из ореха вырастет большое дерево. Вроде наших каштанов, но с цветками как у розы, а окрас – как у яблоневых лепестков. И в кожуре у него только один каштан, а не два, как у нашего, и кожура не колючая, а вощеная и зеленая, с несколькими острыми колючками. Купец продал эти каштаны за девять фунтов и получит еще восемнадцать, если из них вырастут деревья. Хочу отдать один орех тебе.

Элизабет вертела тяжелый каштан в руке. Коричневый и блестящий, он казался совсем темным на фоне ее мозолистой ладони.

– Давай я посажу его в саду.

Джон тут же поморщился, подумав о прожорливых цыплятах.

– Посади его в горшок и поставь где-нибудь на виду, – посоветовал он. – Почву хорошо перемешай с навозом. И добавляй воду в поддон, каждый день понемножку. Может, он вырастет для тебя.

– А ты не пожалеешь о своем драгоценном каштане, если он откажется расти?

Джон сомкнул пальцы вокруг ореха и нежно ответил:

– Он твой. Делай с ним что угодно. А вдруг тебе повезет? Может, теперь, когда мы женаты, нам повезет обоим.

Джон провел с женой в Меофеме целый месяц. Когда настало время возвращаться в Теобальдс, в их жизни появился целый ряд новшеств. У Элизабет на заднем дворе красовался миниатюрный регулярный садик, засаженный совершенно неподходящими друг другу растениями. Порей, свекла, морковка, лук росли за карликовой живой изгородью, сплетенной из ивовых прутьев и охранявшей сад от прожорливых цыплят. Традескант теперь умел прочитать и написать простой текст. Каштан был посажен в горшок, который стоял на подоконнике; над землей уже показался бледный росток. А сама Элизабет ждала ребенка.

Лето 1608 года

– Мальчика нужно назвать Джордж, в честь дедушки, – предложила Гертруда.

Она восседала в лучшем кресле гостиной Элизабет. Деревянная колыбелька стояла рядом с открытым окном; Джон, пр

слонившийся к подоконнику, тихонько покачивал ее ногой, поглядывая на спящее личико младенца. Кожа у ребенка была темной, глаза – глубокого сиренево-голубого оттенка, волосы – черные и такие же густые, как у Джона. Традескант легонько подталкивал колыбель, подавляя желание поднять сына к лицу и вдохнуть его запах пролитого молока и сливочного крема.

– Джордж Дэвид, в честь его деда и крестного. – Гертруда покосилась на Джона. – Конечно, если вы не назовете его Робертом, как графа; это может убедить его светлость заинтересоваться мальчиком.

Джон посмотрел на сад. Маленький сад-огород чувствовал себя неплохо. За весну Джон засадил еще один квадрат обработанной земли лекарственными растениями, а также травами для приправ и для готовки. Сделал он и ивовый плетень, отгородив дальний угол сада для кур Элизабет. Вдоль заборчика была посажена полынь, которая скрывала сам заборчик, давала курам тень и уберегала их от всякой заразы.

– Или можно дать малышу имя Яков, как у его величества, – продолжала Гертруда. – Хотя вряд ли мальчишке от этого что-то перепадет. Можно еще назвать его Генрих Карл в честь обоих принцев. Правда, ходят слухи, что принц Карл – ребенок болезненный. Ты видел его в Теобальдсе, Джон?

Гертруда посмотрела на зятя. А тот задумчиво высунулся из окна, взвешивая в руке цветочный горшок. Из влажной земли храбро торчал стройный зеленый стволик, увенчанный крошечным пучком листьев.

– Ох, вечно вы с этим горшком! Элизабет тоже на него не надышится, словно он золотой. Я говорила ей: ни один прутик в мире не стоит такого внимания. Но я ведь спросила тебя, Джон, ты встречал когда-нибудь принца Карла? Я слышала, он не совсем здоров.

– Он слабенький. – Джон аккуратно поставил каштановое деревце обратно на подоконник. – Но вроде сейчас ему гораздо лучше, чем в Шотландии. Я редко его видел. Король нечасто бывает с семьей. Когда он приезжает на охоту, то берет с собой только приближенных.

Гертруда наклонилась вперед, горя желанием выяснить подробности.

– И что, они в самом деле такие плохие, как говорят? Судачат, что король обожает герцога Рочестера и осыпает его жемчугами. Король управляет государством, а герцог управляет королем!

– Откуда мне знать, – уклончиво сказал Джон. – Я всего лишь простой садовник.

– Но ты же видишь их!

Джон вспомнил о последнем визите короля. Тот явился без жены Анны, которая в последнее время никуда с супругом не ездила, ее вытеснили молодые люди. Яков, обняв за талию герцога Рочестера, гулял в парке. Потом они сели в беседке, и король положил голову на плечо герцога – точно деревенская девушка, влюбленная в кузнеца. Когда они целовались, придворные отворачивались и делали вид, что занимаются своими делами. Никто не любопытствовал, никто не осуждал. Юный герцог Рочестер был фаворитом каждого, кто желал быть фаворитом короля. Весь двор вращался вокруг его красивой, грациозной фигуры. Мораль придворных беспечно строилась вокруг любви короля к герцогу, и эта мораль позволяла любое выражение страсти, любую степень опьянения.

По ночам герцог открыто находился в покоях Якова. Объясняли это тем, что король боится покушения, и ему спокойно, если рядом спит кто-то еще. Однако из внутренней спальни доносились громкие стоны наслаждения и ритмичный скрип королевской кровати.

– Они охотятся, а я пропалываю дорожки, – наконец ответил Джон.

– Я слышала, что королева скучает по мужу, тоскует по нему. Якобы она стала католичкой в поисках утешения… А как там их детки, принцы и принцессы?

Традескант пожал плечами. Он совершенно не собирался вдаваться в детали. Ему не хотелось сплетничать, хотя принцев и принцесс он встречал достаточно часто. Принцесса Мария, совсем ребенок, не была еще представлена ко двору. Принц Генрих, наследник и любимец всего двора, был высокомерным мальчишкой, и его очарование моментально исчезало в приступе ярости. У принцессы Элизабет в полной мере наличествовали и нрав Тюдоров, и их вспыльчивость. А бедный принц Карл, второй наследник, хватая воздух слабой грудью, с трудом произнося слова, бежал на рахитичных ножках за своими более сильными и красивыми старшими братьями и сестрами, надеясь, что они повернутся к нему и обратят на него внимание. Однако они игнорировали его. Они были испорченными и избалованными, первыми детьми четырех королевств, и у них не находилось времени для Карла. Джон, бывало, видел, как отпрыски короля катались на лодке или скакали верхом по парку и никогда не оглядывались на бедного маленького Карла, который с трудом поспевал за ними.

– Я очень редко вижу их высочества, – соврал Традескант.

– Ну что ж, ладно. – Гертруда, явно раздосадованная, поднялась на ноги. – Передай Элизабет, что я заходила навестить ее. Странно, что она еще не спустилась. Вообще-то, ей пора пошевеливаться. И скажи ей, что ребенка надо назвать Джордж Дэвид.

– Нет, я так не думаю, – возразил Джон ровным голосом.

– Что?

– Я не стану передавать ваши слова. И вы тоже ничего такого ей не скажете.

– Прости, я не расслышала?

Джон спокойно улыбнулся.

– Элизабет останется в постели, пока окончательно не оправится, – заявил он. – Нам повезло, что мы не потеряли ее. Роды были тяжелые, у нее есть внутренние повреждения. Элизабет будет отдыхать столько, сколько захочет. И мы не назовем ребенка ни Джордж, ни Роберт, ни Яков, ни Карл, ни Генрих, ни Дэвид. Он будет Джоном, как я, как мой дед и мой отец.

Подскочив к двери, Гертруда воскликнула:

– Но это же очень скучно! Свое имя оставь для следующего ребенка. Первенца надо назвать так, чтобы получить хорошего покровителя.

Улыбка Традесканта не пропала, однако лицо омрачилось сожалением.

– У нас никогда не будет еще одного ребенка, – вздохнул он. – У нас будет только этот, один. И мы назовем его так, как сами решим. Он будет Джоном Традескантом, и я научу его ремеслу садовника.

– Больше не будет детей? – удивилась Гертруда. – Как ты можешь так говорить?

– Я беседовал с аптекарем из Грейвсенда. Он уверен, что Элизабет больше не сможет родить, поэтому наш сын останется единственным.

Гертруда вернулась в комнату и уставилась в колыбельку. Шок вывел ее из состояния привычного раздражения.

– Но, Джон, – прошептала она, – вам придется все свои надежды возложить на этого мальчика. И никого больше, кто сохранит твой род, твое имя, только он один. Если вы потеряете его, вы потеряете все.

Традескант потер лицо, словно пытаясь содрать гримасу боли, и наклонился над колыбелью. Кулачки спящего младенца были крошечными, как бутоны розы, темные волосики маленькой короной пушились вокруг головы. Слабый пульс на темечке повторял ритм биения крошечного сердца. Джон ощутил столь мощный прилив нежности, что, казалось, кости внутри расплавились от этого глубокого чувства.

– Хорошо, что я умею выращивать самые разные растения, – заметил Традескант. – Ну не будет у меня шести саженцев, никогда никого не будет, только он. Только этот драгоценный маленький бутон. Я буду нянчить его, как чудесный цветок, как большую редкость.

Январь 1610 года

Роберт Сесил нашел Традесканта на коленях в регулярном саду Теобальдса.

– Дело сделано. Я искал тебя. Король уже в этом году назовет Теобальдс своей собственностью. Нам пора переселяться.

Садовник поднялся на ноги и отряхнул с рук холодную землю.

– Что ты делаешь? – поинтересовался граф.

– Заново укладываю белые камешки, – пояснил Джон. – От мороза они сдвигаются, проступает грязь и портит картину.

– Брось все как есть, – жестко велел граф. – Пусть теперь это заботит королевских садовников. Яков хочет Теобальдс, он давил на меня все это время, бесконечно намекал, а Рочестер подначивал короля всякий раз, когда тот, казалось, готов был оставить эту идею. Я продержался три года, но теперь сдаюсь и уступаю Якову поместье, черт побери. Наконец он счастлив, и Рочестер счастлив, а у меня есть Хатфилд.

Традескант не сводил глаз с лица своего господина.

– Ты разобьешь там великолепные сады, – пылко рассуждал Роберт Сесил, словно его пугало спокойное молчание Джона. – Поедешь за границу, накупишь там всяких диковинок. А как поживают наши каштаны? Они отправятся с нами. Возьми из наших садов все, что тебе нравится; в Хатфилде мы начнем все сначала.

Сесил замолчал. Джон все так же смотрел на него, не проронив ни звука. Самый могущественный человек в Англии, второй после короля, торопливо отошел от своего садовника на пару шагов, но потом снова повернулся к нему.

– Джон, я готов разреветься, как младенец, – признался он.

– Я тоже, – кивнул Традескант.

Граф протянул руки, и Джон раскрыл ему объятия. Двое мужчин, один худенький и кособокий, другой – широкоплечий и сильный, слились в долгом суровом объятии. Потом их руки упали, и они отстранились друг от друга. Сесил вытер глаза рукавом богатого камзола. Джон хрипло откашлялся и предложил хозяину опереться на его руку. Граф принял помощь своего слуги. Бок о бок они пошли прочь из регулярного сада.

– Купальня, – пробормотал сэр Роберт. – В Хатфилде мне ничего подобного построить не удастся.

– А тюльпаны? Я только что посадил их. И подснежники, и желтые нарциссы.

– Ты уже посадил луковицы?

– Сотни. Еще осенью, чтобы весной было красиво.

– Мы выкопаем их и заберем с собой!

Джон неодобрительно покачал головой, выражая несогласие с хозяином, но вслух ничего не сказал. Они медленно приблизились к декоративной горке. Рядом с дорожкой, по руслу, уложенному белоснежными камешками, журчал ручей. Джон замешкался.

– Давай поднимемся наверх, – предложил граф.

Они тяжело побрели по извивающейся тропинке. Джон обрезал вьющиеся розы, которые росли по обеим сторонам так аккуратно, что напоминали изгородь, сплетенную из ивовых прутьев. Сесил приостановился, чтобы отдышаться и успокоить боль в хромой ноге. Джон обхватил его за талию, стараясь поддержать.

– Пошли дальше, – скомандовал Сесил, и они продолжили восхождение по дорожке, что снова и снова огибала невысокий холм.

Кое-где на розах показались слишком ранние бутоны густого малинового цвета – цв

та красного вина. На вершине холма в самом центре плескался фонтан, рядом находилась двухместная скамейка. Традескант набросил на нее свой плащ. Граф опустился на скамью и кивком разрешил Джону сесть рядом, как равному. Они разглядывали дворцовые сады, расстилающиеся перед ними, как карта, вытканная на гобелене.

– А наши леса, – посетовал граф. – Деревья, что мы посадили.

– А колокольчики весной, – вторил Джон.

– А фруктовый сад и гряда персиковых деревьев!

– А газоны! – Традескант кивнул в сторону гладкой травы, что лежала во всех дворах огромного дворца. – Таких газонов нет во всем королевстве. Ни одного сорняка! Парни, которые подстригают их, знают, что оставлять нужно только полдюйма.

– Не вижу никакой грязи в регулярном саду, – заметил Роберт Сесил, рассматривая сад именно так, как и было задумано, – сверху.

– Сейчас ее уже нет, – отозвался Джон с несвойственной ему раздражительностью. – Я все утро мыл камешки в ледяной воде.

– Еще мне будет не хватать охоты, – пожаловался граф.

– А я ничуть не пожалею, если исчезнут олени, объедающие весной молодые побеги.

Сесил покачал головой:

– Говорят, здесь самый прекрасный сад в Англии. И самый великолепный дворец. И что никогда не появятся другой такой дворец или сад, достойные сравниться с Теобальдсом.

– Согласен, – кивнул Джон.

– А я не смог сохранить его, – печалился граф. – Это месть за то, что мой отец казнил мать Якова. Король отнял у меня дом моего отца, его гордость и радость. Что я мог возразить на это? Я старался и так и сяк, изворачивался и увиливал, показывал другие дворцы. Это все моя вина. Мы с отцом построили роскошный, слишком прекрасный дворец. Он неизбежно вызывал зависть.

– Все здесь принадлежит королю. – Джон пожал плечами. – Вся страна. И все мы не более чем его слуги. И если ему захочется чего-нибудь, мы обязаны отдать это.

Граф с любопытством покосился на садовника.

– Ты действительно в это веришь?

Джон кивнул, лицо его оставалось открытым и бесхитростным.

– Он король Божьей волей. Отказать ему невозможно, это как пропустить молитву.

– Дай ему, Господи, таких же преданных подданных, как ты.

– Аминь.

– А теперь бросай мыть камни и начинай готовить растения к переезду. И выкопай эти проклятые луковицы.

Граф поднялся на ноги и застонал от боли.

– В холодную погоду у меня все кости ломит.

– Луковицы я оставлю, – возразил Джон.

Сесил поднял бровь.

– Вы подарили ему дом и землю, – продолжал Традескант. – Я тоже умею быть щедрым. Пусть весной король увидит эти тюльпаны. А для Хатфилда я закуплю прекрасный посадочный материал в Нидерландах; не надо красть отсюда.

– Благородный жест садовника? – улыбнулся Сесил.

– И я порой не чужд благородства, – ответил Джон.

Когда Елизавета была прилежной девочкой, усадьба Хатфилд в Хартфордшире стала для нее домом и тюрьмой. Юная Елизавета жила в страхе перед топором палача, годы царствования ее сводной сестры таили для нее опасность. И именно отец Роберта Сесила пришел к Елизавете в сад и принес весть, что теперь она королева.

Сэр Роберт и Традескант осматривали место будущего дворца, где пока была грязная лужа, оставленная строителями.

– Я сохраню дерево, под которым отдыхала Елизавета, – сказал Сесил. – Но разрази меня гром, если я коснусь этого убогого маленького домишки. Он никогда не производил особого впечатления. Неудивительно, что королева сидела в саду – там хоть есть где сидеть.

– Здание находится на холме. Если вырубить все вокруг, можно сделать из него летний дом для приемов или театр для маскарадов.

Граф покачал головой:

– Оставь. Лишний дом со своей кухней и конюшней всегда пригодится, если приедет кто-нибудь важный с большой свитой. Пойдем лучше взглянем на строительство.

Сесил направился через сад к дому. Джон медленно следовал за ним, окидывая все вокруг быстрым внимательным взглядом.

– Неплохие деревья, – отметил он.

– Они могут остаться, – разрешил граф. – Парком занимается Маунтин Дженнингс, дизайном сада – один француз. Но посадки за тобой.

– Лучше уж сажать сад, чем рисовать план для него, – заявил Джон, подавив непроизвольное и недостойное чувство зависти.

– Ты же знаешь, что после первого лета все будет по-твоему, – напомнил Сесил. – Француз вернется в Париж, и ты станешь полным хозяином. Если тебе что-то не понравится, можешь сообщить мне, что не прижилось.

– Вряд ли я долго продержусь на этой работе, если буду гробить посадки, милорд, – хмыкнул Джон.

Граф улыбнулся:

– Полно тебе, забудь о растениях, лучше скажи, что думаешь о новом здании?

Это был большой дом-усадьба. Не такой просторный, как Теобальдс, который сразу создавался как дворец и вскоре разросся в целую деревню. Но это был величественный красивый дом в современном стиле, достойный представлять богатство Сесилов, принимать у себя чрезмерную роскошь королевского двора и занять свое место среди лучших домов Европы.

– С обеих сторон будут большие дворы, – описывал граф. – Сотня комнат, отдельная

ухня вместе с пекарней. Все это стоило мне, почитай, тридцать тысяч фунтов только за один дом. Видимо, на сады и парк придется потратить столько же.

Джон выпучил глаза.

– Вы разоритесь! – воскликнул он.

– Король щедрый господин для тех, кто хорошо ему служит. – Сесил покачал головой и добавил: – И даже для тех, кто служит ему плохо.

– Но шестьдесят тысяч фунтов!

– Это мои деньги, – отрезал граф. – Это мой показательный дом и, в конце концов, мои грандиозные похороны. Что еще делать с деньгами? Только тратить на то, что любишь. Так какой же у нас будет сад, а, Джон? Ты считаешь, что мне стоит экономить на растениях?

Джон почувствовал, как в груди поднимается волнение.

– У вас уже есть чертеж?

Хлюпая сапогами по грязи, граф подвел Традесканта к маленькому сарайчику с расстеленным на столе планом.

– Все здесь. Как только строители закончат, расчистишь землю и можешь сеять газон.

– Да, милорд, – автоматически отозвался Джон, изучая план.

Территория парка была так велика, что дом, изображенный в масштабе, казался лишь маленьким квадратиком в середине чертежа. Традескант обвел глазами сады. Все дворы засажены разными цветами, в каждом дворе – свой изысканный регулярный сад с партерным цветником. Между шпалер – широкая аллея из фруктовых деревьев и величественные водные элементы. Вдоль террасы водоем, на берегу которого – скамейки и нежные фруктовые деревья в кадках. На террасу гигантским потоком изливается вода из медной статуи, которая стоит на большой каменной глыбе. Дальше от дома – фруктовые сады, лесные аллеи, площадка для игры в шары и достаточно высокая горка, на вершину которой по вьющейся тропе можно забраться верхом на коне.

– Это облегчит твою тоску по Теобальдсу? – шутливо спросил граф.

– Мою – да, – кивнул Джон, оценивая размах замысла.

Он пребывал в смятении, воображение бешено работало, прикидывая, каким образом он добудет тысячи фруктовых деревьев, где купит миллионы цветов.

– А вашу, милорд?

Граф пожал плечами:

– Служба у короля не бывает легкой, Джон. Помни об этом. Истинные слуги его величества даже ночью не спят крепко. Я буду скучать по своему старому дому. – Сесил снова повернулся к плану. – Но зато нам есть чем заняться в старости.

– Да нам дел на всю жизнь хватит! – воскликнул Джон. – Но где же я достану столько золотых рыбок для водоема?

– Поинтересуйся в округе, – небрежно бросил граф. – Уж сотню пар ты найдешь! А если их правильно содержать, они размножатся, даже не сомневаюсь.

Джон фыркнул против воли:

– Вы-то не сомневаетесь, милорд, да ведь это моя работа.

– Вот именно. – Сесил широко улыбнулся. – На твоем прекрасном коттедже сейчас меняют крышу, и я прибавляю тебе жалованье. Сколько я тебе обещал?

– Сорок фунтов в год, сэр, – ответил Джон.

– Пусть будет пятьдесят, – проявил великодушие граф. – Почему бы и нет? Я этого даже не замечу среди прочих расходов.

Лето 1610 года

Джон решил, что, пока он путешествует по Европе, закупая деревья для графа, Элизабет и маленький Джей должны оставаться в Меофеме. Элизабет протестовала, заявляя, что хочет жить в новом коттедже в Хартфордшире, но Джон твердо стоял на своем.

– Если малыш заболеет или ты почувствуешь себя плохо, то за вами некому будет ухаживать, – объяснял он в один из последних дней августа, собирая вещи в дорогу.

– В Меофеме тоже никого нет, кто бы стал нас лечить, – возразила Элизабет.

– Здесь вся твоя семья, твоя мать, кузены, сестры и тети.

– Вряд ли Гертруда будет мне помогать.

– Может, ты и права. Но свой долг по отношению к тебе она выполнит. Проследит, чтобы у тебя были вода, еда и огонь в очаге. А вот в Хатфилде я никого не знаю, кроме строителей. Даже слуг в доме пока нет. Усадьба готова только наполовину.

– Но они вот-вот закончат!

Джону трудно было передать на словах весь объем строительства.

– Пока что все выглядит так, будто работы продлятся еще лет десять или вообще всегда. Конечно, уже есть и крыша, и стены. Но внутри пока ничего не сделано, трубы, полы и окна еще предстоит установить. На площадке сейчас трудятся сотни плотников и резчиков по дереву. Послушай, Элизабет, там, между болот, граф создает маленький город. И я должен эти болота засадить и превратить в прекрасный сад.

– Не говори с таким благоговейным трепетом, – ласково упрекнула мужа Элизабет. – Ты волнуешься, как мальчишка.

Джон улыбнулся, чувствуя ее правоту.

– Но я боюсь за его светлость, – признался он. – Граф взялся за непосильную задачу. Сложно представить, как он будет за все расплачиваться. И еще он покупает дома в Лондоне, а потом продает. Опасаюсь, что он влезет в долги…

Традескант замолчал. Даже с Элизабет он не обсуждал подробности деловых договоренностей Сесила, хотя тот регулярно брал взятки и уводил из казначейства деньги. Бывало, король превращал людей в банкротов, предъявляя им обвинения в государственной измене или преступлении против короны, а на следующий же день первый министр приобретал их имения по бросовой цене.

– Ходят слухи, что он захватчик, – заметила Элизабет. – Ни лес, ни общинная земля не защищены от огораживаний [10 - Огораживания – в Англии конца XV – начала XIX века насильственный сгон крестьян феодалами с земли, которую затем феодалы огораживали изгородями, канавами и т. п.]. Сэр Роберт все забирает себе.

– Это все его, – решительно возразил Джон. – Он берет свое по праву. Над ним лишь король, а над королем – только Бог.

Элизабет скептически взглянула на мужа, но оставила свои мысли при себе. Она была слишком похожа на своего отца – священника, исповедующего упрямый и независимый протестантизм, – чтобы принять духовную иерархию супруга, ведущую от Бога на небесах к последнему нищему. При этом каждый у Джона занимал свое место, а король и граф стояли всего лишь на ступень ниже ангелов.

– Я и за себя переживаю, – продолжал Джон. – Граф доверил мне кошелек с золотом и велел покупать и покупать. А вдруг меня обманут? Страшновато отправлять растения в такой долгий путь. Сесил хочет получить сразу готовый сад и поэтому дал указания везти уже взрослые плодоносящие деревья. А я думаю, что молодые и крепкие лучше перенесут дорогу!

– Во всей Англии нет садовода лучше тебя, – ободрила мужа Элизабет. – И графу это известно. Просто я хотела бы сопровождать тебя. Ты не боишься ехать один?

– Я мечтал о путешествии, еще когда был мальчишкой, – признался Джон. – И работа на моего господина искушала меня всякий раз, когда я отправлялся в доки и беседовал там с людьми, посетившими дальние края. Где они только не побывали! И с собой везли лишь крошечную часть того, что видели. Если бы я мог уплыть с ними в Индию или хотя бы в Турцию, только подумай, какие диковинки я мог бы привезти.

Внимательно посмотрев на мужа, Элизабет слегка нахмурилась:

– Ты ведь не собираешься забираться так далеко?

Джон обнял ее за талию, пытаясь успокоить, но не мог заставить себя солгать.

– Мы нация странников, – сказал он. – Самые высокородные лорды, друзья моего господина, составили свои состояния за морями, для них море все равно что ровная дорога. И хозяин всегда вкладывает деньги в поездки по морю, берущие начало в Лондоне. Мы великая нация, и у нас слишком много людей для одного острова.

В деревне Элизабет бывали случаи, что мужчины пропадали в море, поэтому она старалась удержать мужа на земле.

– Ты же не собираешься покинуть Англию?

– Конечно нет, – ответил Джон. – Но и путешествовать я не боюсь.

– Не знаю, как ты сможешь так долго без нас обходиться, – вздохнула Элизабет. – И малыш Джей сильно изменится к твоему возвращению.

Традескант кивнул.

– Записывай все новое, что он будет говорить, а когда я приеду, ты все мне расскажешь. И позволь ему посадить черенки, которые я принес. Это любимые гвоздики моего господина, они очень хорошо пахнут. В нашей почве они должны отлично прижиться. Пусть малыш сам выкопает ямку и посадит цветы. Сегодня я показал ему, как это делается.

– Я видела.

Элизабет наблюдала из окна, как ее муж и их шустрый темноглазый и темноволосый сын стояли на коленях перед небольшим квадратом земли и вместе копали. Джон старался вникнуть в быструю детскую речь, а малыш Джей смотрел в лицо своему отцу и повторял звуки до тех пор, пока, путаясь в догадках, они не стали понимать друг друга.

– Копать! – настаивал малыш Джей, всаживая маленькую лопатку в землю.

– Копать, – согласился отец. – Теперь опустим этих крошек в их кроватки.

– Копать! – повторил Джей.

– Не здесь, – остановил Джон. – Сейчас им нужно побыть в покое, а потом они вырастут и превратятся в красивые цветы для мамы.

– Копать! Хочу копать!

– Нельзя копать! – повысил голос Джон, быстро опускаясь до упрямства ребенка.

– Копать!

– Нельзя!

– Копать!

– Нельзя! Элизабет! Забери своего сына! Он тут все порушит еще до того, как цветы догадаются, что их посадили!

Она вышла из дома, подхватила Джея на руки и отнесла в другой конец сада, пообещав дать погладить папину лошадь.

– Вряд ли наш сын станет садовником, – заметила Элизабет. – Ты на это не рассчитывай.

– Он понимает, как важно копать глубоко, – возразил Джон. – А остальное приложится.

Сентябрь 1610 года

Джон отправился в плавание в сентябре. После четырех скучных дней ожидания южного ветра в Грейвсенде он пережил бурную и пугающую переправу через пролив. Корабль причалил во Флашинге; там Традескант нанял большую плоскодонку для передвижения по каналам, собираясь по пути в Дельфт останавливаться у каждой фермы и спрашивать, что у них есть на продажу. К его большому облегчению, лодочник говорил по-английски, пусть и с таким же сильным акцентом, как у любого корнуольца. Бечеву лодки неторопливо тянула добродушная сонная лошадь, которая во время частых передышек паслась на обильно поросших травой берегах. Джон видел фермеров, которые занимались исключительно разведением и продажей знаменитых тюльпанов; состояние и благополучие этих работяг целиком зависели от возможности получать все новые окраски бутонов. Встречалис

там и фермы, которые были для Джона в диковинку. Крестьянки в огромных деревянных сабо, защищавших ноги на песчаной плодородной почве, и в больших белых шляпах, берегущих головы от солнца, обихаживали ряд за рядом стебли с обвисшими листьями. Женщины продвигались вдоль рядов с инструментом, напоминающим деревянную ложку, бережно вытаскивали гладкие круглые луковицы и аккуратно укладывали их на землю. Следом ехала тележка и подбирала все луковицы.

Джон наблюдал. У каждого пучка листьев, выросших изначально из одной луковицы, теперь на конце белого стебля было три, иногда даже четыре луковицы. У большинства стеблей в том месте, где раньше были лепестки, имелись и толстенькие почки. Когда крестьянки обнаруживали такие почки, а они ни разу ни одной не пропустили, как бы долго Джон ни смотрел, они их отрезали и складывали в карманы фартуков. Там, где в землю была посажена и отцвела одна дорогущая луковица, теперь их было четыре, а еще, возможно, дюжина семян. Хозяин за год мог получить в четыре раза больше, чем потратил, не вкладывая никакого труда, если не считать прополки и выкапывания своего капитала по осени.

– Прибыльное дело, – пробормотал Джон, не сумев скрыть зависть и думая о цене, которую он платил за тюльпаны в Лондоне.

В каждом городе с базаром он просил лодочника причалить и велел ждать его на борту от нескольких часов до нескольких дней. Традескант бродил по садовым питомникам и выбирал то дерево с хорошо сформированной кроной, то мешок обычных луковиц, то кошель, наполненный семенами. Везде, где возможно, он приобретал большие партии, храня в памяти плодородную общинную почву и луга вокруг Хатфилда, которые ждали, когда их покроют лесами, цветами, лабиринтами и фруктовыми садами.

Если попадался кто-нибудь, кто знал английский и выглядел как порядочный человек, Джон подписывал с ним договор, что тот пришлет ему в Англию еще растений, когда они подрастут.

– У вас большие планы по посадкам, – сказал один голландский фермер.

Джон улыбнулся, однако лоб его по-прежнему бороздили морщины беспокойства.

– Самые что ни на есть грандиозные, – подтвердил он.

Несмотря на укоренившуюся веру в то, что англичане – лучшие в мире, а Англия, безусловно, самая великая страна, Джон не мог не замечать, сколько труда и усилий голландцы вкладывали в обработку почвы. За каждым откосом канала ухаживали, как за порогом собственного дома. Они гордились своим образом жизни и получали от него удовольствие. Наградой им были города, дышащие богатством, и настолько эффективная транспортная система, что по сравнению с ней дороги Англии, испещренные рытвинами, казались просто позорищем.

Также Традесканта поразили дамбы, удерживающие зыбучие пески и высокие волны Северного моря, поскольку в Восточной Англии он видел нерадивое пренебрежение болотами и заболоченные дельты рек. Он даже не предполагал, что можно что-то сделать с засоленными почвами, но голландские фермеры научились использовать земли, которые англичане считали пустошами и оставляли за ненадобностью. Джон вспомнил бухты, фиорды и заболоченные почвы вдоль всего побережья, даже в Кенте и Эссексе, где земли не хватало. В Англии такая пропитанная солью земля лежала заброшенной, тогда как в Голландии была отгорожена от моря и зеленела.

Невозможно было не восхищаться трудолюбием и мастерством голландцев; Джон не мог не завидовать процветанию этой страны. В голландских провинциях не было голода, люди получали достойное жалованье. Они ели сыр и хлеб с маслом, жили на широкую ногу и не задумывались об этом. Их коровы, пасшиеся по колено в сочной траве на пышных лугах, давали много молока. Народ Голландии считал, что вознагражден высшей силой за борьбу с католической Испанией. Джон, неторопливо проплывавший по узким каналам и крутивший головой в поисках деревьев и цветов посреди влажных трав, вынужден был согласиться с тем, что протестантский Бог щедр по отношению к этому народу.

Когда Традескант добрался до Гааги, он отослал нагруженную баржу, отдав распоряжение отправить все растения прямо в Англию. Он стоял на каменной пристани и смотрел, как медленно уплывают покачивающиеся верхушки деревьев. Некоторые вишни были уже с ягодами, и как только баржа удалилась за пределы слышимости, Джон с раздражением увидел, как лодочник сорвал горсточку вишен и съел их, легкомысленно выплюнув косточки в зеркальную воду канала.

Во Фландрии Джон купил виноградные лозы; готовя их к путешествию, с них обрезали желтые листья и тяжелые черные гроздья ягод. Традескант приказал завернуть корни в мокрую мешковину и поместил лозы в старые винные бочонки. Аккуратным почерком, которому его обучила Элизабет, он заранее написал письмо с инструкциями для садовника из Хатфилда, который должен был встретить груз в доках, отвезти домой на телеге и обязательно сразу прикопать, а потом скрупулезно поливать каждый день на рассвете, пока Джон не вернется.

В Гааге Традесканта принял садовник принца Оранского, который показал гостю красивый сад за дворцом, выполненный в стиле ев

опейского шика с широкими величавыми аллеями и большими каменными колоннадами. Джон рассказал о своей работе в Теобальдсе, о том, что посадил между шпалерами растения и заменил цветные камни в партере регулярного сада лавандой. Садовник принца кивал с энтузиазмом и провел Традесканта в маленький сад сбоку от дворца, где попытался исправить существующий стиль и где шпалеры были заменены аккуратно подстриженной лавандой. Так партер приобретал более мягкие очертания, чем при использовании традиционных самшитовых шпалер. В лаванде не заводились насекомые, а когда женщина проходила по дорожке, ее юбки задевали лепестки, и распространялся аромат. В конце встречи Традескант получил коробку с посадочным материалом и рекомендательное письмо в главный ботанический сад в Лейдене.

По суше он добрался до Роттердама. Езда на крупной лошади с широкой спиной причинила ему достаточно неудобств. Всю дорогу он искал фермеров, говорящих по-английски, которые могли бы рассказать ему, как выращивают свои драгоценные тюльпаны. В темных подвалах постоялых дворов, попивая вкусное крепкое пиво, которое называлось нефильтрованным и было внове для Джона, они клялись и божились, что новый цвет попадает в тюльпан, если удается разрезать самую сердцевину луковицы.

– А это не ослабляет луковицу? – поинтересовался Джон.

Фермеры отрицательно закачали головами.

– Это помогает им делиться, – подал голос один из них. – Размножаться. И тогда что ты имеешь?

Джон пожал плечами.

– Две луковицы там, где была одна, – объяснил фермер. – И если цветы вырастут разного окраса, тогда ты в тысячу раз увеличишь свое состояние. Ну а если они останутся того же цвета, их просто станет в два раза больше, и ты все равно получишь двойную прибыль.

– Это просто чудо какое-то, – изумился Джон. – Без лишних усилий денежки удваиваются каждый год.

Фермер откинулся назад на своем стуле и добродушно улыбнулся:

– Не просто удваиваются. Цены постоянно растут. От сезона к сезону покупатели готовы платить все больше и больше. – С видом полного удовлетворения он почесал обширный живот. – Прежде чем я уйду на покой, я обзаведусь приличным домом в Амстердаме. И все благодаря своим тюльпанам.

– Я буду покупать у вас, – пообещал Джон.

– Милости просим на аукцион, – твердо произнес фермер. – Я не продаю частным образом. Тебе нужно участвовать в торгах.

Традескант колебался. Аукцион в чужой стране на незнакомом языке мог оказаться слишком дорогим удовольствием. Тут еще один фермер подался вперед и сказал:

– Ты обязан. Рынок тюльпанов полностью поделен. Все должно проходить коллегиально, в оговоренном порядке. Без участия в аукционе ты ничего не сможешь приобрести. Идет строгий учет, сколько можно заработать на каждом окрасе.

– Но я лишь собираюсь купить цветы, – запротестовал Джон. – Я не желаю участвовать в коллегиальных торгах и не понимаю, как это делается. Я просто хочу купить цветы.

Первый фермер покачал головой:

– Для тебя это просто цветы, а для нас торговля. Мы, торговцы, образовали коллегию, покупаем и продаем друг у друга на виду. Благодаря этому мы знаем цены, следим за их ростом и не отстаем от рынка.

– Что, цены растут так быстро? – уточнил Джон.

– Никому не известно, как высоко они поднимутся. – Фермер широко улыбнулся и отхлебнул из большой кружки с элем. – На твоем месте я бы спрятал английскую гордость, обратился бы в коллегию, сделал заявку и приобрел цветы сейчас. В следующем году все подорожает, а тем более через два года.

Джон оглядел таверну. Крестьяне вокруг дружно закивали, причем без малейшего желания побыстрее заключить сделку, а со спокойной уверенностью участников неудержимо растущего рынка.

– Я возьму дюжину мешков простых красных и желтых, – решился Джон. – Где тут ваша коллегия?

– Да прямо здесь. – Фермер ухмыльнулся. – Нет такого дела, ради которого мы бы встали из-за стола.

Он взял чистую обеденную тарелку, нацарапал на ней цену и подтолкнул тарелку к Джону. Сосед Джона по столу ткнул его локтем в ребра и прошептал:

– Многовато. Сбей по крайней мере на дюжину гульденов.

Исправив цену, Традескант отправил тарелку обратно; продавец стер свою прежнюю цифру и написал новую. Джон согласился, и тарелку повесили на крюк на стене. Фермер протянул мозолистую руку.

– И это все? – осведомился Джон, пожимая ее.

– Все, – подтвердил продавец. – Бизнес у нас делается открыто, там, где каждый может видеть цену. Честно и справедливо, без ущерба для покупателя и продавца.

Джон кивнул.

– С вами приятно иметь дело, господин Традескант, – добавил фермер.

На следующий день тюльпаны были доставлены на постоялый двор. Джон отправил груз с курьером, дав строжайшие указания следить за ним, пока в лондонских доках его не погрузят в фургон из Хатфилда. Также Джон послал письмо в Меофем, в котором передал привет и поцелуи малышу Джею и сообщил, что едет в Париж.

Как только Традескант запечатал письмо и передал его курьеру, он вдруг осознал, что стал настоящим путешественником. Его не пуга

и особенности Европы; он испытывал глубокое пьянящее чувство от того, что может нанять лошадь, сменить ее на другую, потом еще на одну и еще, пересечь верхом всю Европу, побывать в самом сердце католической Испании и даже забраться в Африку. Джон больше не был островитянином – он превратился в путешественника.

Он стоял у канала и смотрел, как баржа увозит прочь его драгоценные тюльпаны, затем повернулся и пошел назад на постоялый двор. Его уже ждала оседланная лошадь, походный мешок тоже был готов. Традескант полностью рассчитался, набросил на плечи толстый плащ, сел в седло и направил лошадь к западным воротам.

– Куда собрались? – окликнул его один из продавцов тюльпанов, увидев, что хороший клиент уезжает.

– В Париж, – крикнул Джон и засмеялся собственному волнению. – Хочу посетить сады французского короля и приобрести кое-какие растения. Мне нужно много. Наверное, придется скупить пол-Европы.

Продавец заулыбался, помахал ему рукой, и лошадь, позвякивая металлическими подковами о булыжную мостовую, неспешно вывезла Джона на большую дорогу.

Дороги были хорошими до самой границы, потом они ухудшились и превратились в грязные тропы, изобилующие выбоинами. Джон внимательно всматривался в леса с замками, скрывающимися среди деревьев. Как только он замечал свежепосаженную аллею, ведущую к замку, он сворачивал с пути, находил садовника и выяснял у него, где тот брал деревья. Если Традесканту попадался хороший поставщик редких деревьев, Джон оставлял заказ на сто штук и договаривался, что, когда похолодает и деревья можно будет благополучно транспортировать, их отправят в Хатфилд. Для самого великого графа Сесила.

По мере того как Джон приближался к Парижу, леса редели, за исключением тех, которые берегли для охоты. Вдоль дороги выстроились небольшие сельские домики с огородами, удовлетворявшими ненасытные аппетиты города. Со своей выигрышной позиции на спине лошади Джон заглядывал поверх оград и изучал французские грядки. Как уроженец Кента он мог пренебрежительно отнестись к качеству местных яблок, но завидовал размеру и спелости слив; раз шесть он останавливался и покупал деревья, относящиеся к новым сортам.

Когда Традескант добрался до Парижа, его обоз напоминал путешествующий сад – два фургона, из которых выглядывали кроны с колыхающимися листьями. Он с трудом нашел гостиницу, принимавшую с большими обозами, там распаковал свежие приобретения и отослал их в Англию.

Как только покупки благополучно отбыли, Традескант отправился к прачке; та выстирала и накрахмалила его одежду и вычистила пыль с плаща-накидки. Теперь Джон мог воспользоваться рекомендательным письмом к садовнику короля Франции, знаменитому Жану Робену.

Робен, который был наслышан о Традесканте, расспрашивал гостя о новом великолепном дворце и садах Хатфилда. Конечно, там все будет во французском стиле, ведь планировкой занимался француз, но какими будут парки и аллеи? А что думает Традескант о ценах на тюльпаны: они поднимутся или останутся на прежнем уровне еще на год? До какой степени может вырасти цена на луковицу? Должен же быть предел, выше которого никто платить не станет!

Традескант и Жан Робен пару часов гуляли по дорожкам королевского сада, после чего отдали должное потрясающему обеду, украшением которого стали несколько бутылок кларета из королевских погребов. Сын Жана Робена присоединился к ним, смыв с рук грязь после работы в саду. Он сел за стол и склонил голову в католической молитве. Пока звучали ритуальные слова по-латыни, Традескант беспокойно ерзал на месте, но, когда молодой человек поднял голову, Джон заулыбался и сказал:

– Надеюсь, мой сын последует моему примеру. Он совсем еще дитя, но я обучу его своей профессии, и – кто знает?

– Мужчина, владеющий ремеслом, обязан передать свои навыки, – заявил Жан Робен, говоря медленно ради гостя. – Саду требуется очень много времени, прежде чем он начнет плодоносить, значит, ты сажаешь сад для сына и следующих поколений. Это прекрасно, когда можешь произнести: «Посмотри на дерево внимательно, сынок. Когда оно достигнет определенной высоты, ты должен обрезать его так-то и так-то». Хорошо быть уверенным, что сад продолжит расти, что твоя работа и планы будут жить уже после тебя.

– Это бессмертие для простого человека, – задумчиво промолвил Традескант.

– Ничего так не желаю, как оставить после себя чудесный сад. – Жан Робен улыбнулся сыну. – А какое наследство для юноши!

Неделю спустя на прощальном ужине Жан и Традескант поклялись в вечной дружбе и верности братству садоводов. Джон был нагружен коробами с посадочным материалом, кошелями с семенами и дюжинами корешков и саженцев.

– И куда ты направишься теперь? – полюбопытствовал Робен.

Джон очень хотел в Испанию – медленно ехать по сельским дорогам и собирать растения с каждой обочины.

– Домой, – ответил он на своем плохом французском. – Домой, к жене.

Робен шлепнул гостя по спине.

– И к новому саду в Хатфилде! – воскликнул он, будто не сомневаясь в том, что это самое важное.

В декабре Традескант вернулся в Меофем. Он поцеловал Элизабет, затем помирился с малышом Джеем, который рассердился из-за того, что на него не обращают внимания. Джон привез сыну вырезанного из дерева маленького французского солдатика, одетого в форму личной стражи короля. Джей уже бегло разговаривал и был чрезвычайно тверд в суждениях. Утром после приезда Традесканта он закапризничал: ему не понравилось, что отец лег в постель к матери.

– Это мое место, – возмущенно заявил мальчик, сердито глядя на отца.

Джон, собиравшийся заняться с женой любовью сразу после пробуждения, был обескуражен очевидной враждебностью на личике сына.

– Это моя постель, – резонно возразил Джон. – И моя жена.

– Она моя мама! – завопил малыш и бросился на отца.

Традескант перехватил крохотные кулачки и зажал извивающееся сердитое тельце под мышкой.

– Вот тебе на! Это еще что такое? Я дома, и это мое место.

Элизабет улыбнулась обоим:

– Он был здесь мужчиной три месяца; тебя не было слишком долго.

Наклонившись к брыкающемуся маленькому сыну, Джон смачно поцеловал его в голенький животик со словами:

– Он снова полюбит меня. Я останусь до Двенадцатой ночи.

Элизабет не протестовала: она уже поняла, что господский сад важнее всего. Однако она выбралась из кровати, держась сдержанно и отчужденно. Джон отпустил ее, не отрывая глаз от смышленого личика сына.

– Когда-нибудь я возьму тебя с собой, – пообещал он малышу. – Дело не в том, что я занимаю твое место, – ты должен разделить мое место со мной.

Он кивнул на окно, на деревенскую улицу, имея в виду тот мир, что простирался за дорогой на Лондон и за пределами самого Лондона. Он имел в виду Европу, Африку и Восток.

Весна 1611 года

Джон пробыл в Меофеме немногим более трех недель, достаточно долго для того, чтобы постоянно мешаться под ногами у Элизабет в их маленьком домике, и для того, чтобы наладить отношения с сыном. Затем Традескант нанял повозку с возницей и собрался в Дорсет по грязным, почти непроходимым дорогам. Ему нужны были яблони для фруктового сада, а также вишни, груши, айва и сливы. Плюс деревья для парка: дуб, рябина, береза, бук.

– Где же ты возьмешь их? – беспокоилась Элизабет, подавая мужу тщательно заштопанный дорожный плащ и ставя под сиденье фургона корзину с едой.

– Куплю в садах, – пояснил Джон. – Яблоки же продают дюжинами, почему бы не продать и деревья?

– А дикие деревья для графского парка?

– Просто присвою их, – решительно произнес Джон, – в тех лесах, которые встретятся на пути. Я ведь буду проезжать через Нью-Форест [11 - Нью-Форест – заповедный парк, основанный в 1079 году Вильгельмом Завоевателем для охоты на оленей; в настоящее время популярный национальный парк.]; как увижу саженец – остановлюсь и выкопаю.

– Тебя точно повесят! – воскликнула Элизабет. – Потащат в суд, который занимается королевскими лесами, и повесят за нанесение урона королевской охоте.

– А как еще найти деревья для моего господина? – спросил Джон. – Как иначе это сделать?

Он побывал во всех уголках Англии и вернулся с телегами, заполненными ветвистыми деревьями; кроны их качались и перешептывались. На Вест-роуд уже знали Джона; когда дети увидели, как он въезжает в город, а телеги тащатся следом, они побежали к колодцу и наполнили ведерки водой, чтобы полить деревья господина Традесканта.

Большой дворец был почти готов; сады постепенно принимали вид согласно основному плану. За все время возникла лишь одна длительная задержка – когда у рабочих закончились деньги, поскольку золотые реки Сесилов пересохли. Джон тогда испугался, что расходы на дом и сады превысили возможности его хозяина, а ведь сэра Роберта все предупреждали. Традескант чувствовал, хотя и не знал наверняка, что графа при дворе со всех сторон окружают враги, которые кланяются и льстят государственному секретарю, но при малейшем признаке слабости готовы свергнуть его, как свора гончих заваливает старого оленя. Но только поползли слухи о том, что Сесил зарвался и неминуемо потерпит неудачу, как у рабочих появились деньги, появились они и у банкиров в маленьких провинциальных городках, у которых Джон брал средства на покупку деревьев.

– Как вам это удалось? – обратился Джон к хозяину. – Вы продали душу, милорд?

– Почти, – мрачно улыбнулся Сесил. – Я продал все прочие владения и еще взял в долг. Но я должен закончить дом и сад.

Сначала Джон трудился непосредственно перед домом, а именно занимался огромным регулярным садом под террасой, где находились личные покои графа. Каждая дорожка, ведущая от здания, была выверена относительно окон личных покоев таким образом, что Сесил, выглянув в сад, видел перспективу прямых линий, убегающих к горизонту. Нарушая традицию, Традескант использовал для обрамления дорожек разные растения. Цвета шпалер менялись после каждого пересечения дорожек, они сливались и бледнели по мере удаления от дома. На всех перекрестках стояли небольшие статуи, напоминавшие о бренности человеческой жизни и мимолетности жел

ний.

– С тем же успехом я мог бы поместить тут вывески ростовщиков, – угрюмо заметил Сесил, когда они с Джоном шли по новым дорожкам.

Садовник в ответ усмехнулся.

– Вас предупреждали, милорд, – ласково упрекнул он своего господина, – но вы сделали все по-своему.

– И ты намекаешь, что я был не прав? – уточнил Сесил, с проблеском юмора посмотрев вверх, на более высокого Джона.

Тот покачал головой:

– Только не я! Это была великая авантюра. И великолепно выполненная. Но многое еще предстоит сделать.

– Я получил от тебя прекрасный подарок, – задумчиво произнес граф.

Они взбирались по ступеням каменной террасы. Сесил отказался принять помощь садовника и теперь тяжело подтаскивал свою хромую ногу. Джон ступал рядом, засунув руки глубоко в карманы и удерживаясь от того, чтобы вытащить руку и поддержать своего господина. Они добрались до верха, граф бросил быстрый благодарный взгляд на Джона и попросил:

– Прогуляйся со мной.

Они зашагали плечом к плечу по свежеуложенной брусчатке, рассматривая изгибающиеся партерные цветники регулярного сада.

– Так вот, ты преподнес мне отличный подарок. С каждым годом сад будет становиться все краше. Большинство даров расходуются за первые несколько недель, как любовь в молодости. Но твой подарок останется здесь после того, как нас обоих уже не будет.

Джон кивнул. Над ними было мягкое серое небо; на западе, там, где село солнце, розовели облака. В лесу заухала сова, ее бледная тень скользнула над новым фруктовым садом и исчезла внизу, в долине.

Граф улыбнулся:

– Я много сделал для Англии, но, возможно, самым верным решением было взять тебя на работу. Сад – моя главная радость в жизни.

Традескант ждал, когда граф продолжит говорить. В последнее время Сесил не был склонен к беседам, он просто брел рядом со своим садовником мимо постепенно появляющихся очертаний сада и парка. С каждым днем придворная жизнь требовала от графа все большего напряжения; влияние фаворитов вокруг короля не уменьшалось, проблемы дворцовой расточительности вставали все острее. При дворе царила мода на маскарады, по любому случаю устраивались убийственно дорогие представления: вечером – декламация, музыка, костюмы и постановка, утром – все полностью заброшено. Любой фаворит двора, будь то мужчина или женщина, считал своим долгом иметь костюм, сияющий драгоценностями; каждый исполнитель ведущей роли просто обязан был появиться на сцене на колеснице, а уйти под фейерверк.

Вместе с английской короной Яков унаследовал огромное богатство. Легендарная скупость прежней королевы сослужила стране хорошую службу. Ее отец оставил трон с двумя источниками доходов. Постоянный приток денег шел от продажи мест при дворе, королевских милостей и административных должностей. Поступали также редкие субсидии от покладистого парламента, которые брали из налогов.

Равновесие было весьма хрупким. Обложишь промышленность слишком суровым налогом – купцы, торговцы и банкиры будут жаловаться. Станешь часто ходить с протянутой рукой в парламент – деревенские сквайры, заседавшие там, попросту купят контроль над королевской политикой. Только жестоко экономя на всех расходах, занимая деньги, практикуя постоянные подарки, то есть поощряя откровенную тотальную коррупцию, король Генрих Тюдор и его дочь Елизавета скопили состояние для себя и обеспечили стабильное, надежное процветание для Англии. Масштабное присвоение имущества Католической церкви положило начало этому процессу, а тюдоровское обаяние и тюдоровское вероломство продолжили его.

Король Яков был новичком в таких делах, но его окружали полсотни наставников и советчиков, в том числе и Сесил. Граф надеялся, что Яков, который до этого вел скромное существование в холодных замках бедного королевства, проявит во всей красе семейную легендарную скупость и при этом не будет избалован показной пышностью.

Оказалось, однако, что к хорошему привыкают быстро. Яков, недавно возведенный на один из богатейших тронов Европы, не видел причин отказываться от своих желаний. Деньги из королевского кармана рекой текли на новых фаворитов, на роскошный двор, на каждую изысканную женщину и красивого мужчину. Даже постоянные усилия Сесила – откуп от налогов, продажа почестей, эксплуатация сирот, опекуном которых становился король, – не могли обеспечить казне постоянный доход. В скором времени королю предстояло созвать новый парламент, который мог выступить против него и против придворных фаворитов; проблема отношений между королем и народом могла открыться для обсуждения. Трудно было предугадать, куда заведут подобные дебаты.

Граф упрямо хромал впереди. Артритное бедро болело при ходьбе, последние несколько месяцев боль усиливалась. Сочувствуя хозяину, Джон придвинулся ближе, и Сесил оперся на его плечо.

– Всю жизнь я играл с силами, которые нами правят, – сказал граф. – Теперь я только и занимаюсь тем, что стараюсь просчитать последствия. Король проматывает состояние Елизаветы так, будто у колодца нет дна. И что в результате? Дорог нет, флота нет

защиты наших кораблей нет, никаких новых колоний, достойных упоминания… и народу нечего предъявить.

Темнело, прохладные сумерки начала лета скрыли пустые уголки сада, затемнили неприглядные места. На террасе граф задел плащом свои любимые гвоздики, посаженные Джоном в больших декоративных вазах, и воздух наполнился ароматом. Садовник наклонился, сорвал цветок и протянул его хозяину.

– Это вы привели на трон нового короля, – заметил Джон. – Вы хорошо послужили, и он получил Англию без проблем. Вы сохранили в стране мир.

Граф кивнул:

– Да, я помню. Но вот это маленькое каштановое дерево, Джон, это маленькое дерево в горшке может принести гораздо больше радости огромному числу англичан, чем все мои интриги.

– Большинство людей не склонно к политике, – извиняющимся голосом отозвался Джон. – Я лично предпочитаю растения.

Сесил рассмеялся.

– Хочу показать тебе кое-что. Возможно, ты удивишься.

Он повернул обратно, и Джон последовал за ним к дому. Широкая двойная дверь была открыта, с обеих сторон стояли слуги. Граф прошел мимо них, как мимо невидимок, а Джон вежливо кивнул. Скоро они оказались в затененном зале. Деревянный пол и панели пахли свежим деревом, в углах еще лежали опилки, контуры филенок на панелях отчетливо блестели. На дереве не было ни одного слоя полировки. Светлая древесина даже в сумерках светилась, будто купалась в солнечном свете. Винтовая лестница опиралась на большую колонну. Резчик, уходя домой после работы, накрыл ее тканью. Граф отвел ткань в сторону и спросил:

– Что ты видишь?

Чтобы рассмотреть, Джон подошел поближе. Колонна была квадратной и величественной, размером и надежностью соответствовала большому залу. В верхней части были вырезаны декор, гирлянды и ленты из листьев аканта. На одной стороне колонны резьба была незакончена, другая сторона была готова. На ней мастер изобразил человека, как бы выходящего из постамента, выступающего из резной рамы, чтобы занять свое место во внешнем мире и донести плоды своих трудов до самых отдаленных уголков.

В одной руке человек держал грабли на длинной ручке, в другой – огромный горшок с великолепным фантастическим цветком, через края переливались фрукты и семена – своего рода рог изобилия, полный добродетелей. Фигура была одета в удобные мешковатые штаны и прочную куртку, на голове – шляпа, надвинутая под щегольским озорным углом. Джон узнал себя, созданного из дерева на центральной колонне в графском дворце.

– Господи боже мой! Это я? – прошептал он с благоговейным вздохом.

Рука Роберта Сесила мягко легла ему на плечо.

– Ты, – подтвердил он. – И по-моему, очень похож.

– Но почему именно я на этой колонне, милорд? – удивился Джон. – Здесь можно было вырезать что угодно!

Граф улыбнулся:

– Да, выбор был велик: три грации, Зевс, Аполлон, что-нибудь из Библии или сам король. Это мой дом, и я хочу видеть на центральной колонне своего садовника.

Традескант посмотрел на шляпу, залихватски надвинутую на лоб, и на грабли, которыми отважно потрясала фигура.

– Не знаю, что и сказать, – промолвил он. – Для меня это слишком. У меня просто дух захватило.

– Слава приходит в разных обличьях, – ответил Роберт Сесил. – Но думаю, люди будут тебя вспоминать, сидя под каштановыми деревьями и нюхая цветы, благоухающие в их садах. И ты останешься на этой колонне, пока будет стоять мой дом. Джон Традескант, запечатленный для потомков, стремящийся вперед с цветком в одной руке и граблями в другой.

Осень 1611 года

Наконец для Элизабет и маленького Джея настало время переселения в Хатфилд. Гертруда, внезапно охваченная материнской нежностью, явилась проводить их и чуть не всплакнула из-за предстоящей разлуки. Все вещи погрузили в один фургон, Элизабет устроилась рядом с Джоном на сиденье возницы, а Джей втиснулся между ними.

– А где каштановое дерево? – вспомнил Джон.

– Опять он про это дерево! – воскликнула Гертруда, но без обычного ехидства.

– Благополучно отправится сзади, вместе с кухонными вещами, – пояснила Элизабет.

Передав жене вожжи от мирно стоящей лошади, Джон отправился к задней части фургона посмотреть, нормально ли пристроен бочонок с деревом. Деревце было прислонено к поручню под углом, то есть в дороге нежная кора на стволе могла повредиться. Джон сжал губы, удерживая суровые фразы. У Элизабет было много работы, она организовала переезд целого дома. Да еще маленький ребенок, подвижный как щенок, целый день крутился у нее под ногами. Традескант понимал, что не должен винить жену за небрежность к растению, которое было для нее лишь символом его любви. Элизабет никогда не заботилась об этом дереве так, как он. И было бы несправедливо требовать от нее иного. Он снял с фургона пару стульев и переставил вещи, надежно закрепляя деревце, потом вернулся на место кучера.

– А твой ребенок удобно сидит? – резко спросила Элизабет.

Джон кивнул и спокойно пояснил:

– Это очень дорогое дерево. Наверное, дороже фургона со всем содержимым. Мы были бы дураками, если бы сломали его

о неосторожности.

Гертруда бросила быстрый взгляд на дочь, как бы сокрушаясь по поводу мужского упрямства. Элизабет потянулась к матери из фургона, поцеловала ее на прощание и сказала:

– Пожалуйста, навести нас в Хатфилде.

Когда фургон тронулся, Гертруда отступила назад и помахала им вслед, и Джей помахал в ответ. На какое-то мгновение ей показалось, что она сможет заплакать; Гертруда старательно скривила лицо и подумала о том, что потеряла дочь и внука, но слезы так и не пришли.

– Счастливого пути! – крикнула она, глядя, как Традескант удобнее устраивается на жестком сиденье возницы, словно готовится преодолеть полмира.

Когда фургон отъехал, Гертруда пробормотала себе под нос:

– Ну да, вижу-вижу, Джон Традескант, как твое сердце подпрыгивает от радости при одном только слове «путешествие». Лучше бы Элизабет создала семью с нормальным фермером откуда-нибудь из Кента. Тогда она бы и венчалась в отцовской церкви, и отпевали бы ее там же, где и крестили. Но нет, это все не для тебя, Джон, ты принадлежишь Сесилу со всеми потрохами, и честолюбие у тебя такое же, хотя забавно проявляется – в тяге ко всем этим редкостям и странствиям. И Меофем никогда не станет для тебя достаточно большим, загадочным и диковинным.

Маленький носовой платочек вспорхнул над удалявшимся фургоном, Гертруда выхватила свой и помахала.

– А все-таки Джон ее не бьет, – философски рассуждала она. – К тому же есть масса других, куда более плохих вещей, чем сад и господин, которые мужчина любит больше жены.

Элизабет и Традескант, не подозревающие о таком безжалостном и довольно точном описании их жизни, обнаружили, что чем дальше от Меофема, тем лучше их настроение.

– Странно, что я поселюсь где-то в другом месте. – Элизабет улыбнулась. – И дом будет больше, и сад лучше.

– Там вокруг вместо улиц сплошной парк, – подхватил Джон. – Джею будет где играть. А сады такие, каких Англия еще не знала. Фонтаны, речки!

– Нужно будет следить, чтобы он не убежал и не упал в воду, – озаботилась Элизабет. – Малыш очень непоседливый. Мне столько раз приводили его, когда он был уже на полпути в Суссекс.

– В садах милорда он может бродить сколько захочет, – заметил Джон с удовлетворением. – Там никто не причинит ему вреда.

– А обедать мы где будем – в большом доме или у себя? – спросила Элизабет.

– Если хозяина нет в поместье, то где угодно. Но если граф во дворце, он любит, когда слуги обедают в холле. И мне приятно видеть его.

– Так повелось, потому что дома тебе никто не готовил обед, – возразила Элизабет. – Но теперь рядом буду я…

Джон нежно положил ладонь на руку жены.

– Вопрос не в том, кто приготовит обед, ты или кухарки, и даже не в том, чью компанию я бы предпочел, – пояснил он. – Просто если граф будет меня искать и заглянет в холл, мне необходимо там быть. Ты уже должна это понимать, Элизабет. Мы собираемся жить на его земле, в его доме, и этот дом он дает нам бесплатно. Ты должна понимать, что хозяин для меня на первом месте.

На секунду Джону показалось, что жена набросится на него с бранью, а если они поругаются, то легко могут дуться друг на друга все два дня путешествия, потому что оба страшно обидчивые. Но потом Традескант увидел, что Элизабет признала существующее положение дел.

– Я понимаю, – сказала она. – Но мне трудно с этим смириться. Род, к которому я принадлежу, моя семья – мы свободные землевладельцы на собственной земле. И обедаем там, где пожелаем.

– Иногда только хлебом с беконом, – добавил Джон.

– Даже если и так. Это наш хлеб и бекон, и мы не боимся впасть в немилость.

Традескант кивнул:

– Если бы я довольствовался должностью простого фермера или садовника, жил бы сам по себе со своим маленьким садиком, где выращивал бы цветы, луковицы или фрукты на продажу, то я тоже был бы таким. Но я мечтал о большем, Элизабет. Мечтал о возможности создать самый великолепный сад в Англии. Граф подарил мне эту возможность, когда я был еще совсем молодым, таким молодым, что любой другой хозяин года три держал бы меня в учениках под чьим-нибудь надзором, прежде чем принял бы меня всерьез. Сесил поверил в меня, он рискнул. Он дал мне Теобальдс, когда я был совсем щенком.

– Неужели ты не видишь, чем заплатил за это? – воскликнула Элизабет. – Ты даже не можешь сам решить, где тебе обедать. Не можешь решить, где тебе жить. Иногда мне кажется, что ты не можешь сам решить, что тебе чувствовать. Значение имеют только чувства графа, но не твои.

– Так уж повелось, – вздохнул Джон. – Так устроен мир.

Элизабет покачала головой:

– Только не в Меофеме. И не в моей семье. И не в нашей стране. Лишь при дворе каждый ищет, как подняться под покровительством знатного человека. И только при дворе важный человек нуждается в приживалах, демонстрируя этим свою значимость. Но по всей Англии мужчины и женщины живут со своими убеждениями и никого не называют господином.

– Ты считаешь, такая жизнь лучше?

– Конечно, – подтвердила Элизабет.

Но то, что для нее было свободой от гнетущег

долга, Джону представлялось потерей и непереносимой пустотой.

– Без моего господина я бы не сделал карьеру, – отозвался Традескант. – А то, что ты называешь свободой, – малая цена за возможность принадлежать душой и сердцем великому человеку. Я с радостью плачу эту цену.

– Но я тоже плачу ее, – спокойно сказала Элизабет.

На секунду Джон взглянул на жену – что-то в ее голосе заставило его ощутить нежность и сожаление, что они не стали друг для друга чем-то большим. Элизабет подумала, что муж обнимет ее за плечи и притянет к себе, правя одной рукой, и они поедут дальше, как влюбленный парень и его девушка на ярмарку.

– Да, ты тоже платишь, – согласился Джон, держа вожжи в обеих руках. – Ты знала, что выходишь замуж за человека, чей долг уже определен. Я стал слугой Сесила еще до нашей помолвки, не говоря уже о свадьбе. Ты знала об этом, Элизабет.

Элизабет не отрывала глаз от прямой дороги.

– Я знала, – произнесла она чуточку мрачно. – И не жалуюсь.

Традескант прекратил дальнейший разговор, понадеявшись, что Элизабет увидит приготовленный для них графом дом и поймет: следовать за великими лучше, чем быть независимым маленьким человечком. Понаблюдав за лицом супруги, когда они приближались к Хатфилду, Джон мысленно отметил, что какое-то время жалоб на Сесила не будет.

Граф дал им не просто коттедж – пару тесных комнатенок на первом этаже с шаткой лестницей в спальню, сильно напоминающую сеновал. Нет, это был настоящий дом с забором и дорожкой из красивой кирпичной крошки. Тропа вела к входной двери, расположенной между двумя окнами, настоящими застекленными окнами с толстыми свинцовыми рамами.

От восхищения Элизабет потеряла дар речи.

– О! – только и вымолвила она, спрыгивая с жесткой скамьи фургона.

Толстый слой светлой соломы покрывал низкую крышу. Новые балки в стенах еще сохраняли золотистый цвет на фоне бледно-розовой штукатурки.

– Новый, – прошептала Элизабет. – Его построили специально для нас?

– Для нас, и ни для кого другого. Входи, – пригласил Джон.

С глазами, круглыми, как у охотящейся совы, Элизабет переступила порог своего жилища. По пятам за ней следовал Джей. Они оказались внутри холла с плиточным полом. В камине уже горел огонь, приветствуя их. Справа была кухня c большой каменной раковиной и широким очагом. Слева – небольшая комната, которую хозяйка могла использовать по своему желанию: как кладовую или гостиную. Наверх вела настоящая массивная лестница с прочными деревянными ступенями и балясинами. На втором этаже имелись две комнаты, каждая вместила бы полутораспальную кровать, не говоря уже об узкой маленькой кровати и детской кроватке на колесиках, которые семья привезла из Меофема.

– И сад! – ликующе провозгласил Джон.

– Сад!

Элизабет рассмеялась над предсказуемостью мужа, но послушно спустилась с ним по лестнице и прошла через кухню к задней двери.

Сесил разрешил Джону брать любые растения и саженцы из дворцового сада, чтобы тот мог создать свой Эдем. На небольшом, огороженном стеной участке Традескант разбил маленький фруктовый сад. Дорожка была обсажена яблонями и сливами и ограждена решетками для вьющихся растений. Прямо у задней двери находился декоративный огород, где росли пряные травы, имелись грядки с клубникой, горохом, бобами, луком и зеленью.

– Он кажется таким… – Элизабет сделала паузу, подбирая нужное слово. – Укоренившимся. Словно был здесь всегда.

Краткий проблеск гордости озарил лицо Джона.

– Я научился этому за последний год, – похвастал он. – Теперь знаю, как заставить молодой сад выглядеть так, будто он растет со времен райского сада. Просто надо посадить деревья максимально близко и пересадить до того, как сад наполнится. Конечно, есть риск, ведь некоторые деревья слишком большие для пересадки. Вокруг корней следует выкопать широкие канавки. Зато сейчас эти деревья…

Традескант замолчал: жена улыбалась ему, но не слушала.

– Мне удалось придумать, как перемещать деревья, чтобы они не засыхали, – закончил Джон. – Но это мало кому интересно, разве что другому садовнику.

– Самое главное, что ты подарил мне красивый сад, и я буду дорожить им. – Элизабет обняла мужа и прижалась к нему. – Я очень тебе признательна. Теперь я понимаю, почему тебе недостаточно маленького клочка земли в Меофеме. Я даже не подозревала, что ты разобьешь сад при доме так же, как делаешь большие сады, так что ты очень меня порадовал.

Джон улыбнулся ей, наклонился и поцеловал; ее губы были все еще мягкими и теплыми. Он вдруг ощутил желание и подумал, что ночью они займутся любовью в новой комнате, а завтра проснутся, выглянут в окно и увидят просторы Хатфилдского парка.

И начнется новая жизнь.

– Мы с тобой будем наблюдать за ростом этих деревьев, – пообещал Джон. – Каштановое дерево посадим в дальнем углу сада, а в старости будем отдыхать в его тени.

Элизабет крепче обняла супруга.

– И мы будем жить в своем доме, – сказала она твердо.

Джон поводил щекой по ее теплому чепцу.

– Когда состаримся, – обезоружив

юще добавил он.

На следующий день сам граф навестил Традескантов в их новом жилище. Великолепие экипажа, запряженного скаковой лошадью, взволновало Элизабет и повергло в благоговейный трепет. Один ливрейный лакей правил, а другой стоял на запятках. Элизабет подошла к воротам, присела в реверансе и, заикаясь, пробормотала слова благодарности. Джон просто открыл ворота и подошел к дверце кареты, словно встречал близкого друга.

– Вы больны? – тихо спросил он Сесила.

Лицо его светлости было желтым, морщины казались глубже, чем обычно.

– Не хуже, чем всегда.

– Что, кости?

– На сей раз живот, – пожаловался Сесил. – Я прескверно себя чувствую, Джон. Но пока что не могу бросить работу. Намереваюсь реформировать финансовую систему вопреки воле короля. Если он все же согласится, то смогу склонить парламент к принятию моего плана: отдать им на откуп торговлю привилегиями в обмен на достойное содержание для короля.

Джон моргнул.

– Вы хотите, чтобы парламент платил королю? Чтобы король стал слугой парламента?

Сесил кивнул:

– Все лучше, чем год за годом бесконечные пререкания по мелочам, когда они требуют от короля сменить фаворитов, а тот требует больше денег. Все, что угодно, лучше, чем это. Для подобных ежегодных игр в попрошайничество королю нужно иметь море обаяния, а Яков в этом смысле совсем не похож на Елизавету.

– Может, вы отдохнете и вернетесь к делам позже? – настойчиво предложил садовник.

Глаза из-под тяжелых век остановились на лице Джона.

– Ты что, подвизался аптекарем?

– Но разве вы не можете передохнуть?

Поморщившись, граф протянул руку своему слуге; даже этот простенький жест явно причинял Сесилу боль. Джон взял руку так нежно, как обычно держал малыша Джея, пока тот спал. Машинально он накрыл ладонь хозяина другой рукой и почувствовал, как холодны пальцы графа и как слаб пульс.

– Я выгляжу настолько больным?

Традескант замешкался. По лицу Сесила промелькнула улыбка.

– Ну же, Джон, – почти прошептал он. – Ты всегда гордился тем, что говоришь правду, не превращайся сейчас в придворного.

– Вы выглядите очень больным, – подтвердил Джон тихо.

– Смертельно больным?

Во взгляде хозяина, брошенном из-под тяжелых век, Традескант уловил желание услышать правду.

– Я в этом не разбираюсь, но, по-моему, да.

Сесил слегка нахмурился, и садовник крепче сжал его тонкую ледяную руку.

– Мне так много нужно успеть, – вздохнул государственный секретарь.

– Подумайте сначала о себе, – наставительно произнес Джон. – Прошу вас, милорд. Подумайте о себе.

Наклонившись, граф прижался щекой к теплому лицу Традесканта.

– Ах, Джон, – мягко промолвил он. – Как бы я хотел обладать хоть частью твоей силы!

– Дал бы мне Господь возможность поделиться с вами силой, – отозвался Джон.

– Поехали со мной, – предложил граф. – Прокатимся, ты опишешь мне, что посадил, как будет выглядеть сад. Пусть даже он вырастет после нас. Расскажешь мне, как все расцветет через сто лет, когда нас уже не будет на свете. Этот сад переживет нас обоих, и здоровых, и больных.

Традескант забрался в экипаж рядом со своим господином и положил руку на спинку сиденья, защищая Сесила от ударов. Забытая у ворот Элизабет наблюдала, как отъезжает экипаж.

– Ты создал бархатный футляр для моей драгоценности, – заметил граф со спокойным удовлетворением.

Экипаж медленно катился по аллее, вдоль которой выстроились недавно посаженные деревья.

– Мы когда-то вместе начинали и неплохо вместе поработали, Джон.

Май 1612 года

Сесил умирал в новом прекрасном доме, в великолепной кровати под балдахином. За дверью спальни слуги притворялись, что продолжают выполнять свои обязанности. Они старались не шуметь, чтобы было слышно докторов, собравшихся на консилиум. Кто-то советовал отправить графа на воды в Бат – последний шанс на выздоровление. Кто-то считал, что больного нужно оставить в постели и дать ему отдохнуть. Иногда, когда дверь открывалась, слуги слышали тяжелое дыхание Сесила и видели его на высоких, богато вышитых подушках, которые своими яркими расцветками словно издевались над желтеющей кожей графа.

Джон Традескант, плача как женщина, яростно копал в огороде землю. Копал без особой цели и надобности, копал в неистовом безумстве, будто его энергия и старания могли придать сил и земле, и его господину.

К полудню он внезапно бросил свои грядки, решительным шагом преодолел все три двора с западной стороны дома, взобрался по аллее на горку, где дорожки были окаймлены желтыми примулами, и оказался в лесной части сада. Земля синела, точно море, будто в лесу было половодье. Джон встал на колени и начал рвать колокольчики с отчаянной сосредоточенностью, пока не набрал целую охапку. Потом он вернулся к большому дому, вошел, не обращая внимания на грязь, отваливающуюся от сапог, поднялся по лестнице, миновал свое деревянное подобие, беспечно выступавшее из колонны, и приблизился к спальне графа. Горничная остановила его у дверей. Дальше ему было нельзя.

– Возьми ц

еты и покажи его светлости, – велел Джон горничной.

Она колебалась. Цветами в доме усыпали пол, а также делали из них маленькие букетики и прикалывали на пояс или на шляпную ленту.

– Зачем они ему? – удивилась горничная. – Зачем умирающему колокольчики?

– Ему понравится, – заверил Джон. – Ему точно понравится. Он любит колокольчики.

– Придется отдать их Томасу. – Горничная явно сомневалась. – Все равно мне нельзя в спальню его светлости.

– Хорошо, отдай Томасу, – настаивал Джон. – Какой от этого может быть вред? И я уверен, что его светлости будет приятно.

– Не понимаю почему, – упрямилась горничная.

– Потому что когда человек погружается в темноту, ему нужно верить, что он оставляет после себя свет! – Джон беспомощно взмахнул руками. – Потому что, когда человек смотрит в глаза своей зиме, неплохо вспомнить, что придут еще весна и лето. Потому что он умирает… и когда увидит колокольчики, то узнает, что я все еще здесь, рядом, копаю грядки в его саду. Что я здесь и копаю для него.

Горничная посмотрела на Джона абсолютно непонимающим взглядом.

– Но, господин Традескант! Как цветы ему помогут?

Джон в бессилии схватил ее за плечи и толкнул к двери.

– Мужчина бы понял, – прорычал он. – Женщины слишком легкомысленны. Мужчина бы понял: его светлости должно быть известно, что его садовник здесь, рядом. Граф должен знать, что, когда он уйдет, его сад останется, его тутовое дерево зацветет в этом году. Что его каштановые саженцы растут все выше и что новый бархатный махровый анемон чувствует себя превосходно! И что под деревьями в его лесу вовсю цветут колокольчики! Иди! Отдай эти цветы прямо в руки его светлости, или я объясню тебе по-другому!

Он пихнул горничную с такой силой, что она почти подбежала к Томасу. Тот дежурил у двери спальни, ожидая приказаний хозяина, которых не было.

– Господин Традескант желает передать его светлости эти колокольчики, – сообщила горничная и сунула охапку цветов Томасу в руки. – Он утверждает, что это важно.

Эксцентричная просьба озадачила Томаса. Стройные, гибкие зеленые стебли источали сок, истинный сок жизни. Горничная вытерла ладони о фартук и обиженно фыркнула.

– А еще он сказал, что женщины слишком легкомысленные и не могут понять. Вот нахал!

Чувство мужского превосходства сразу взыграло в душе Томаса. Он повернулся к двери и проскользнул в спальню.

Один доктор стоял в изножье кровати, другой у окна. Старуха, которую позвали и для ухода за больным, и для омовения покойника, сидела у камина, где потрескивали ароматные сосновые шишки, нагревая и без того душную комнату.

Томас тихо шагнул вперед.

– Прошу прощения, – хрипло начал он. – Садовник велел передать его светлости эти цветы.

Доктор, стоявший у постели, раздраженно повернулся:

– Что? Какая чепуха! Чепуха!

– Просто блажь и суеверие, – подал голос другой доктор. – Вероятно, еще и ядовитые испарения.

Томас не сдавался:

– Садовник – господин Традескант, сэр. Любимец его светлости. И горничная уверяет, что он настаивал.

Сесил еле заметно повернул голову. Диспут немедленно прекратился. Граф поманил Томаса пальцем. Доктор замахал слуге, чтобы тот пошевеливался.

– Быстро. Он захотел их. Но это не поможет ни на йоту.

Томас робко приблизился к постели. Орлиное лицо самого могущественного человека в Англии, изборожденное болью, было словно высечено из песчаника. Незрячие темные глаза уставились на слугу. Томас вложил цветы в слабые руки. Они рассыпались по богатому покрывалу; алый узор и золотое шитье скрылись под синевой, осталась только синева, чистая как небо.

– От Джона Традесканта, – добавил Томас.

Легкое чудесное благоухание колокольчиков влилось в комнату, как свежая вода, убирая запахи страха и болезни. Цветы сияли в темной комнате, словно голубое пламя. Великий человек посмотрел на разбросанные колокольчики и вдохнул их прохладный аромат. Казалось, они появились из мира, расположенного в сотнях миль от слишком натопленной спальни, из мира юности и весны, далекого от этого дома. Граф повернул голову к небольшому окну, и слабая улыбка осветила его нездоровое лицо. Хотя рама была приоткрыта на самую малость, он услышал, как лопата входит в землю цветочной клумбы прямо под его окном. И звук этот был таким же громким, как биение преданного сердца. Джон Традескант и его господин занимались каждый своим делом: один копал, а другой умирал.

Октябрь 1612 года

Граф умер после того, как его все-таки потащили в Бат для поправки здоровья, а потом снова вернули домой. Место в Хатфилде за Джоном Традескантом сохранилось, но его сердце покинуло сад. Он все искал Сесила, чтобы показать ему один из новых великолепных ландшафтов, или представлял, как тот наблюдает за сбором ягод с шелковицы. Бывало, Джону вдруг чудилось, что темная тень, прихрамывая, бредет по аллее, где он недавно обновил изгородь. Он желал советоваться с графом, обмениваться с ним быстрыми заговорщическими победными улыбками – потому что саженец вырос, редкое дерево прижилось,

емена проклюнулись. Когда он брал с собой в сарайчик кувшин эля и ломоть хлеба, он постоянно ожидал увидеть своего господина, небрежно прислонившегося к скамье, – пальцы, унизанные кольцами, перебирают мягкую, просеянную землю, отдыхая от написания посланий и плетения интриг, от далеко не всегда честной борьбы во внешней политике. Граф делил с Джоном скромный обед и болтал с товарищем, которому не нужно лгать, не нужно льстить, а можно просто сидеть на бочонке с луковицами и смотреть, как Джон пикирует рассаду.

– Я очень сожалею, милорд, – сказал Джон молодому графу, сыну Сесила, ощущая, как титул его старого господина застревает в горле. – Но не могу оставаться здесь без вашего отца. Я слишком долго служил ему, мне пора что-то менять.

– Мне кажется, ты будешь скучать по саду, – заметил новый лорд Сесил.

Но он не познал, как его отец, ту глубокую радость, когда там, где раньше были только болота, вырастает сад.

– Конечно буду, – согласился Джон.

Гвоздики, любимые цветы Роберта Сесила, цвели вовсю. Крепкие саженцы каштана, которые они купили в виде блестящих орехов целых пять лет тому назад, вытянулись и выбросили зеленые лапчатые листья, напоминавшие протянутые ладони. Дорожка, обсаженная вишневыми деревьями, являла собой упорядоченный лабиринт, а тюльпаны блистали на новых клумбах.

– Я не могу заниматься садом без его светлости, – сообщил Традескант жене в тот же вечер.

– Почему нет? – удивилась она. – Сад ведь тот же самый.

– Не тот, – возразил Джон. – Это сад графа. Я выбирал растения в надежде его порадовать. Учитывал его вкус, планируя дорожки. Когда у меня появлялось что-нибудь новое и редкое, я прикидывал, где эта новая штука будет лучше цвести, но также думал, где ее точно увидит сэр Роберт. Каждый раз, когда я сажал растение, я помнил две вещи: угол, под каким его будет освещать солнце, и угол, под каким на него упадет взгляд моего господина.

Супруга Джона нахмурилась, услышав такое богохульство.

– Он был всего-навсего человеком.

– Знаю. И я любил его как человека. Я любил его, потому что он был даже более уязвимым и хрупким, чем многие другие. Когда у него болела спина, он опирался на меня… – Традескант помолчал. – Мне нравилось, когда он опирался на меня.

Джон был не в силах передать ту смесь восторга и жалости, которые испытывал одновременно, когда самый великий человек в Англии после короля вверял ему свои страдания и принимал его помощь. Элизабет поджала губы, сдержав поспешные слова и заглушив ревность. Она положила руку на плечо мужа и напомнила себе, что господин, которого он любил, теперь мертв и похоронен и что хорошая жена должна проявлять больше сочувствия.

– Ты говоришь так, будто потерял брата, а не хозяина.

Традескант кивнул:

– Господин – это как брат, как отец, даже как жена. Я все время размышлял о его нуждах, защищал его интересы. И я не могу быть счастлив здесь без него.

– Но у тебя есть я и малыш Джей, – ответила Элизабет, отказываясь понимать мужа.

– И я никогда не буду любить другую женщину или другого ребенка сильнее, чем люблю вас обоих. – Джон улыбнулся слабой печальной улыбкой. – Но любовь мужчины к своему господину – это нечто другое; она идет не только от сердца, но и от головы. Любовь к женщине держит мужчину дома; это личное удовольствие. Любовь к великому господину уводит в широкий мир, пробуждает гордость.

– Ты рассуждаешь так, словно нас тебе недостаточно, – упрекнула супруга Элизабет.

Джон покачал головой, отчаявшись когда-либо объяснить жене, что он имеет в виду.

– Нет, Элизабет, нет. Вас мне вполне достаточно. Дело совсем не в этом.

– Ты попробуешь найти другого лорда? Другого хозяина?

Выражение, быстро промелькнувшее на его лице, было глубже, чем скорбь, – это было отчаяние.

– На свете нет никого похожего.

От осознания глубины его потери Элизабет недолго помолчала, а затем спросила:

– Но как же мы? Я не хочу терять этот дом. И Джею здесь хорошо. Мы пустили корни точно так же, как деревья в саду. Ты обещал, что весной посадишь каштан и в старости мы будем отдыхать под его ветвями.

Традескант кивнул:

– Помню. И отрекаюсь от своих слов. Для меня невыносимо жить здесь без графа, Элизабет. Я пробовал и не смог. Освободи меня от идеи остаться здесь, и мы найдем другой дом, может, снова в Кенте.

– В Кенте? Что ты задумал? Где именно?

– Лорд Вуттон ищет садовника для работы в Кентербери и предлагал мне эту должность. У него есть секрет выращивания дынь, и мне интересно этот секрет выяснить. Его садовник вечно дразнит меня, что во всей Англии только лорд Вуттон умеет выращивать дыни.

– Фу ты! – с раздражением воскликнула Элизабет. – Забудь ты о своих дынях хоть на минуту! А как насчет дома? Сколько он будет платить?

– Заработок хороший, – отозвался Джон. – Шестьдесят фунтов вместо пятидесяти, что платил мне милорд. И у нас будет дом, дом главного садовника. Джей сможет посещать Королевскую школу в Кентербери. Для него это неплохо.

– Кентербери, – задумчиво промолвила Элизабет.

– Я никогда не жила в торговом городе. Там будет с кем пообщаться.

– Мы можем отправляться немедленно. Лорд Вуттон говорил со мной после смерти милорда, и мы условились, что я отвечу в течение трех месяцев.

– И ты не полюбишь лорда Вуттона так, как любил графа? – с надеждой спросила Элизабет.

Джон покачал головой:

– Никогда у меня не будет такого господина.

– Тогда поехали, – сказала она со своей внезапной решимостью. – Посадим каштан в Кентербери, а не в Хатфилде.

Ноябрь 1612 года

Джон услышал колокола, когда, запустив руки по локти в холодную землю, трудился в саду лорда Вуттона. Похоронный звон разносился в воздухе. Потом раздались пушечные залпы.

Традескант встал, отряхнул грязь со штанов и потянулся за курткой, висевшей на черенке лопаты.

– Что-то случилось, – бросил Джон парнишке-подмастерью, работавшему рядом с ним.

– Может, сбегать в город за новостями? – нетерпеливо предложил парнишка.

– Нет, – отрезал Традескант. – Ты оставайся здесь и работай, а я схожу в город и выясню, что случилось. Если, когда я вернусь, тебя здесь не будет, пеняй на себя.

– Да, господин Традескант, – мрачно произнес подмастерье.

Колокол звонил все настойчивее. Широким шагом Джон покинул сад и направился к собору. Всюду люди собирались группками и сплетничали, но Джон шел и шел, пока не добрался до ступеней собора. Там он заметил знакомое лицо директора школы.

– Доктор Филипс! – окликнул он. – Почему звонят колокола?

Услышав свое имя, директор повернулся, и Джон с ужасом увидел, что лицо его залито слезами.

– Боже мой! Что случилось? На нас напали? Неужели Испания?

– Принц Генрих. – Директор всхлипнул. – Наш благословенный принц. Мы потеряли его.

Первую секунду Джон просто не верил своим ушам.

– Принц Генрих?

– Умер.

Традескант потряс головой:

– Но он такой сильный, он всегда был таким здоровым…

– Скончался от лихорадки.

Рука Джона поднялась ко лбу, он собрался перекреститься на старый запрещенный манер, но вовремя остановился.

– Бедный мальчик, Господи спаси, бедный мальчик, – запричитал Джон, вместо того чтобы перекреститься.

– Я забыл, вы ведь часто его видели.

– Нечасто, – возразил садовник со своей обычной осторожностью.

– Он же был благословенным принцем, красивым, воспитанным и добрым.

Джон подумал о тиранических замашках красивого принца Генриха, о его небрежной жестокости по отношению к своему темноволосому брату, о поверхностной любви к сестре Елизавете, о царственной самонадеянности, которую многие назвали бы гордыней.

– Он был рожден для трона, – уклончиво ответил Джон.

– Боже, храни принца Карла, – выдохнул доктор Филипс.

Традескант понял, что маленький одиннадцатилетний хромой мальчик, который всегда бежал вслед за братом и никак не мог обратить на себя внимание отца, теперь, если доживет, станет следующим королем.

– Боже, храни принца, – согласился Джон.

– Если мы и его потеряем, – вполголоса посетовал доктор Филипс, – тогда трон снова займет женщина, принцесса Елизавета, и одному Богу известно, какие неприятности это принесет.

– Боже, храни его, – бормотал Джон. – Боже, храни принца Карла.

– А какой он? – поинтересовался доктор Филипс. – Принц Карл. Каким королем он будет?

Джон вспомнил о косноязычном мальчике – его специально учили ходить прямо, он изо всех сил стремился подражать двум старшим детям и знал, что его никогда не будут любить так, как этих двоих, и что он никогда не будет таким красивым. Традескант попытался представить, кем же станет ребенок, привыкший быть вторым, причем слабеньким вторым, когда вдруг превратится в первое лицо государства. Примет ли он любовь своего народа? Позволит ли ей согреть его, заполнить пустоту сердечка, принадлежавшего маленькому уродливому мальчику? Или он навсегда останется недоверчивым, вечно сомневающимся, постоянно старающимся казаться храбрее, сильнее и лучше, чем есть на самом деле?

– Из него получится хороший правитель, – заявил Традескант, сожалея, что его хозяин уже не будет наставником этого короля.

Единственным учителем мальчика в науке тюдоровского вероломства и тюдоровского обаяния будет его отец Яков, а с ним и его двор, в котором полно мужчин, отобранных за внешний вид и распутство, а не за знания и опыт.

– Господь поможет ему, – с надеждой добавил Традескант, подумав, что, кроме Господа, больше-то и некому.

Сентябрь 1616 года

Новый дом в Кентербери был немногим больше их первого жилища в Меофеме, но Элизабет не жаловалась, поскольку дом был элегантно отделан, а входная дверь открывалась на настоящую городскую улицу. Готовили, ели и отдыхали в большой комнате на первом этаже, в соседней комнате была спальня, в которой Элизабет и Джон делили широкую кровать с пологом на четырех столбиках. Джей, которому уже исполнилось восемь, поднимался на второй этаж по ненадежной лестнице, где его ждал соломенный тюфяк. Днем Джон отправлялся в сад лорда Вуттона, а Джей – в школу для маленьких детей; там, за пенни в неделю, его у

или читать, писать и складывать цифры. К четырем часам перед обедом оба возвращались в сгущающихся осенних сумерках, Джон с лопатой на плече, Джей с учебником, зажатым под мышкой.

Как-то раз, нарезая петрушку для супа, Элизабет услышала топот трех, а не двух пар сапог, отряхивающих грязь на крыльце их маленького домика. Поняв, что будет гость, она сняла фартук из мешковины и открыла дверь. К порогу шли Джон, ее сын и улыбающийся молодой человек с коричневым лицом и легко узнаваемой, раскачивающейся походкой моряка.

– Капитан Аргалл [12 - Сэмюэл Аргалл (ум. 1626) – морской офицер, неоднократно совершавший путешествия в Новый Свет; губернатор Виргинии в 1617–1619 годах.], – поприветствовала его Элизабет, впрочем, без всякого удовольствия в голосе.

– Госпожа Традескант, – отозвался гость. – Самая прекрасная роза в садах Традесканта! Как поживаете?

Аргалл величаво ступил в дом и с жаром поцеловал хозяйку сначала в одну щеку, потом в другую.

– Очень хорошо, – ответила Элизабет, высвобождаясь из его объятий и возвращаясь к кухонному столу.

– Я привез вам недурной окорок, – сообщил Сэм Аргалл, без особого энтузиазма уставившись на кастрюлю и нарезанные овощи.

Джей, на лице которого было написано зачарованное восхищение, извлек из-за спины целый окорок и шмякнул его на стол.

– И райский напиток, – добавил Сэм Аргалл, ставя на стол фляжку с ромом. – С Сахарных островов, госпожа Традескант. Вкус сладости и силы принесет сюда, в промозглый Кентербери, ощущение тропиков.

– Сейчас очень тепло для этого времени года, – упрямо возразила Элизабет. – Прошу вас, садитесь, капитан Аргалл. Я принесу вам стакан эля, если угодно. Хотя мы не подаем к столу крепкие напитки.

Джей ринулся выполнять поручение матери, а Джон и Сэм устроились за столом, наблюдая за тем, как Элизабет мелко порубила последние стебельки петрушки и бросила их в котелок, висевший над очагом.

Пока они пили, царило молчание. Элизабет расставила деревянные миски и положила для мужчин ножи. В центре стола она водрузила хлеб.

– Сэм собирается возглавить очень рискованное предприятие, – издали начал Джон.

Элизабет помешала в котелке суп и потыкала в нем овощи, проверяя, сварились они или нет.

– Потрясающее предприятие! И Сэм предложил мне участвовать в нем, – добавил Джон.

Его жена разлила похлебку в три миски – для капитана, для мужа и сына – и встала за ними, чтобы прислуживать за столом.

Традескант понимал, что Элизабет не будет есть с ними, как она делала обычно, когда в доме не было посторонних. Джону было ясно: под маской ледяной вежливости супруга скрывает неприязнь к Сэму Аргаллу, а также ко всем приключениям и рискам, которые олицетворял Сэм.

– Виргиния! – воскликнул гость, дуя на суп. – Госпожа Традескант, мне доверили чрезвычайно важное дело. Меня назначили вице-губернатором Виргинии и адмиралом Виргинских морей.

– Может, муж, ты прочтешь молитву? – перебила Элизабет.

Традескант склонил голову над хлебом, а Сэм, вспомнив строгие правила Элизабет в вопросах религии, закрыл глаза. Закончив молиться, Джон взялся за ложку и кивнул гостю.

– Аминь, – быстро проговорил Сэм. – Очень надеюсь, что Джон рискнет и отправится со мной, госпожа Традескант. Каждый с моего корабля получит сотню акров собственной земли. На вас троих это будет триста акров! Только представьте! Вы хозяйка трехсот акров земли!

Лицо Элизабет оставалось таким неподвижным, будто речь шла о трех ярдах.

– И это будут триста акров хорошей сельскохозяйственной земли?

– Земля там самая лучшая.

– Расчищенная и распаханная?

Наступило короткое молчание.

– Госпожа Традескант, я предлагаю вам целину, целинную землю, богатую лесом. Там растут высокие деревья, великолепные редкие кустарники и плодоносящие лозы. Сначала вы рубите собственный лес и строите красивый дом. Особняк, если пожелаете. Из своей древесины!

– Особняк из свежесрубленной древесины? – Элизабет хмыкнула. – Построенный мужчиной за сорок, женщиной и восьмилетним мальчиком? Хотела бы я посмотреть на это!

Традескант отодвинул миску и отрезал ломоть окорока. Элизабет, воплощение покорной жены, налила в кружку эля и отступила назад, сложив на фартуке руки и опустив глаза.

– А что там можно выращивать? – поинтересовался Джей.

Глядя в смышленое личико ребенка, капитан Аргалл улыбнулся.

– Да все, что угодно, – настолько плодородная там почва. Но некоторым везет. Найдете золото, и не надо будет думать о том, что выращивать!

– Золото?

– Я подозревала, что первый груз камней окажется всего-навсего кошачьим золотом [13 - Кошачье золото – руда, напоминающая по цвету золото.], – заметила Элизабет. – Его выгрузили ниже Тауэра, попробовали промыть и не нашли ничего, кроме кварца. Так он там и остался, как памятник глупости и жадности.

– Золота пока нет. Пока, госпожа Традескант, – подчеркнул Аргалл. – Но кто знает, что там прячется высоко в горах? Никто еще не забирался дальше береговой линии, ну и немножко вверх по рекам. Что там может быть? Золото? Ал

азы? Рубины? Да и зачем они нам, пока мы можем выращивать табак?

– Почему тебе так не нравится эта идея, Элизабет? – задал прямой вопрос Джон.

Она перевела взгляд с мужа на возбужденную физиономию сына, потом на лицо капитана Аргалла, на котором застыла маска предупредительности и любезности.

– Потому что я уже слышала истории путешественников, – пояснила Элизабет. – И ни одного хорошего слова об этих плантациях. Миссис Вудс из Меофема во время голода потеряла в Виргинии двух братьев, тогда половина поселения погибла от голода. Люди раскапывали могилы в поисках мяса, становясь хуже дикарей. Был у нас и Питер Джон, который сам оплатил возвращение домой и поцеловал землю в лондонских доках, – так был рад, что остался цел. Он уверял, что в лесу полно индейцев, которые в зависимости от настроения бывают то добрыми, то злыми, и только им самим известно, враги они вам или друзья. А ваш друг капитан Джон Смит [14 - Джон Смит – один из ста добровольцев, которые по королевскому указу в 1606 году отправились в Новый Свет основывать английские колонии.], который все клялся, что поселится там на всю жизнь, – и что? Его привезли домой калекой!

– Джон Смит никогда ничего не скажет против Виргинии, – заявил Аргалл. – И пострадал он во время несчастного случая, это могло произойти где угодно. Он мог кататься на лодке по Темзе.

– Да, он пострадал во время несчастного случая, но потом сражался с индейцами, те схватили его, и он был так близок к смерти, что чуть не умер от страха, – стояла на своем Элизабет.

– Так было в прошлом, – возразил капитан. – Сейчас индейцы мирные, в том числе и благодаря мне. Принцесса Покахонтас [15 - Покахонтас (ок. 1595–1617) – прозвище индейской принцессы Матоака, жившей на территории современной Виргинии. В 1607 году Покахонтас спасла английского капитана-авантюриста Джона Смита от смерти. Позже, выйдя замуж за поселенца Джона Ролфа, гарантировала мирное сосуществование между индейцами и колонистами. В 1616 году Покахонтас переехала с мужем в Англию, где стала знаменитостью и была даже представлена ко двору.] вышла замуж за Джона Ролфа, сейчас она миссис Ребекка Ролф. Потом поженятся и другие индианки и белые мужчины. Все индейцы посещают христианские школы и живут в христианских домах. Да, в первые годы там было тяжело, но теперь спокойно. Через несколько лет все войны забудутся.

Гость взглянул на Джея, который буквально впитывал каждую его фразу.

– У тебя будут индейские приятели, они покажут тебе все лесные тропинки, – пообещал капитан. – Может, индейская девочка станет твоей подружкой.

Джей покраснел.

– А как принцесса Покахонтас вышла замуж за господина Ролфа? – спросил он.

– Ну, тебе это известно не хуже меня, – рассмеялся Сэм Аргалл. – Я похитил ее и держал заложницей, все это время она плела свои сети и пленила Джона. Так что иди спать и увидишь принцессу во сне, юный Джей. А мы с твоими родителями еще немного поболтаем.

– Мне тоже пора спать, – сообщил Традескант.

Вместе с Джеем они сняли столешницу с ножек стола и прислонили к стене в маленькой комнате. Элизабет положила на освободившееся место соломенный тюфяк и постельное белье.

– Надеюсь, вам будет удобно, – произнесла она.

– Как младенцу в колыбели, – заверил ее капитан Аргалл.

Манерно флиртуя, он поцеловал хозяйке руку и проигнорировал отсутствие реакции с ее стороны.

– Спокойной ночи, – пожелала Элизабет.

Она проводила взглядом сына, поднимавшегося на чердак к своей маленькой кроватке, а потом задернула занавеси вокруг супружеского ложа. Джон забрался в постель и натянул одеяло до подбородка.

– Я-то думал, что ты обеими руками ухватишься за шанс начать все сначала в новом мире. Ты всегда хотела, чтобы мы стали свободными землевладельцами. В Виргинии мы бы обзавелись землей, о которой здесь можно только мечтать. Триста акров!

Элизабет молча накинула ночную рубашку, потом под ней сбросила юбку и сорочку. Джону хватило ума не требовать ответа. Он посмотрел, как жена опустилась на колени в изножье кровати и стала молиться, тоже закрыл глаза и пробормотал благодарственную молитву.

– И кто же губернатор этой новой земли? – вдруг осведомилась Элизабет, уже в постели, завязывая ночной чепец под подбородком.

– Сэр Джордж, недавно назначенный. Сэр Джордж Ярдли [16 - Джордж Ярдли (1587–1627) – плантатор, трижды губернатор британской колонии Виргиния.].

– Придворный. Я так и знала, – отрезала Элизабет и весьма выразительно задула свечу.

Какое-то время они тихо лежали в темноте, затем Элизабет заговорила:

– Никакая это не новая земля. Та же самая, но на другом месте. Я не поеду, Джон. Это лишь одна из форм той же службы. Мы рискуем всем, делаем ставку на все наши сбережения, даже на наши жизни. Мы подвергнем себя смертельному риску в стране, где ты не сможешь заработать своей профессией; садовники там никому не нужны, там нужны фермеры. Вокруг нашего сына будет лес, полный неизвестных опасностей. Мы станем тяжело трудиться, возделывая почву, которая никогда не обрабат

валась. А кто получит прибыль? Губернатор. Виргинская компания. И король.

– Это их земля, – мягко промолвил Джон. – Кто еще должен получать прибыль?

– Если это их земля, пусть они и рискуют, – резко оборвала Элизабет. – Но не я.

То, что Элизабет выразила решительное неодобрение виргинской авантюре, не остановило Джона от вложения денег. Сжав губы в жесткую полоску, она наблюдала, как муж отсчитал двадцать пять золотых соверенов – плату за две доли. План Аргалла был таков: двое бедняков из тех, что не могли наскрести денег на проезд, поплывут за счет Джона, а земля, которую они получат по прибытии в Виргинию, будет частично принадлежать Традесканту.

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Примечания

1

Двенадцатая ночь рождественских праздников (5 января) – канун Богоявления, в западной традиции центральным содержанием праздника Богоявления является церковное сказание о поклонении Младенцу Иисусу языческих королей – магов Каспара, Мельхиора и Валтасара, пришедших с дарами в Вифлеем.

2

Благоразумие есть терпение (лат.).

3

В наши дни помандерами называют ароматизаторы воздуха из фруктов и пряностей. Изначально под словом «помандер» понимали небольшой сосуд, обычно округлой формы, для амбры, мускуса и парфюмерных масел. Помандеры от лучших европейских мастеров-ювелиров носили при себе знатные особы. Считалось, что душистые испарения благотворно влияют на здоровье человека и помогают бороться с инфекциями.

4

Баррель – мера вместимости и объема. 1 английский баррель = 163,65 литра.

5

Пороховой заговор – неудачная попытка взорвать здание парламента, предпринятая католиками 5 ноября 1605 года с целью убийства короля Якова I.

6

В апреле 1606 года Яков I пожаловал двум акционерным компаниям, Лондонской и Плимутской, хартии, по которым им предоставлялось право на колонизацию Виргинии – восточного побережья Северной Америки.

7

Джентри – английское нетитулованное мелкопоместное дворянство, занимающее промежуточное положение между пэрами и йоменами.

8

Фрэнсис Уолсингем (1532–1590) – секретарь Тайного королевского совета при Елизавете I, имел свою тайную полицию.

9

В Средние века словом «джентльмен» называли членов нетитулованного дворянства – джентри.

10

Огораживания – в Англии конца XV – начала XIX века насильственный сгон крестьян феодалами с земли, которую затем феодалы огораживали изгородями, канавами и т. п.

11

Нью-Форест – заповедный парк, основанный в 1079 году Вильгельмом Завоевателем для охоты на оленей; в настоящее время популярный национальный парк.

12

Сэмюэл Аргалл (ум. 1626) – морской офицер, неоднократно совершавший путешествия в Новый Свет; губернатор Виргинии в 1617–1619 годах.

13

Кошачье золото – руда, напоминающая по цвету золото.

14

Джон Смит – один из ста добровольцев, которые по королевскому указу в 1606 году отправились в Новый Свет основывать английские колонии.

15

Покахонтас (ок. 1595–1617) – прозвище индейской принцессы Матоака, жившей на территории современной Виргинии. В 1607 году Покахонтас спасла английского капитана-авантюриста Джона Смита от смерти. Позже, выйдя замуж за поселенца Джона Ролфа, гарантировала мирное сосуществование между индейцами и колонистами. В 1616 году Покахонтас переехала с мужем в Англию, где стала знаменитостью и была даже представлена ко двору.

16

Джордж Ярдли (1587–1627) – плантатор, трижды губернатор британской колонии Виргиния.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить