Королевы Иннис Лира
Тесса Греттон

Лис Бан, графский бастард, маг, сын ведьмы Белого леса, влюблен в королевскую дочь. Изгнанный и ведомый обидой, он решает отомстить. Безутешный король Лир, потеряв жену, доверяет лишь пророчествам звезд. Решив передать власть, он созывает трех дочерей. Та, что любит его сильнее, станет королевой. Но судьба решает иначе, и королевство оказывается втянуто в распри между мужьями старших дочерей, рвущихся к короне, но она ядовита, а истинную королеву выберет волшебный остров Иннис Лир. Корни его шепчущихся деревьев вплелись в прочные камни скал, а ветер говорит с теми, кто умеет слушать.

Тесса Греттон

Королевы Иннис Лира

© А. Пудов, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Лауре Реннет, верившей в эту книгу даже больше, чем я

Часть первая

Все началось, когда волшебница отколола остров от материка, потому что король разрушил ее храм.

Остров, сырой и промозглый, пропитан ее яростью, что заставляет людей, живущих там, быть сильными, резкими и скорыми на расправу. На севере, клешней вверх, расположены горы, а на юго-запад течет черная река, раскидывая на восток, словно пальцы, небольшие ручьи, проходящие через центр острова. Прилив одаривает все деревья и цветы возможностью расти дикими и высокими, питая корни до самых кончиков, которыми они зарываются в скалу. Там, где корни встречаются с камнем, рождаются новые прозрачные родники.

Люди строят каменные святыни вокруг этих родников, священных колодцев, в которых они благословляют самих себя, ритуалы жизни и намерения. Вскоре эти колодцы становятся центрами городов, и в сердце каждой крепости или замка объединяют людей кровью острова. Лорды каждого земельного надела собираются, чтобы построить собор в Белом лесу, где сходятся четыре области. Это сердце острова.

Каждое поколение детей из всех четвертей королевства отдается дикой природе для посвящения или жертвы. Один лорд отдал своего первенца, и это дало начало линии волшебников столь сильных, что другие объединяются и хоронят прах непокорной семьи в морском песке.

Но магия выживает.

На протяжении веков остров сердится и ворчит, окутанный ветром, болотами, долинами пастбищ, защищенных дубовыми лесами, зубчатыми северными горами, полными рубинов, и западными скалами, богатыми медью. В южных болотах острова находится железо, руда, шепчущая тем, кто может услышать, а когда она выкована магией – никогда не раскалывается. Вода в корнях бежит быстро, и земля плодороднее, чем должна быть, и остров процветает, питаясь благословением звездных пророчеств и изобилующей любовью корней.

* * *

Это началось, когда лорд острова прочитал награду за честолюбие в своих звездах и объединяет силу железа и ветра для победы над соперниками, собирая всех под одной короной. Он назвал себя Лир, именем волшебницы, расколовшей остров. В ее честь он возводит огромную крепость на севере, вдоль берегов Черного озера, столь глубокого, что многие называют его пупом острова. Лир коронует себя в самую длинную ночь, святое время для звездного пророчества; предлагает свои кровь и слюну корням острова, свое дыхание – птицам и ветру, свое семя – железу, а веру – звездам.

Это началось вдали от яростного острова, в другом месте, столь отличном по названию и атмосфере, что они могли бы не узнать друг друга, будучи рожденными одной и той же землей. Там молодая женщина попросила у своей бабушки корабль, на котором хочет проплыть по краю их империи. Она жаждала понять мир, испытать что-то не столь широко, сколь глубоко, пока одно не станет целой вселенной. Она говорила, что ее любопытство, как песок в бурю, делающий кости гладкими как стекло. Ее бабушка согласилась, хотя подозревала, что больше никогда не увидит свою внучку. «Бог снова соединит нас вместе», – говорила молодая женщина, но ее бабушка отвечала только старой пустынной молитвой:

«Не забывай: ты будешь воздухом, ты будешь дождем, ты будешь пылью, и ты будешь свободна».

Возможно, это конец.

Это началось в тот день, когда два сияющих сердца родились на острове, одно, когда полумесяцем взошла луна, а другое – когда яркое солнце затмило сияние звезд. Их матери знали, что дети родятся вместе, как часто бывает в случаях с ведьмами и лучшими друзьями, и хотя это первый ребенок для одной и последний для другой, ничего не встало между ними. Они сидели рядом, вытянув руки, чтобы коснуться круглых животов друг друга, стискивая зубы и рассказывая истории о том, что может случиться с их детьми.

Это началось, когда королева усаживается в звездной заводи.

Это началось с семи слов, с помощью которых можно скрепить корону, нашептанных языком деревьев: вкуси наш цветок и выпей наши корни.

Это началось с заходом солнца, в последний раз, когда последний король Иннис Лира входит в собор, расположенный в самом центре острова. Лир никогда не был верен корням, не уделял много внимания колодцам или ветру. Он человек, ве

омый звездами, их движениями и узорами, их особой чистотой и стойкостью, не боящийся черных пределов ночи. Для Лира собор – излишество: человек, преданный старому пророчеству, не нуждается в водах корней или в колодцах.

Два огромных зала из резного известняка и серо-голубой гранитный крест в середине святого места, руки Востока и Запада, выровнены с небом, чтобы проследить путь Солнца в день летнего солнцестояния, поэтому-то дневная Звезда и поднимается точно над восточным шпилем; другой зал нацелен на север, где постоянно находится звезда Калпурлагх, или Глаз Льва. В центральной точке, где пересекаются залы, есть свежий, покрытый мхом темный канал из земного чрева, глубоко проникающий в ядро острова. Крыши нет – для чего закрывать небо?

Когда идет дождь, вода омывает каменный пол и впитывается в деревянные скамейки. Она очищает четверть алтаря и заполняет крошечные медные чаши, создавая настоящую музыку всего лишь прикосновением воды к металлу. В солнечные дни тени ласкают живые лозы, выгравированные стихи и знаки на стенах, определяющие времена года и время суток. Весной опускаются облака, чтобы гнездиться вокруг высоких шпилей, вьющиеся, мягкие, влажные и прохладные. Ничто не разделяет небо с землей здесь, в самом сердце Иннис Лира.

Сейчас ночь, и тяжелая луна опрокидывается на восточный шпиль. Еще одно начало, готовое вспыхнуть.

Король одет в тонкие тапочки и расшитый халат. Он стар, хотя и не настолько, чтобы выглядеть развалиной, его волосы спутанные и влажные, а в глазах – горе. Некрашеная туника спадает на колени, почти такие же бледно-серые, как его лицо и длинные пальцы. Этот призрак короля идет прямо к колодцу и прижимает руки к камням, глубоко вдыхая аромат мха, металлический запах крови земли. Дрожь идет по его спине, и он морщится.

«Сейчас», – приказывает Лир, отворачиваясь.

Семь дюжих мужчин выходят вперед с плоским круглым куском гранита. Вырезанный из массивного валуна, который когда-то находился в этом святом колодце, прежде чем вокруг него построили собор. Гранит голубовато мерцает в лунном свете. Слуги неумело ворочают и крутят его, натягивая связывающие его веревки. Они идут медленно, поворачивая гранит к алтарю. Один из слуг рад своей миссии, двое равнодушны, трое слишком волнуются, чтобы быть такими же равнодушными, какими они хотят казаться, а последний каждым граммом сердца желает иметь достаточно сил, чтобы противостоять королю и выразить свое возмущение его неправедностью и нечестивостью.

Люди устанавливают камень. В момент отчаянного колебания последний слуга испуганно смотрит в лицо короля, надеясь на отсрочку, но брови короля сдвинуты, он смотрит на колодец так, будто тот виновен во всем происходящем. Слуга поднимает глаза к небу, лишний раз утешая себя напоминанием, что он ничего не делает без разрешения звезд. И это так же должно быть предначертано судьбой. Должно быть.

Слезы мерцают в ресницах короля, когда гранитная плита опускается, и звук бьющихся друг о друга камней заполняет святилище. С окончательным натяжением канатов колодец закрывается.

Исчезает запах водных корней, как и небольшое эхо, которое король даже и не замечал, пока все было тихо. Король касается камня рукой, лаская его шероховатость, и мрачно улыбается. Пальцами он чертит контур дерева червей – печальное, опасное созвездие.

Это тоже начинается со звездного пророчества.

Но на острове Лира читается так много пророчеств, что лучше сказать – начинается с каждого вздоха.

Лис

В тихой и прохладной роще каштанов, плакучих лип и прямых дубов Аремории Лис опустился на колени на краю неглубокого родника.

Шрамы и свежие царапины портили шикарный загар на его спине, руках и ягодицах. Лис уже снял униформу, оружие и сапоги, сложив их на широкий дубовый корень. Лис, который был также и человеком, облился чистой водой, купаясь и шепча очищающую песню, которая вплелась в журчание родниковой воды. Он набрел на этот источник с первыми рассветными лучами, осчастливленный возможностью находиться в сердце леса, которому всегда мог задавать вопросы.

Налетел ветерок, лизнув его кожу холодным дыханием, и лиственный покров прошелестел: «Добро пожаловать». Лис Бан бодро отвечал на его языке с протяжными гласными, сливаясь в ритме с лесом Аремории. Деревья здесь были более общительными и велеречивыми, чем на скалистом острове, где родился Лис Бан. В Иннис Лире деревья, как правило, твердые и душевные. Их формируют океанские ветры и возможность расти у гор. Не зеленые и сияющие, а серые и синие с холодной коричневой корой, пышным мхом, ползущим по дуплам тонкими листьями и иглами. Они тихо беседовали, раскинувшись низко – дубы и колючие живые изгороди, плетущие слова на ветру, чтобы король их не слышал.

А в Аремории пространство и почва предназначены для шумных деревьев, больше заботящихся о плодах, чем о выживании в зимних бурях или о бессердечных королях. Они общались друг с другом, вздыхали и пели, чтобы радоваться, насмехаться над пестрыми птицами, играть людскими мечтами. Ба

потратил месяцы, чтобы завоевать доверие деревьев Аремории, потому что он прибыл сердитым и пропитанным горькими ароматами, слишком острыми для такого молодого возраста. Они не приветствовали вторжение чертополоха, но в конце концов Лис Бан очаровал деревья. Он повзрослел и стал другом деревьев Аремории, словно вырос среди них.

Соскальзывая все глубже в родник, Бан расплел тонкие косички из густых темных волос. Ступни утонули в иле, вода словно обвила его ноги; Лис Бан продолжал свою праздную болтовню с соседними липами, у которых было хорошее чувство юмора. Наконец, с распущенными волосами, падающими на его уши и шею, нагнувшись, он нырнул в родниковую воду.

Все разговоры потускнели. Бан затаил дыхание, ожидая услышать пульс сердца леса. Глубокий колодец мог бы лучше ему помочь, но родник был природным, бьющим из земли. Лис Бан нуждался во внутреннем ритме для правильной связи, чтобы обнаружить магию, которую он мог бы использовать для слежки за отвратительной бургунской армией и удостовериться в ее отступлении.

Покой и прохлада обступили Бана. Он разомкнул губы, впуская в рот воду, сглотнул ее и медленно встал.

Вода струилась с его тела. Невысокий смуглый и поджарый мужчина был мускулистым с выступающими ребрами. Темные волосы, почерневшие от воды, густо нависали над большими карими глазами. Лис Бан моргнул, и капельки воды, как крошечные кристаллы, повисли на концах его колючих ресниц. Найдись свидетели появления Лиса Бана, они могли бы легко подумать, что Бан – магический шип, растущий прямо из родника.

Освежившийся и счастливый, он присел на берегу, чтобы очистить руки от грязи. Лис размазал ее по своим кистям, как перчатки, и разгладил серо-коричневую грязь на своей коже, а потом стал рисовать полосы по всей груди и животу, вокруг гениталий и спиралью вниз по бедрам. Он хлопал ладонями по плечам, стараясь достать спину как можно дальше.

Теперь он полностью стал существом, принадлежащим этой особой земле, приемным чадом благоухающих деревьев. Лис Бан пробирался обратно в лес. Каждый шаг нес слова, шепчущиеся в его ногах: мудрая звезда, мудрая звезда, вперед, этот путь, снова мудрая звезда и ночная звезда, сейчас! Деревья направили его в сторону цели, и наконец Бан достиг самого высокого из них, стоящего на краю леса, где он мог лучше всего ухватиться за ветер, готовый сообщить о бургунцах.

Лиса ждал раскидистый крепкий каштан, чьи корни были довольно далеко от остальных деревьев. Бан увидел взбитую землю долины, где когда-то располагалась бургунская армия. Трава не выжила, за исключением ее рассеянных скоплений: ее растоптали, сплющили и высушили. Заброшенные кострища были словно выжженные рубцы, и Лис мог видеть нагромождения грязи, закрывавшей потайные русла.

Не осталось ни мужчин, ни женщин, и Бан резво рванул по узкой полосе распаханной земли к стволу каштана. Он с ворчанием поймал низкую ветку, вскочил на нее и полез вверх. Дерево было достаточно крепким и не дрожало от его веса. Оно просто усмехнулось в щекочущей хватке Лиса Бана.

Три маленькие птички вспорхнули, потревоженные его вторжением, и каштан призвал Бана подумать о ветках, расположенных на востоке, где Лис уже разозлил нескольких коричневых белок.

Бан взбирался по лестнице из сучьев вверх, к самой высокой северо-западной ветке. Она, обугленная ударом молнии, позволила ему усесться и увидеть долину на много миль вперед и качающийся зеленый лесной полог позади. Лис отодвинул длинные зазубренные листья и, вцепившись в ветку на его плече, старался удержаться на ногах.

Бан стоял, старательно балансируя.

Ветер подхватил его волосы и отбросил с лица. Лис попросил дерево предупредить его, если что-либо приблизится, животное или человек, и открыл рот, чтобы испробовать ароматы воздуха.

Дым, смерть и пыльный вороний мускус.

Бан приподнялся на цыпочки и поймал перо, черное и гладкое. В чернильном цвете Лис видел движущиеся волны людей и лошадей; видел скалы и облака красноватого дыма, сверкающие камни, гнилые цветы и пустую белую руку.

Он скользнул языком по краю пера, плюнул на тыльную сторону ладони и растер о кору каштана так сильно, что кожа закровоточила. Язык птиц был полон мечтаний, и мужчины не могли его истолковывать. Однако Бан усвоил за эти шесть лет в Аремории – по крайней мере он мог использовать боль или кровь, чтобы облегчить перевод.

Рука Лиса теперь пульсировала, и он закрыл глаза – вспомнить пульс тихой весенней воды. Замедляя дыхание, он пустил свое сердце вровень с сердцем леса, через этот фокус нежной кожи.

Множество вороньих образов стали одним целым: армия, одетая в бордовую обвислую форму далеко отсюда, в день и ночь езды, спиной к нему, и Аремория, расположенная лицом к северным скалам Бургуна.

«Спасибо», – сказал Бан на языке деревьев и заправил перо в сгиб листьев – оно стало подарком для каштана. Он предложил обрезать мертвую ветку, но каштан был доволен своим шрамом. Бан тоже скорее любил собственные шрамы за опыт, который они несли, за то, что принадлежали только

му, и он столько всего рассказал дереву, пока возвращался на землю.

Бан приземлился на корточки. В тени вдруг стало холодно. Солнце опустилось за далекие горы, граничащие с краем бургунских земель, и Бан заскучал по своей одежде. Лис вернулся в лагерь, доложил Моримаросу, а затем ел, пил и спал всю короткую летнюю ночь напролет, ни разу не взглянув на сверкающие звезды.

Вечерний лес свистел и гудел. Деревья наблюдали за обычным переходом в сумерки: они следили, как просыпаются для охоты животные, поражались, если видели как король оленей загоняет одинокого волка в ловушку, отдельно от его стаи, или если кролик бежит прямо к дубу, полному сов. Проголодавшись, Бан решил вступить в бой и преследовать волка, чтобы попробовать свои силы. От Лиса теперь пахло лесной грязью, оставался лишь небольшой след его засохшей крови. Это поможет ему сохранить преимущество.

Впрочем, если Лис Бан не вернется в лагерь до наступления темноты, то король начнет волноваться, хотя Бан уже годами пытался научить его – не нужно переживать о его безопасности в лесу.

Эта мысль заставила его губы растянуться в легкую невольную улыбку и подумать: «Люди, хорошие и смелые, как, например, Моримарос из Аремории, тревожатся о таком незаконнорожденном, как Бан».

Лис Бан чуть отвлекся, но вдруг раздался крик-предупреждение трех молодых лип. Они сообщали о человеке, вторгшемся в сердце родниковой рощи.

Сразу же после оповещения Бан низко присел на корточки и продолжил путь на юг, где густая чаща могла его скрыть. Прислушиваясь к нежному жужжанию деревьев, Бан пополз вперед, и видны были только его блестевшие глаза.

На краю рощи Лис Бан лег на живот и сполз под виноградную лозу, наслаждаясь нежным ароматом, несмотря на то, что крючковатые шипы счищали сухую грязь на плечах.

Сидящий на том самом корне, где Бан оставил свои вещи, был не кем иным, как королем Моримаросом, красивым мужчиной средних пропорций, с короткими темными волосами и бородой, в обычной военной форме, за исключением длинного оранжевого кожаного пальто и королевского кольца на указательном пальце. Лис Бан осмотрелся, и деревья подтвердили, что Моримарос сидел один и вскользь читал письмо.

Раздражение и взрыв страха заставили Лиса стиснуть зубы и отползти назад. Он покажет Моримаросу, как глупо быть одному, даже когда война закончилась, даже когда Бургун бежал.

Лис Бан взобрался на дуб и шепотом попросил дерево не двигаться, а потом перешагнул через него, чтобы листья не задрожали и не раскрыли королю его местоположение. Таким образом Бан осторожно переходил с дерева на дерево, как земной святой, и наконец нырнул в объятия дуба, под которым сидел Моримарос. Лис Бан спустился вниз. И даже когда король посмотрел вдруг на затрещавшую ветку, Лис был невидим для Моримароса.

Одним быстрым движением Бан упал на спину короля, кинул руку на его шею и дернул, но Моримарос схватил Лиса за руку и согнул, отбрасывая ступни Лиса Бана выше головы, в мутную воду. Бан перевернулся на руки и на ноги и посмотрел на короля. Глаза и зубы сверкали на грязном, диком лице Лиса.

Моримарос выхватил шпагу, согнул колени, снова готовый защищаться.

– Бан? – произнес он после паузы.

Бан встал.

– Вы очень уязвимы, ваше величество.

– Думаю, это не так, – улыбнулся король. Он зачехлил шпагу и поднял упавшее письмо.

– Зачем выходить в одиночку? Я уже собирался возвращаться. – Бан скрестил руки на груди. Он был обнажен и покрыт магическими царапинами, нарисованными грязью.

– Я редко когда нуждаюсь в одиночестве, а сегодняшний вечер идеально подходит для этого, – произнес Моримарос. Он в легком смущении провел рукой по стриженым волосам. – И я хотел бы поговорить с тобой наедине на конкретную тему, касающуюся этого письма. – Король размахивал им, и Лис Бан мог видеть голубой воск печати Лира, цеплявшийся за край бумаги.

Его кожа похолодела от ужаса, но Бан кивнул, поскольку это был его долг перед королем, его командиром, и не важно, что еще могло случиться с каждым из них.

Лис шагнул в воду и нырнул, позволяя воде объять все его тело. Он не чувствовал ни умиротворения, ни прохладного покоя, когда вода смыла грязь, пощекотала спину и колени. Нет, Лис Бан ощущал лишь рев подавленных воспоминаний: сжатые кулаки и пренебрежительные слова; отвесные пики, бьющиеся волны и вой, мощный ветер, мучительный сладкий смех и черные глаза с короткими, завитыми ресницами; крошечные радужные жучки.

Бан, незаконнорожденный Эрригал, очищал кожу и крутился волчком – раз, два, три. Затем встал, вытер лицо, выплюнул воду и потряс головой, как собака.

Когда Лис Бан поднялся, он подумал о своем ареморском имени, которое приобрел, пытаясь вернуть себя к центру.

Лис. Лис Бан.

Его глаза открылись, и Лис увидел, что Моримарос протягивает ему брюки. Бан пробормотал «спасибо» и надел их, затянул в талии и смахнул шерстяной рубашкой капли воды с лица, шеи, груди и рук.

– Сейчас, – сказал Моримарос, пожимая плечами, – у меня есть вино на сгибе этого корня. Читай письмо.

ан последовал за королем, напоминая самому себе, что ему здесь доверяют. Лис Бан был даже удостоен большого венца Аремории. Чего бы ни хотел Лир, но Лис хотел напасть на него со стороны Моримароса. Мужчины сели вместе.

Моримарос передал письмо и откупорил зубами коричневую стеклянную бутылку вина. Текст был грубо нацарапан на пергаменте. Бан прочитал:

«Достопочтенному королю Аремории Моримаросу,

Мы, Иннис Лир, приглашаем Вас присоединиться к нам в нашей Летней резиденции для редкого небесного события. Полуденный суд начнется примерно через две недели после написания этого текста, в полнолуние, после полного восхода Трона, чтобы отметить восхождение Королев осени. Будут присутствовать величайшие личности нашего острова, и мы с нетерпением ждем Вас, чтобы представить нашей младшей – той самой девушке, с которой Вы переписывались последние месяцы и которая, как я надеюсь, пребывает в Вашем сердце. Нам не терпится познакомить дочерей с их звездными путями, и знайте, что Ваше присутствие поможет нам достойно осуществить это желание.

С благословением звезд в наших словах,

Лир»

Бан сумел спокойно прочитать это письмо, несмотря на то, что оно затрагивало имя Элии Лир. Он перечитал документ, и Моримарос помахал перед Лисом Баном бутылкой.

Бан, томимый жаждой сжечь память, долго пил. Вино было сладким и свежим, его было очень легко пить, в отличие от эля или вина Иннис Лира. Даже сейчас Лиса Бана охватывала тоска, тянувшая вернуться, чтобы снова прикоснуться к железной магии Эрригала, чтобы все исправить и показать отцу и королю, кем он стал. Доверенное лицо короля, известный солдат и шпион. Важный. Необходимый. Заслуженный.

Желанный.

– Вы были с ней знакомы? – спросил Моримарос, прерывая разрозненные мысли Бана.

– С самой младшей принцессой? – Бан избегал называть ее имя, в отличие от короля.

– Элия, – продолжил Моримарос. – Она – служитель звезд, как мы слышали, и предпочитает это звание своему имени. Я однажды видел ее, уже давно. Когда ее мать умерла, я ездил в Иннис Лир на церемонию, продолжавшуюся в течение года. Принцессе Элии было тогда всего девять. Я первый раз оказался в другой стране, выступая от Аремории, хотя мой отец, разумеется, еще был жив. Мне было двадцать.

Моримарос отхлебнул вина. Лис Бан изучал короля, стараясь не вспоминать, как он разговаривал с Элией, прикасаясь к ее пальцам. Моримарос был сильным человеком, холеным и красивым и одним из тех действительно хороших людей, каких когда-либо знал Бан. Элия заслужила такого мужа, однако Лис Бан не мог представить, что она может жить здесь, в Аремории, вдали от вьющихся островных деревьев, суровых болот и неба, полного звезд.

Бан покачал головой. Он подумал об Элии, хотя и пытался забыть о ней еще задолго до того, как стал Лисом. Думал о смуглой глади ее щеки, ее черных, как воды, глазах, о медных проблесках в облаке темно-коричневых кудрей. О ее теплом рте и страстных молодых руках, о смехе, о радости, с какой она влилась во впадину дерева, шепча дубам, корням, воробьям, червям и бабочкам. Больше всего Лис Бан думал о ней, когда был один во вражеских лагерях, или смывал кровь с клинка, или во время тесных и вонючих дней в тайниках, которые ему создавали корни. Она фактически спасала его, сохраняла его спокойствие, поддерживала Бана в здравом уме. Его воспоминания о ней помогли Лису остаться в живых.

– Вы были с ней знакомы? – спросил еще раз Моримарос.

– Совсем чуть-чуть, сэр, – ответил Бан.

И все же полнее, чем с кем-либо в своей жизни. Когда-то эта девушка знала его лучше всех, но Бан не знал, каков был бы ее ответ, задай ей кто-то этот вопрос сегодня. В эти пять одиноких, проклятых лет она не писала ему, и Лис Бан ничего не посылал ей, ни слова на крыльях ареморских птиц. Что нового она может услышать от незаконнорожденного? Тем более сейчас, когда они выросли.

Король сказал:

– Я уезжаю на следующей неделе в плавание вокруг южного мыса к Летней резиденции.

Бан рассеянно кивнул, уставившись на грязь вокруг пальцев ног.

– Возвращайся в Иннис Лир со мной, мой Лис.

Лис кивнул головой. «Да», – подумал он, удивившись своей злости.

Король Моримарос смотрел ясными голубыми глазами на Лиса Бана. Его рот был расслаблен, ничего не демонстрируя – особое умение этого короля. Он мог надеть маску, держа в тайне свое истинное мнение и сердце.

Дом.

– Я… Я не был бы хорошей опорой, ваше величество.

– Бан, теперь зови меня Марс. Можно и Нованос.

– Когда мы обсуждаем Лира, это сильно напоминает мне о моем настоящем месте, сэр.

Моримарос поморщился:

– Твое место рядом со мной, Бан, куда бы я тебя ни отправил, хотя я знаю, что старый король думает о тебе. Его дочь того же поля ягода?

– Элия – добрая девушка, – ответил Бан. – Впрочем, не знаю, каким образом я смогу вам там помочь.

Король Аремории глотнул еще вина, а затем передал бутылку Бану. Лис почувствовал у короля в голосе затаенные честолюбивые нотки, когда тот произнес: «Бан Эрригал, Лис из Аремории, у меня есть для тебя и

ра».

Элия

Самая младшая дочь Лира бросилась на склон горы, хватая ртом достаточно холодный воздух, способный рассечь ей горло. Она прикрепила тяжелую кожаную сумку повыше на плечо и взяла путь покруче, чтобы прийти вовремя. Девушка резала пальцы о грубую желтую траву, ее ботинки скользили по выступающему известняку. Она споткнулась, задрала юбки повыше и затем взобралась на широкую вершину – наконец-то достигла цели.

Элия Лир лежала, перекатившись на спину, и счастливо вздыхала, несмотря на простуженное горло и грязь под ногтями. Вверху небо, окантованное нежными розовыми облаками и синими силуэтами гор, убаюкивающими эти пустоши, переместилось в сторону ночи. Она вздрогнула и прижала руки к груди. На севере Иннис Лира даже лето веяло морозным воздухом.

Впрочем, одиночество и близость к небу, которого она надеялась достигнуть, были для Элии величайшим блаженством. Здесь в тихом, великолепном разговоре присутствовали только ее дух и звезды.

Звезды никогда не заставляли Элию почувствовать себя злой, виноватой или несчастной. Звезды плясали именно там, где и должны. Звезды ни о чем ее не просили.

Элия взглянула на фиолетовое небо. Отсюда она ясно видела западный горизонт, где в любой момент могла появиться Звезда первых птиц и повиснуть, как бриллиант, на вершине Горы зубов.

Золотую пустошь будто смело, и она спустилась прочь от пиков и долин, омраченных выступающими валунами, похожими на упавшие куски луны. Ветер рыскал по воздуху, нашептывая песню с северо-западного края гор, направляясь на юг в сторону отдаленного Белого леса и на восток в направлении соленых вод канала. Принцесса здесь чувствовала себя брошенной, но темные долины скрывали дороги и небольшие скопления домов. Это было место, где жили семьи тех, кто заботился об овцах и козах, пасущихся на этой земле. Некоторые из них могли видеть веснушчатые холмы с серым и белым.

Если бы Элия посмотрела на юг, то смогла бы увидеть цепляющуюся к известковому выступу звездную башню, построенную для военных целей много веков назад старым лордом, еще до того, как остров был объединен. Первый король Лир конфисковал башню для звездных жрецов, открыл укрепленные стены и оставил их рушиться, но с юга Лир с помощью драгоценного дерева и сланца сделал башню выше, и с тех пор это стало идеальной позицией для создания точных звездных диаграмм и чтения знаков на каждой точке горизонта. Элия жила и училась там с прошлого года, когда ей исполнилось девятнадцать. Каждое утро она ставила звездные точки на лоб, чтобы доказать свои навыки в качестве жрицы и пророчицы, она еще не считала себя мастером, но надеялась, что в один из дней сможет так сказать о себе.

Этим утром знаки были туманны, как это часто бывало. Элия большую часть времени проводила, расчесывая спутанные, растрепанные ветром кудри. Ее компаньонка, Аифа, заботливо оборачивала вуаль или шарф вокруг волос Элии либо просила использовать ленты или по крайней мере заплетать косы, чтобы держать волосы вместе, как и подобает принцессе, не говоря уже о пророчице. Элия предпочитала оставлять волосы распущенными, ухаживая за ними только с помощью бергамотового масла из Третьего королевства и иногда используя несколько украшений. Эта особенность контрастировала с привычками ее сестер, ведь никто из них не покинул бы своей спальни без завершенных и совершенных нарядов.

Аифа постоянно огорчалась – дескать, Элия совершала ошибку, не задумываясь о привычках родных сестер. Как и отец компаньонки, которого справедливо называли Дураком, женщина всегда затевала спор, таким образом поддерживая семейную традицию. Этого было достаточно, чтобы Элия была благодарна за эти похищенные моменты одиночества.

Сидя, принцесса положила кожаный мешок на колени и развязала ремешок. Элия вытащила сложенную деревянную раму и рулон пергамента – отметить на диаграмме процесс появления звезд.

Девушка держала пари с мужчинами из донбудханских казарм, что сегодня ночью Звезда Первых Птиц наконец-то переместится в состояние сияния над далекой вершиной. Данна, звездный жрец и ее наставник, не согласился с девушкой, когда она рассказала ему об этом. Поэтому-то он наблюдал с крыши звездной башни, как Элия поднималась сюда, все выше и выше, чтобы увидеть первой. Победа играла для нее куда большую роль, чем просто горстка монет, на которую она сделала ставку.

Ох как шокировало бы ее отца такое пари.

На мгновение девушке захотелось, чтобы он был здесь, с ней.

На лице Элии снова появилась улыбка, когда она представила, что преобразовывает эту историю в форму, приемлемую для Лира. Предполагая, что она выиграла, конечно. Если бы девушка проиграла, она бы никогда не призналась в этом отцу.

Младшая принцесса была любима покойной матерью, будучи маленькой, приятно полной, чьи кожа, глаза, волосы, свивающиеся в восторженные локоны, имели приятный коричневый цвет. Отец Элии был высоким и бледным, как известняк, с самыми что ни на есть прямыми каштановыми волосами. То, чего жене не хватало в его внешности, она п

лучила в обмен на воззвание к звездам.

Лир сказал бы: «Звезда Первых Птиц ярче других звезд, и она, в отличие от любой другой, движется. Все из-за ее фиксированного узора, но пока что вместе с пятью ее сестрами. Звезда Птиц пролетает через все остальное, влияя на формы и созвездия. Когда ты родилась, моя звезда, Первая и Третья птичьи звезды увенчали твой Калпурлагх».

Элия сердцем чувствовала картину своей диаграммы рождения и гениальную звезду в ее центре – Калпурлагх, ребенок-звезда, символизирующий храброе сердце и верность. Звезда Первой Птицы отличалась чистотой намерений, а Третья парила недалеко от корней Дерева червей, поэтому характерной чертой ее Звездного ребенка было отвлечение на святые мысли, так же как и на мысли о тлене. Отец Элии говорил, что влияние Червя в данном случае означало следующее: Элия всегда будет менять других или мир на тот, какой она не может видеть или предсказывать. Элия удивлялась, а если святые мощи или некоторые другие объекты труда Червя могут иметь другой ответ, но Лир отказался портить свидетельства своей королевской звезды такими вопросами, поэтому дочь не могла ничего возразить. Для него звезды были безупречны и не связаны со смертью, грязью, животным вожделением или инстинктом. Вся магия мира существовала прямо под звездами, и под ними же волшебство должно было оставаться.

«Бан мог знать, какое дерево спросить», – подумала Элия, а потом прикрыла губы пальцами, как будто произнесла это вслух. Имя Бана нужно было изгнать из ее сердца навсегда, как изгнали много лет назад его самого.

Предательство и томление закрутились в горле девушки. Все происходило против ее желания отказывать себе даже в воспоминаниях о Бане. Элия глубоко дышала и представляла, что ее чувства проявляются в дыхании, и это делало девушку холодной и спокойной, как звезда. Странной. Чистой. Отстраненной. Элия давно поняла – запретные страсти нужно держать в узде.

Однако Элиа являлась дочерью Лира, и всю ее семью обуревали нешуточные эмоции: Гэла, старшая принцесса, носила гнев и презрение, словно доспехи; Риган искусно манипулировала собственным сердцем, а также сердцами других людей; и король хранил горе и оставшуюся любовь внутри по жестким правилам, хотя они никогда до конца его не сдерживали. Элия, к несчастью, слишком легко влюблялась, как ребенок: в остров, в ее семью, в него, ветер, корни и звезды. Впрочем, любовь была грязной. Только звезды не менялись, и поэтому лучшим выходом было соответствовать желаниям отца – верности, силе, чистоте звездного света. Святая Иннис Лира, а не третья принцесса.

Девушка могла выдерживать тяжесть разочарованных взглядов Гэлы и ответ Риган, сочетающий лукавую издевку с учтивостью. Элия могла забыть тоску, заботы, но и любую радость и непреходящую скорбь из-за того, что ее сестры вообще о ней не заботились. Младшая принцесса могла вытерпеть бушующего Лира и успокоить его вместо того, чтобы набрасываться на отца, делая ему еще хуже, как Гэла и Риган. Изгоняя любую сильную эмоцию, рассеивая ее в солнечном свете, как туман с озера, Элия ничего не чувствовала, кроме отражения звезд.

«Там».

Элия прошептала про себя, моргая, и поймала блеск далекой Звезды Первых Птиц. Это было только световое мерцание, и девушка приостановила дыхание, чтобы сфокусировать взгляд, желая, чтобы ее сердце могло задрожать от этого прекрасного момента.

«Элия!»

Повернувшись на зов и посмотрев на крутую южную дорогу, Элия сначала не увидела ничего, кроме далекой стаи крошечных стрижей, мечущихся вблизи земли. Потом девушка различила, как ее компаньонка Аифа машет обеими руками, и всадник, склонившись над седлом, продвигается вперед к внутреннему двору звездной башни. Нагрудник в форме звезды поблескивал в вечернем свете. Всадник был в подпоясанном темно-синем гамбезоне, являвшемся знаком, что он – солдат короля. Из задней части седла торчали три флага: на одном был белый лебедь Лира, на другом – бордовая корона Бургуна, на третьем – обычное оранжевое пространство, принадлежащее королю Аремории.

Письма.

Элия прикоснулась рукой к неокрашенному вороту платья, месту чуть большему, чем ее сердце. Последнее письмо от отца находилось там, скрытое между швом и кожей. Оно прибыло позавчера; его текст не вызывал беспокойства, а содержал обычные глупости, какие он слал и слал. Тексты, преисполненные расчетами над его собственной звездной картой, сплетнями с Летней резиденции, раздражением от военных интересов первой дочери и насмешками над нравом своего второго зятя. На этот раз все же было какое-то явное отличие от прежних писем.

«Далат, моя дорогая», – нацарапал Лир своей легкой, небрежной рукой.

Это было имя матери Элии, которая умерла двенадцать лет назад, и этого оказалось достаточно, чтобы разбить сердце дочери.

Поднявшись на ноги и запихнув пергамент обратно в сумку с диаграммами, Элия неохотно зашагала на юг, направляясь к дороге.

Она с удовольствием осталась бы и сделала свою работу, но знала, что ожидание нового письма отвлечет и она собьется со

чета, потеряет небесные узоры, даже если будет покорно их записывать. Элия не обращала внимания на письма от других королей, из Бургуна и Аремории, ухаживавших за ней, исходя из политического и военного контекстов. Подобные вещи Элии не касались: она никогда не выйдет замуж, как уже давно решила девушка. У обеих ее сестер браки были неоднозначные. Муж Гэлы был зверем, хотя такого уж мужчину, казалось бы, она для себя выбрала. Семья мужа Риган уже на протяжении нескольких поколений являлась врагом дома Лира, и существовала угроза, что Риган там себя потеряет.

Нет, Элия вышла бы замуж только за звезды, жила бы как одинокая жрица и заботилась о больном отце, никогда не подвергаясь опасности испытать слишком сильную земную любовь.

Это последнее, вводящее в заблуждение приветствие Лира было еще одним доказательством опасности. Когда их мать скончалась, Лир словно потерял сердце и все то, что держало его разум в покое, а поступки – в балансе. Ее сестры все больше отворачивались и от Лира, и от Элии. Остров тоже как будто замкнулся в себе. Урожаи становились менее обильными, и все большую силу набирал холодный, режущий ветер. Люди и природа находились в трауре по погибшей, всеми любимой королеве.

«Далат, моя дорогая».

Звезда сигнализирует, что те прошлые ночи не давали Элии ни комфорта, ни ориентиров, хотя Элия отмечала каждый уголок неба. «Могу ли я спасти Лира?» – спрашивала девушка снова и снова.

Ответа не последовало, хотя она записала и отбросила дюжину мелких пророчеств: надвигается буря; лев не съест твое сердце; ты родишь святых детей; Роза выбора будет цвести льдом и яростью. Они ничего не значили. Там не существовало звезды по имени Роза выбора – только Роза тления и Роза света. Львы никогда не жили в пространстве Иннис Лира. Земные святые давно покинули мир. И шторма всегда были в конце лета.

Способы узнать истинный ответ – спросить деревья, послушать голоса на ветру или глотнуть воды корней. Такой была мудрость Иннис Лира.

Элия остановилась, вспоминая, как ее босые ноги копошились в шероховатой траве, а пальцы рук скользили над землей, охотясь на сверчков и жирных переливающихся жуков.

Девушка вспомнила, как однажды Бан взял ее руку в свою и положил блестящего зеленого жука на ее палец, будто это было изумрудное кольцо. Она хихикала, ощущая щекочущие ножки насекомого, но не отпускала, глядя ему в глаза: зеленые, коричневые и блестящие, как панцирь жука. «Жемчужина земли для звезды неба», – сказал Бан на языке деревьев.

По правде говоря, девушка с трудом помнила, как шептать слова, которые могла бы понимать земля. Очень давно она поклялась никогда снова не говорить на этом языке.

С того времени, как он ушел.

Темнота скрыла пыльную белую дорогу, и Элия наконец добралась: солнце почти полностью исчезло, луна не взошла, а в звездной башне не зажгли факелов, которые могли испортить ночное зрение их жрецов.

Аифа стояла возле лошади посланника, пытаясь забрать письма, но уже явно не в первый раз солдат сказал:

– Я отдам их только жрице Данне или самой принцессе.

– Я здесь, – произнесла Элия. Ей не нужно было ничего доказывать, достаточно ее присутствия; не было других женщин, похожих на нее и ее сестер во всем Иннис Лире. Больше нет. Нет в течение половины ее жизни.

– Леди, – посланник поклонился. Он начал спускаться с лошади, однако Элия покачала головой.

– Нет проблем, сэр, если вы будете верхом. Я возьму свои письма, а вы… добро пожаловать в башню с простой едой и скромным жильем, или вы можете вернуться в Дондубхан и спать в их казармах. Только подождите утром мой ответ перед вашим отъездом.

– Благодарю вас, принцесса, – ответил мужчина, вынимая письма из коробки, находящейся на седле.

Девушка протянула руку, чтобы забрать их, и по юношеской привычке, выработанной еще в замке, спросила имя всадника. Он назвался и поблагодарил Элию. Принцесса и Аифа отошли с его пути, посланник повернул лошадь и направил ее по дороге к казармам.

Элия с письмами направилась к звездной башне, изучая три печати. В кожаном мешке девушка несла свои диаграммы и рамки, зеркала-свечи и палочки древесного угля. Мешок сильно давил на плечи, и она сгорбилась, устраиваясь на склоне болота.

– Вы следили за своей звездой? – поинтересовалась Аифа, неуклюжая и красивая, как молодая охотничья собака, с простой белой кожей, розовеющей от избытка чувств, и каштановыми волосами, перевязанными вьющимися лентами. В отличие от Элии, одетой в серое шерстяное платье – униформу звездной жрицы, Аифа носила ярко-желтое платье и корсет в темно-синем лирском цвете.

– Да, – прошептала Элия, все еще глядя на письма.

Прошло достаточно много времени, но девушка все никак не могла выбрать письмо, которое откроет первым.

– Элия! Позволь мне, – протянула руку Аифа, и принцесса передала ей письма из Бургуна и Аремории.

Откашлявшись, Аифа разорвала бургунскую печать, развернула письмо, а потом чихнула.

– На нем есть парфюм, о, звезды.

Элия закатила глаза, как того явно и желала Аифа,

затем дочь Дурака продержала письмо до сумерек и лишь потом начала читать.

– «Моя дорогая, я надеюсь…» Принцесса Лир Элия, он такой прямолинейный! Пытается этого не признавать, поэтому-то вы должны каким-то образом дать ему разрешение или нет. «Я хочу признаться, посредник доложил мне о вашей нежной, элегантной красоте…» Что такое «элегантная красота», как вы думаете? Олень или ива? Очень интересно и другое: он не дает какого-то поэтического сравнения. У бургунцев нет воображения. «Вы – нежная, элегантная красавица, и я не могу ждать еще много месяцев, чтобы лично убедиться в этом. Я недавно потерпел поражение в битве, но мысли о вас сдерживают мои тело и честь в вертикальном положении, хотя мое сердце тяготится…» – Что касается вертикального положения тела, я знаю, о какой части он говорит, и это крайне нескромно с его стороны!

– Аифа! – засмеялась принцесса, прикрыв рот руками.

Аифа закрыла рот, поморщила нос и молча стала пролистывать письмо.

– Бургун полон лести, и, несмотря на неудачу на поле боя, мужчина все еще считает себя красивым и мужественным. Возможно, супруга растопила бы его сердце… То есть сделала лучшим солдатом. «С любовью, страстно ваш, Улло Бургунский». Земляной червь, мне он не понравился. Теперь к королю Аремории. Интересно, если Улло знает генерала, который его победил, он будет с вами судиться?

Элия притянула колени к груди и наклонила голову, чтобы лучше слышать.

– «Леди Элия», – пишет Моримарос. Вот это мне нравится гораздо больше. Простое, но изящное приветствие, если можно так выразиться. «Леди Элия, в моем последнем письме я дал понять, что приближаюсь к концу кампании против притязаний Бургуна…» Король отказывается даже дать Бургуну титул королевства! Какое милое пренебрежение. Конечно, король знает, кто его соперник. «…и уже сейчас я могу доложить – в нашем последнем противостоянии я выиграю, и, уверен, именно этот политический сдвиг изменит направление ваших мыслей в пользу Аремории. Я так думаю, но если и нет, то добавлю – у нас в этом году почти беспрецедентный урожай ячменя на юге…» Элия! Мои звезды! Там есть список зерновых культур Аремории! Он не высказывает свои надежды, связанные с вами, но и ничего не говорит о себе! Мы вообще знаем книги, которые ему нравятся, или философию, которой он придерживается? По крайней мере, Бургун видит в вас женщину, а не просто упражняется в письме.

– Ты склоняешься в сторону Бургуна? – поинтересовалась Элия.

Повернувшись спиной к серебристому свету, все еще цепляющемуся за горы Уэст, Аифа быстро взглянула на принцессу и протянула ей письмо. Элия увидела – оно состояло из трех идеально выровненных абзацев. Аифа развернула письмо и начала читать:

– «Я обратился к вашему отцу, чтобы приехать в ближайшем будущем в Иннис Лир, и вы могли бы посмотреть на меня и, возможно, рассказать что-то о моих звездах». О. О, Элия, вот так. Это его последнее решение, и, возможно, этот человек не такой уж и сухой. Его подпись точно такая же: «Ваш король Аремории». Мне она не очень нравится. Даже не его имя, а скорее чересчур величественное старинное наименование. Это словно твоя сестра отказывается называть Коннли иначе, как Коннли, когда все знают, что у него есть еще и имя.

Элия закрыла глаза.

– Это не письмо мужчины женщине, а корона, передаваемая короне. Меня подобное совсем не волнует, но, по крайней мере, честно.

Шелест юбок Аифы, хлопнувшихся на землю рядом с принцессой, сообщил ее реакцию.

– А письмо твоего отца? – тихо спросила Аифа.

– С тем же успехом можно зажечь свечу. С меня на сегодня хватит звезд.

Пальцы Элии прошлись по краю письма; оно было такое тонкое – только одна пергаментная страница, в то время как ее отец мог прислать и пять-шесть плотно сложенных листов. Аифа вынула из кожаного мешка тонкую свечу и подсвечник, прикрепленный к небольшому, изогнутому зеркалу. Молодая женщина прошептала слово на языке деревьев, щелкнула пальцами – и появилось крошечное пламя. Элия неодобрительно поджала губы и так резко сорвала восковую печать письма, словно переломала крылья полуночному голубому лебедю. Аифа поставила свечу в подсвечник так, чтобы пламя освещало зеркало. Это устройство предназначалось для освещения звездных карт, сохраняя яркость для глаз жрецов, которым нужно было смотреть высоко-высоко в самую тьму небес. Аифа направила весь свет от устройства на письмо и на каракули Лира.

Элия, моя звезда…

На секунду принцесса остановилась, почувствовав облегчение. Слова запрыгали перед ее глазами. Элия глубоко вздохнула и продолжила. Она пробормотала вслух содержание письма: «Наша долгая летняя разлука подошла к концу. Возвращайся домой на Полуденный двор, в третий полдень после того, как Трон ясно взойдет. Когда будет полная Луна, тогда-то и благословят мои поступки. Я должен сделать начертанное звездами для моих дочерей, и наконец все существа будут на своих местах. Твои женихи тоже приглашены. Мы встретимся с ними и переговорим. Твой любимый отец и король».

– Это все? – спросила Аифа недове

чиво. Она прижалась лицом к щеке Элии, чтобы взглянуть на письмо. – Когда же? Трон является частью королевской очередности, а они начались месяц назад… Это… второй? После Летней гончей? Так…

– Шесть дней, – сказала Элия. – Зенит наступит через шесть дней, когда Луна станет полной.

– Почему он не может просто сказать: «приезжай на День деревьев на следующей неделе»? Что король имеет в виду? Все существа на своих местах. Назовет ли он Гэлу своей наследницей? Это уничтожит остров, но такой шаг неизбежен. Гэлу когда-то должны короновать.

Элиа сложила письмо:

– Надеюсь. Тогда зимой у нас может появиться новая королева. Отец теряет свои способности, его колебания порождают множество интриг и заговоров.

Девушка посмотрела в сторону запада, туда, где должен был мерцать яркий бриллиант Звезды Первых Птиц.

Однако звезду, словно меч, пересекала полоса длинного черного облака.

Риган

На изумрудном востоке Иннис Лира расположилась семейная резиденция герцогов Коннли – замок из местного белого известняка и синего шифера, импортируемого из Аремории. В свои сто лет он был самым молодым из жилых замков, построенных вокруг старого черного замка, из которого герцоги некогда правили. Никакой город не мог заполнить пространство между стенами, разграничить стороны, хотя в дальнейшем южная долина расцвела стараниями людей, преданных герцогу, как и долины на севере и западе. Никто не мог отрицать способность семейства Коннли вдохновлять на преданность.

Возможно, потому что они были вызывающе, твердо уверены в себе. Может, из-за их исследований работы червей и уважения к языку червей, несмотря на государственные указы. Или по другим причинам – они были очень красивы и стремились отразить личные качества в замках, дорогах и местной налоговой политике.

Замок Коннли состоял из концентрических, возвышающихся стен, причем каждая была выше и красивее предыдущей, а в центре новый белый камень соседствовал рядом со старым черным. По крайней мере, именно так обстояло дело внешне, поскольку внутренности черной крепости давно рассыпались. Деревья росли из центра здания; виноградные лозы и ползучие цветы захватили щели и арочный дверной проем. Булыжники треснули и погрузились в землю сильнее, чем во времена прошлого поколения. Древний дуб раскинулся в самом сердце крепости. Его посадил один из лордов в качестве колонны его тронного зала еще в те времена, когда магия предков окутывала остров и мало кто заботился о звездном пути. Именно там жена нынешнего герцога Коннли сохранила святыни и рабочие алтари. Она опускалась на колени среди извилистых старых корней, окруженных яркой лужей крови.

Риган, вторая дочь Лира, пришла в тенистый двор послушать шепот островных деревьев и переделать район благословения, укреплявший ее магию в Иннис Лире. Каждый алтарь был создан с использованием куска утеса, перенесенного ее собственными руками из уголков острова во всех четырех направлениях. Район благословения обосновался напротив рушащихся каменных стен с разрешения дуба, связанного тремя сезонами роста и спада. Магия проходила прямо сквозь сердцевину дуба, и его корни глубоко ныряли в островную скалу, чтобы слышать другие мощные деревья, передающие слова Риган и собирающие для нее проблемы, жалобы и надежды всех, кто еще говорил через ветер.

В эти дни было много жалоб, и хотя ее алтарное благословение должно было продержаться целый год, волшебство острова стало столь замкнутым, что Риган приходилось благословлять алтари каждый сезон. Она должна была жить около водных корней, но такие святые колодцы были запрещены, и принцессе приходилось полагаться на ведьму Белого леса для стабильного снабжения.

Переделка и благословение алтарей происходили после обеда, и Риган только что перешла к последнему алтарю на востоке, когда почувствовала мизинец на спине.

Молодая женщина замерла, сказав себе, что это игра ее воображения, и так и осталась на коленях перед восточным алтарем. Впрочем, язык деревьев не был для нее легок; все внимание Риган было сосредоточено на ее чреве – девушка едва дышала.

Риган не могла не заметить легкий приступ тошноты, она испытывала ее и раньше, и когда тошнота появилась, между бедер свернулся клубок, сильно напряженный и давящий.

Холодные темные руки принцессы задрожали. Она знала эту боль и как вести себя до того, как недуг пройдет.

Это удалось, но Риган ощущала движение от бедер и вверх по позвоночнику. Горячо, потом холодно, а теперь – жарко, и снова холодно и жарко.

– Нет, – прошипела Риган, сильно царапая ногтями каменный алтарь. Один треснул, и вновь возникла боль. У молодой женщины перехватило дыхание, и, словно сломанное ожерелье, оно все время тянуло ее вверх, вверх и вверх. Риган стучала зубами. Она в ярости обнажила их и заставляла себя дышать долго и медленно.

Это была она? Неужели такая неудача становилась симптомом разлома острова?

Любое животное может быть матерью. Их детки в гнездах, лачугах и скотном дворе. Только Риган не смогла присоединиться к ним.

Ког

а у Риган пошла очередная схватка, она закричала, оттолкнулась от алтаря и плотно прижалась к коленям. Девушка прошептала себе, что она была здоровой и нормальной, а главное, сильной, словно могла изменить положение вещей, приказав телу повиноваться ей.

В паузу Риган начала задыхаться, но стиснула зубы и встала на босые ноги. Риган предпочитала строгий наряд даже в замке ее мужа, Риган однако сегодня пришла к алтарям, одетая лишь в тонкое красное шерстяное платье и без нижнего белья. Она оставила тапочки снаружи арочного входа и развязала ленточки на волнистых каштановых волосах, позволив им рассыпаться до талии. Волосы девушки были длиннее и прямее, чем у сестер, а кожа, наоборот, самая светлая, хотя все-таки чуть темно-коричневая. Риган была внешне копией отца, Лира: форма его нитевидных губ и голубые крапинки, будто «освещавшие» карие глаза.

Риган осторожно подошла к старому дубу, чтобы помолиться, и прикоснулась к двум толстым корням. «Я такая же сильная, как ты, – сказала девушка на языке деревьев. – Я не помешаю. Помоги мне, мама, помоги мне. Я сильная».

Дерево вздохнуло и задрожало всей массой так, что его сильные, широкие листья покрылись пятнами тени, как в дождь во время шторма.

Риган подошла к северному алтарю и надрезала каменным кинжалом тыльную сторону запястья, слив затем кровь в чашу с вином. «Возьми вместо этого мою кровь, – прошептала девушка, наливая над алтарем кровавое вино, где северный корень был выгравирован языком деревьев. Темно-бордовая жидкость в грубых бороздках сделала слова загадочными. – Возьми это и дай пройти в мою комнату, где находится молочный тоник моей мамы, где мой муж…» Голос принцессы осекся, она ощутила, что кровь струится с обманчивой лаской по ее бедрам.

Риган медленно возвратилась к большому дубу, села на землю между двух корешков, и вдруг резко упала. Отчаянием были наполнены ее мысли, в то время как надежда и сила с коварной кровью капали из нее на пятки.

Солнце опустилось в небе так, что только кроны дубов остались позолоченными. Нижний внутренний двор был холодным – хаос теней и серебро сумерек. Риган дрожала, несмотря на горячие слезы. В эти медленные часы она позволила себе горевать. Девушка отрицала бы подобное чувство, столкнувшись с кем-либо, кроме ее старшей сестры. Скорбь, стыд и тоска по матери, которая умерла, когда Риган было четырнадцать. Далат родила трех здоровых девочек вдали от своей родной земли, Бога и медицины. Риган была здесь, среди корней и камней ее дома. Она просто обязана пребывать в хорошем состоянии.

Земля тихо шептала, сурово вздыхала; Риган почувствовала прилив крови в ушах и сквозь жилы дерева. Девушка видела только темноту души, закрыла глаза и почувствовала лишь густой, затхлый запах материнской крови.

– Риган, ты где-то поблизости?

Резкий голос ее мужа. Молодая женщина положила руки на голову и вонзила в нее ногти, потом обхватила волосы и тянула до тех пор, пока не стало больно.

Сапоги мужа хрустели по разбросанной траве, по опавшим веткам и кускам камня, который отломился от стен.

– Я искал тебя повсюду, жена, – объявил муж более раздраженным, чем обычно, тоном. – Здесь вызов от твоего имени… Риган. – Коннли произнес имя жены в жуткой тишине.

Девушка не могла смотреть на мужа, даже когда почувствовала, что он наклоняется к ней слишком близко и пытается поднять жену с колен.

– Риган, – повторил Коннли еще раз, с нежностью и страхом.

Глаза женщины с липкими, наполовину высохшими слезами медленно открылись, и она позволила мужу распрямить себя. Риган наклонилась к нему, и вдруг ее лодыжки похолодели – именно там, где воздух ласкал прожилки темно-красного и коричневого, оставленные от долгого погружения в кровь и землю.

– О нет, – произнес Коннли. – Нет.

Дочь Лира поднялась, поскольку снова чувствовала себя опустошенной и уже без боли. Риган ощущала холод, голод и отрешенность.

– Я в порядке, Коннли, – произнесла девушка, опираясь на мужа. Ее пальцы хлюпали в кровавой земле. Риган вздрогнула, но вдруг заговорила:

– Все кончено.

Коннли стоял рядом, на коленях его прекрасных брюк виднелась кровь, а письмо от отца было раздавлено корнем дуба и забыто. Муж Риган был красивым загорелым мужчиной с медью в коротких светлых волосах. У него не было бороды, поскольку он ничего не скрывал и имел обаятельную улыбку, достаточную и для дюжины жен. Теперь же лицо Коннли было землистого цвета, и он выглядел расстроенным, а его улыбка исчезла. Мужчина положил руки на лицо Риган и коснулся большими пальцами слез там, где ее кожа была самого нежного фиолетового цвета – под глазами.

– Риган, – снова прошептал огорченно Коннли, разочарованный не в ней, но все же для Риган это звучало именно так.

Девушка вырвалась и помчалась к восточному алтарю, который сегодня днем еще не благословляла. Одной босой ногой она толкнула Коннли – челюсти стиснуты, руки зажаты в кулаки, волосы разметаны и их кончики окрашены кровью. Что с ней? Она кричала на языке деревьев – что не так со всеми нами?

Ее о

ец совершил ошибку: убив Далат, он уничтожил весь их род.

– Стой, стой! – приказал Коннли, схватив сзади кисти жены и скрестив их на груди. Мужчина крепко держал ее, прижавшись щекой к волосам Риган. Она чувствовала его тяжелое, неровное и необузданное дыхание. Грудь мужа прижалась к спине жены, она вздымалась и опадала, потом Коннли несколько раз дернул руками, прежде чем освободить мертвую хватку, но не позволил Риган двигаться. Они упали вместе.

– Я не вижу, что со мной не так, – сказала Риган. Ее голова повисла. Девушка попыталась держать голову ладонями. Волосы Риган обвились вокруг лица и рук.

Молодая женщина смотрела на алтарь, который только что сдвинула немного вбок.

– Я пробовала зелья и умоляла деревья; делала все, как мне рассказывали мать и бабушка. Три месяца назад я посетила Брону Хартфар и подумала, – Риган втягивала чистый воздух, выпуская его грубым и сырым. – Я думала, на этот раз мы поймаем момент, мы выдержим, но, как оказалось, не сейчас. Мои бедра липкие от мозгов нашей малышки, Конни, и я хочу вырвать внутренности и похоронить их здесь. Я вся состою из костей и отчаяния.

Муж распахнул руки и повернул ее к себе, собирая волосы Риган в кулак:

– Только это и заставляет тебя говорить поэзией, моя любовь. Если бы твои слова были не так страшны, я мог бы назвать их милыми.

– Я должна найти способ посмотреть вглубь себя! Найти нечто, проклинающее меня. Возможно, со мной что-то не так – больше, чем когда от матери требуется завести сильного ребенка.

Риган царапала пальцами алый пиджак, разрывая шерсть и бархат по краю.

– Ты знаешь о звездах, под которыми я родилась, и мою пустую судьбу.

Когда молодая женщина сказала это, голос ее отца отразился в памяти Риган.

– Это лишь слова твоего отца, Риган.

Жена отпрянула и дала мужу пощечину за столь смелое замечание. Край щеки Коннли стал розовым, мужчина смотрел сейчас на Риган суженными, сине-зелеными глазами. Риган знала этот взгляд. Он выражал желание и пристальное внимание. Молодая женщина коснулась губ Коннли и встретила его взгляд. Муж был на год моложе Риган, амбициозен и не слишком добр, но Риган дико его любила. Каждый знак, который она могла прочитать в тех проклятых звездах, каждый голос на ветру и вдоль великого острова кричали «Да!», когда она спрашивала, предназначен ли Коннли для нее, но это уже четвертый выкидыш за почти пять лет брака. Плюс еще один до того, как они стали мужем и женой.

Коннли перебросил ее волосы на одно плечо, поцеловал палец Риган, задержавшийся на его нижней губе.

– Я не знаю, что делать, – промолвила принцесса.

– Что и обычно, – ответил ее возлюбленный. – Заходи внутрь, прими ванну, выпей немного вина и продолжай бороться. Мы достигнем цели, Риган, ошибок не будет. Власти твоего отца придет конец, и мы приведем Иннис Лир к славе. Мы откроем колодезные пуповины и пригласим деревья спеть, и будем благословлены за это. Наши дети будут следующими властителями Иннис Лира. Я клянусь, Риган.

Коннли повернулся. Его глаза теперь прочесывали темнеющий двор. Риган не хотела отпускать его, но должна была. Молодая женщина смотрела, как муж пробрался обратно к дубу и поднял письмо. Оно было скомкано, разорвано с одного угла. Он протянул ей этот документ.

Риган прогладила бумагу и подняла ее к сумеречному свету.

«Дочь,

Приходи в Летнюю резиденцию для Полуденного суда, в третий полдень после

Ясного восхода Трона, когда Луна полная. Теперь, как говорят звезды, я должен расположить всех своих дочерей по местам.

Твой отец и король,

Лир»

– Я могла бы приехать с ребенком, – прошептала Риган, касаясь своего живота. Положив поверх своей и опустив ниже кровавого пятна, Коннли нежно пожал жене руку.

– Мы приедем с другими вещами, – сказал мужчина. – Сила, праведность.

– Любовь моя, – прошептала Риган.

– Любовь моя, – повторил он и поцеловал молодую женщину в губы.

Когда Риган поцеловала мужа в ответ, ей показалось, что она услышала шепот дуба: «кровь», снова и снова. Она не могла сказать, благодарило ли дерево за могильную пищу, которой она кормила его корни, или произносило слово как предупреждение о будущем.

Возможно, как часто бывало с языком деревьев, в слове содержались два значения – еще более непостижимые для слуха.

Гэла

Скрип боевой башни отозвался громом в ее крови. Гэла Лир стиснула зубы в усмешке, она почувствовала себя как в детстве – ликующей и живой, словно играла с игрушками.

Впрочем, речь шла не о детских безделушках. Это были опасные осадные орудия, разоряющие долину. Впрочем, для старшей дочери короля, командующего силами Асторы, они являлись не более чем инструментами, по сути – ее сокровищами.

Гэла подняла кулак и сильно опустила его вниз. Стрельцы, цеплявшиеся за внутренние помосты боевой башни, выпустили стрелы по целям, установленным на вершине разрушенной стены замка, в то время как мужчины, скрывавшиеся на базе, неумолимо двигались вперед, сокрушая мягкую зеленую траву и давя чертополох своими огромными колес

ми. Дерево и мокрая шерстяная одежда защищали солдат от любого возмездия в том случае, если бы разрушенный замок был действительно населен, с врагами-лучниками и людьми, бросающими камни и пылающие копья.

Когда башня остановилась напротив разрушенной старой стены, лучники прикрыли солдат, когда те выскочили закрепить ее, чтобы группа горняков могла выбежать и использовать укрытие для создания подкопа под стеной толщиной двенадцать футов, пока земля не станет достаточно слабой и может провалиться под весом башни.

Гэла снова подняла руку, сигнализируя своим ближайшим слугам с лестницами и высокими щитами о новом заряде. Их крики наполнили летний воздух, будто шторм. Гэла позволила себе гордо улыбнуться, когда слуги залезли на руины, стали взбираться вверх и словно выплескиваться над обрушенными валами, ничего не замечая за своими восторженными криками.

Молодая женщина стиснула зубы, желая, чтобы это была настоящая битва, а не просто позерство и тренировка. За ее спиной на передвижной платформе была установлена баллиста, которую поворачивали в любую сторону, прицеливаясь с ее тяжелых затворов. Шесть из них были готовы, а еще полдюжины – оснащены колесами для повышенной мобильности. В дополнение к пятидесяти выпущенным в стену, триста солдат и слуг находились в строю, в розоватой тени герцога Астора. Их кольчуги были яркие, как лунный свет, щиты отполированы, мечи обнажены и направлены в небо, как зубы массивного морского змея. Речь шла о впечатляющей команде, но только часть армии служила короне Иннис Лира. Эти мужчины носили цвета, связанные с королем Лиром, но были верны Гэле.

Она не повернула голову в сторону востока, откуда народ из ближайшего города пришел посмотреть на шум. Город находился за границей Астора, на стороне Коннли, и Гэла надеялась, что люди сидели на грубых известняковых валунах и дрожали у тощих деревьев, растущих на хребте, и рассказывали сказки о сегодняшнем дне. Когда Гэла станет королевой, они должны представлять ее, иначе столкнутся с этими мужчинами и военной машиной.

Гэла выбрала это место не только из-за близости к Бридтону и границе, но и специально для его развала. Триста лет назад это был замок Гленнадоеров, до того, как с помощью династии Лир остров объединился. Гленнадоеры распространяли такое количество магии в своей родословной, что все остальные объединились для борьбы с ними. Гленнадоеры все еще жили, но лишь на Крайнем Севере, и были мощными уже лишь на словах. Хотя они и присягнули Коннли в верности, но были графами под знаменем Астора. Этот разрушенный замок символизировал силу, потерянную Гленнадоерами при выступлении против объединенного острова, верящими, что магия может их защитить.

Улыбка Гэлы стала презрительной. Она смотрела на эту прекрасную долину, бурную и дикую, несмотря на святой колодец, расположенный на севере. Всего лишь из-за суеверия народ острова встрепенулся в панике, когда король приказал десять лет назад закрыть все колодцы. Когда Гэла станет королевой, она позволит городам снова открывать свои колодцы, если они захотят, но колодцы в замке оставит запертыми, за исключением разве что праздников, в знак ее щедрости к благоговеющему перед государыней народу. Ей не нужны колодцы с водой корней, но она не боится их, в отличие от отца. Ни червечары, ни звездное пророчество не сделали Гэлу сильной – свой характер создала она сама.

«Отступить!» – закричала молодая женщина своим солдатам, оставившим стену и бившим мимо цели, закрепляя флаг Астора, на котором находилось темно-розовое поле с белым лосем, прыгающим через трио четырехлучевых звезд.

– Солин, ты и твои люди, покиньте башню, остальные врукопашную. Я хочу видеть разбитые щиты, и чтобы до каждого в Бридтоне доносился ваш рев!

Солдаты закричали и зарычали, для большего шума стуча щитами по твердой коже грудных клеток. Гэла засмеялась, и люди по ее сигналу начали действовать.

Огромное голубое небо ярко освещало кольчужный капюшон Гэлы, натянутый поверх более плотного льняного, защищавшего завитки густых черных волос от металла. Ее темно-карие глаза сузились, когда солнце осветило море клинков и щитов, превращающих долину в луг из стали. Гэла на мгновение застыла на краю – руки на бедрах, каблуки словно врыты во влажную землю. Принцесса была высокой, но не отличалась женственностью, всю жизнь укрепляя мышцы, которые были мало нужны другим женщинам. В этой позе молодую женщину сзади могли принять за мужчину, чему Гэла была бы только рада.

Гэлу с детства беспокоило, насколько она отличается от основного населения Иннис Лира: благодаря темно-коричневой коже и густым черным локонам ее слишком легко было узнать. Куда бы она ни шла, везде ее воспринимали не только наследницей, темной принцессой, но и той страшной дочерью, предсказавшей смерть своей матери с помощью безжалостных звезд. Сын бы не был таким бременем. Однако Гэла не смогла сбежать от своей женской природы, звезд или пророчества.

Когда ей было шесть лет, она уничтожила стопку тонких песенников, привезенных из Ар

мории. Все прекрасные дамы в песнях были бледными, как луна, или мягкими, как крем или солнечный свет на песке. Далат и Дурак вместе разучивали их. Прекрасное времяпрепровождение, в то время как король был сосредоточен на создании союзнических связей, необходимых для открытия доков в порту Комлак для расширения торговли. Гэла сказала Дураку, что если он не сочинит песню о смуглой красоте королевы, она проткнет его флейтой. Поэтому королева и Дурак взяли Гэлу и ее младшую сестру Риган на долгую прогулку для сбора всех частей естественного мира, которые Дурак мог бы поместить в стихотворение для Далат.

Дурак был просто ненормальным, приносящим розовые цветы и ярко-желтую бабочку маленькой Риган, дразнящим и ее, и отчасти Гэлу. Молодая женщина всегда вспоминала об этом с хмурым видом. Есть ли зеленые оттенки в матери? Надо сравнить… Далат улыбалась и наклоняла голову, позволяя молодому человеку прислонять лист к ее щеке, пока Риган по-детски объявляла: да или нет. Гэла отличалась большей решительностью и точностью. Она собрала кору грецкого ореха и темно-фиолетовый цветок, гладкие черные речные камушки, сверкающие желуди, блестящее воронье перо и пестрое коричневое перо из орлиных крыльев. Последнее мать приняла как украшение и вставила перо в тугой узел кос у основания шеи. «Как имперский герб моей бабушки», – с улыбкой заявила Далат. Оно выглядело как рог или тонкое, нежное крыло.

– Это по-прежнему неправильно, – сердито сказала Гэла.

Дурак пел: «Поэзия – это чувства, а не точность, моя маленькая принцесса. Речь о сравнении темного и изогнутого рта королевы с мощным орлиным крылом». Потом мать взяла ладонь Гэлы, раскрыла ее напротив собственной и сказала: «Это единственное сравнение, которое имеет значение».

Впрочем, Далат была мертва, Дурак привязался, как бородавка, к королю, а Гэла не считала нужным читать стихи. Стихи не были связаны с властью, а Гэла намеревалась стать королевой, когда умрет ее ужасный отец, или даже раньше. Ее ничто не остановит.

Крайняя необходимость в солдатах будто отзывалась в костях Гэлы, поддерживая ее решимость. Она хотела бы маршировать со своей армией к Летней резиденции, чтобы поставить отца на колени и забрать корону. При виде склоненного перед ней дрожащего и страшного властителя Гэла испытала бы особое удовлетворение. «Умерла ли моя мать стоя на коленях? – спросила бы воинственная дочь. – Яд влился в ее рот с твоим поцелуем или ты положил его в ночную кружку теплого молока с медом? Ты когда-нибудь доверял мне, как она доверяла тебе?» Конечно, он никогда никому и ничему не доверял, помимо злобных звезд. Гэла могла бы вонзить меч ему в шею и смотреть, как отец задыхался и хрипел, когда погружался в лужу крови у ее ног.

С другой стороны, не важно, каким именно образом молодая женщина жаждала получить корону. И это был не самый прямой, не самый разумный и даже не самый безопасный путь. Нет, люди Лира брали свое царствование тяжело, стремительно заявляя о себе и жестко прорубаясь к помазанию, а также к тайным, особенным традициям острова корней. Гэле придется подождать, пока король назовет ее наследницей, а затем отдаст остров и плюнет на самую длинную ночь в году. Это правильно.

Чтобы захватить власть любым другим путем, нужно спровоцировать Коннли бросить ей вызов – проклясть его, его предков и его идеальные звезды, проклясть Риган за брак по этой линии и выразить этому псу свои притязания. Хотя Гэла хотела войны – выпустить ярость и злобу из сердца, но больше всего на свете она не хотела войны с родной сестрой по разные стороны баррикад.

Итак, Гэла Лир стояла среди своей армии, выступая за народ на границе с Коннли, отправив жестокий сигнал, однако не делая однозначного вызова.

Солдаты были готовы к рукопашной схватке. Со свирепой улыбкой Гэла покинула свое место и помчалась присоединиться к ним. Это послужило сигналом для окружающих, и обе противоборствующие стороны соединились. Все кричали, стоял хаос. Гэла, усмехаясь, выхватила меч и нацелилась на ближайшего солдата; у него было время защититься щитом и мечом, но сила удара отбросила мужчину назад. Принцесса-воительница оскалила зубы и скрутила несчастного, пнув его изо всех сил. Солдат откатился, а Гэла нырнула дальше, в гущу битвы.

Отблеск слева заставил Гэлу с трудом обернуться, подняв собственный щит. Она увернулась от атаки и ударила острием в лицо нападавшего. Тот с лязгом зацепился за шлем и споткнулся, тяжело падая. Гэла развернулась как раз вовремя, чтобы встретить следующую атаку.

Она совершенно забыла о себе в остервенении перед опасностью, в ударах и защите, в борьбе, где могла себя проявить. Гэла продолжала сражаться. Она разъярилась. Ее зубы были стиснуты в готовности снова и снова пробиваться в направлении к центру войска. Боль пронзила тело Гэлы; она зарыдала, закричала. Она ликовала. Вот почему она каждый раз отправлялась воевать: из-за отчаяния и опасности – некоторые люди умрут в этой «игре», а некоторых ранят, и они долгое время не смогут сражаться. Их мечи будут затупл

ны или согнуты. Гэла не обращала на подобные вещи внимания. Она должна выжить и выиграть. Сегодня. И завтра. Речь шла не о безрассудстве, а о необходимости. Ее муж вообще не мог понять, почему сражения возвращали Гэлу к жизни, почему ей нужна была непосредственно сама опасность. Это – сила, которая привела молодую женщину к войне и заставила чувствовать свою одержимость. Когда Гэла боролась, то знала – не нужны никакие благословения корней или звездные пророчества.

Она была рождена, чтобы стать верховной правительницей.

Внезапно воительница оказалась в передряге, возникшей из-за одного воина. Он был огромный, светлобородый, со шрамами от ударов на пылающих щеках. Как ни странно, его униформа была из обносок. Меч и щит воина были позаимствованы из оружейной Астора, они были проштампованы, но человек не сводил глаз с Гэлы, даже когда та подняла подбородок так, что солнце осветило кровь в углу ее рта. Она улыбнулась, и солнце сверкнуло на ее зубах.

Мужчина расставил ноги, встав в оборонительную позу.

Гэла опустила щит и напала.

Двуручная рукоять ее меча давала молодой женщине силу и особое воздействие, которые имели значение, так как размеры воина сводили на нет любую возможность сражаться с ним, используя ее щит.

Кровь застучала в ушах Гэлы, и она обошла его защиту, почти ударив по щеке воина своим навершием, прежде чем неприятель скрутил и достаточно сильно толкнул ее. Гэла споткнулась. По инерции она вновь вступила в бой и разрубила меч противника. Всякий раз металлический лязг наполнял сердце Гэлы радостью. Мужчина весьма неплохо использовал в сражении свой вес, но все же делал это медленнее, чем Гэла. Вскоре боролись только они, а остальные наблюдали за столь кровавым спектаклем.

Все продолжалось недолго, но славно, и Гэла рискнула пойти в ближний бой. Она слишком увлеклась ритмом сражения. Мужчина заблокировал ее, рубя с помощью щита. Он так старался, что край зацепил плечо молодой женщины, заставив онеметь всю ее конечность. Гэла потрясенно вскрикнула и выронила меч. Это нарушило баланс, и воин решил использовать свое преимущество, несмотря на то, что его соперница доблестно блокировала удары снова и снова, а затем толкнул ее ботинком в бедро.

Гэла пошатнулась.

Все воины бросились, чтобы поймать ее, и снова подняли на ноги плавным движением.

Гэла стояла прямо, все было настолько естественным и легким, что собравшиеся ликовали.

Гэле понравился воин, который мог победить соперницу, но сохранил ее имидж. Пальцы руки, державшей щит, покалывало от вновь ринувшейся по венам крови. Гэла вложила в ножны меч и потерла руки, улыбаясь своему противнику и всем солдатам:

– Хорошо сражался, приятель. Назови мне свое имя, чтобы я могла его назвать во время разговора с мужем.

– Диг, – ответил здоровяк.

Гэла подняла тонкие брови:

– И нет другого имени?

– Нет, леди.

– Тогда, Диг Асторский, добро пожаловать в мою армию.

Именно в этот момент с западного хребта прозвучал рог. Гэла пожала руку Дига и тяжело зашагала в направлении лагеря. Ее тело болело от усталости, но воительница была этому только рада.

Осли пробегала мимо, звеня кольчугой при каждом движении. Капитан отодвинула волосы с лица и спросила:

– Сударыня, должна ли я приказать завершить сегодняшние игры или вы хотите их продолжить?

– Постройся еще раз, а потом выпей пива здесь, на поле, до того, как все вернутся в лагерь, – улыбнулась принцесса молодому капитану, девятнадцатилетней девушке с почти такими же амбициями, как и у самой Гэлы. – После этого ты должна присоединиться ко мне – есть новости, и мы попьем вина, пока будем планировать завтрашние игры. Сообщи это солдату Дигу и выбери еще двух солдат достойных награды.

Осли резко кивнула и сорвалась с места, а Гэла стала подниматься по круче холма к длинной плоской равнине на гребне, где находился армейский лагерь. Большинство палаток имели простые однополюсные укрытия или кольчатые навесы, расположенные около костров. Повозки с продовольствием стояли полукругом на южном конце, и дым поднимался там, где народ готовил сытную еду. Пятьдесят мужчин и женщин и десять повозок обеспечивали триста воинов Гэлы, ухаживали за ними и кормили в течение всей недели, пока продолжалась кампания. Молодая женщина приказала своим людям действовать так, словно поставки из города Астора остановили, как это могло быть на настоящей войне.

Взгляд Гэлы привлекли три лошади, топчущиеся возле ее палатки, гораздо большего холщового укрытия с семью столбами, увенчанного знаменем Астора. Одна из лошадей принадлежала Гэле. Голова животного была опущена, а задние ноги расслаблены, но две другие лошади были все еще в облачении, оседланы и жадно пили из корыта, поставленного перед ними. Это были лошади герцога Астора и одного из его управляющих.

Гэла осмотрелась и увидела его на приличном расстоянии, на вершине мыса, где был хороший вид на долину. Возможно, мужчина явился свидетелем лишь последних мгновений рукопашной схватки и теперь уже осматривал башни.

В шатре Гэла

собиралась освободиться от кольчуги и перчаткок с помощью подмастерья, отказывая мужу в этом удовольствии. Мальчик в розовой накидке ждал у входа, и молодая женщина втянула его внутрь, чтобы юный посланник мог расстегнуть пряжки под ее левой рукой, которые держали маленькую кольчугу.

Это была небыстрая работа, и герцог Астор открыл палатку в тот момент, как тяжелая кольчуга наконец соскользнула с ее головы в руки ожидавшего мальчика.

– Выйди, – мягко сказал Астор, заполняя переднюю часть палатки. Он был блондином, на пятнадцать лет старше своей жены и носил длинный, гладкий хвост из волос. Впрочем, Астор, конечно, не был уродлив, Гэле было трудно судить, привлекателен ли он, поскольку она вообще с трудом определяла подобные вещи относительно других людей. Он был здоровым и сильным, хорошим военачальником. Именно это и привело его на военный пьедестал почета. Астор носил аккуратную белокурую бороду, а вокруг его светло-карих глаз разбегались морщинки. Кожа была столь же белой, как ее – черной. В розовых пятнах от слишком долгого пребывания со слугами в солнечном замковом бастионе. Гэла сняла льняной капюшон, так как герцог пристально смотрел на нее. Она пошла налить им вина, стоящего на низком столике рядом с ее кроватью. Муж каждый раз поражался Гэле – и когда в пылу битвы ветер трепал ее волосы, и когда она носила мужские брюки и военный стеганый гамбезон, и темным кругам вокруг ее глаз. Молодую женщину забавляло, что Астор старался, как мог, скрывать свою страсть. Видимо, чтобы Гэла не «остыла». Она всегда это видела. Она понимала подобные знаки и использовала их, когда чувствовала себя злой. Их брачное ложе было полем сражений.

– Жена, – произнес Астор, принимая глиняную чашу вина. Гэла увидела письмо с лебедем – знаком Лира. Муж держал его в другой руке нераспечатанным. Воительница пила вино в тишине. Ее сердце все еще было наполнено энергией и радостью битвы.

Астор ходил вокруг жены, потом сел в тяжелое кресло, напоминающее трон, которое Гэла всегда брала с собой. Муж внимательно наблюдал за Гэлой: она почти допила все вино. Принцесса не двигалась и ждала. Наконец Астор сказал:

– Ты безрассудна! Натравливать своих же людей с их острыми мечами друг на друга!

– Пострадавшие в таких играх вряд ли достойны приезжать ко мне, и я не была бы достойна короны, если бы стремилась так легко умереть.

Муж мрачно улыбнулся:

– Ты нужна мне живой.

Гэла фыркнула, представляя, что почувствует Астор, если она ударит его и разобьет эту глумливую улыбку, однако он все еще был ей нужен.

Звезда супружества господствовала в диаграмме ее рождения, и, по мнению мужчин Иннис Лира, она нуждалась в Совете, что и означало ее восхождение на трон вместе с мужем. Пусть Гэла жаждала воевать, но, как стратег, она понимала – лучше бы жители острова боролись с внешними врагами, а не между собой. Сейчас она вовсю использовала Астора, хотя именно ее сестра Риган всегда будет ее настоящей парой. – Чего хочет Лир?

– Он написал нам обоим. Впрочем, он до сих пор отказывается разрешить мне провести реконструкцию прибрежной дороги.

– Это не среди звезд? – догадалась молодая женщина, удерживая взгляд.

– Я все делаю по заказу моих жрецов. Лир неправильно рассуждает и отвергает очевидное. Возможно, Коннли что-то ему нашептывает.

– Вообще-то отец ненавидит Коннли больше, чем тебя. – Гэла опустилась на подлокотник кресла и наклонилась к Астору. Она искала до сих пор не распечатанное письмо.

Положив локоть на подлокотник, но не дотрагиваясь до нее, Астор произнес:

– Я мог бы написать твоей юной сестре и попросить ее о пророчестве по поводу прибрежной дороги. Лира подобное никогда не убедит.

Гэла допила остатки вина и поставила чашку на ковер, прежде чем надломить темно-синий воск печати Лира.

«Старшая,

приходи в Летнюю резиденцию Полуденного суда в третий полдень после ясного восхода Трона, когда Луна полная. Судя по звездам, теперь я должен расположить своих дочерей по их местам.

Твой отец и король,

Лир»

Скривившись, Гэла уронила послание на колени Астора. Она коснулась кончиком языка передних зубов, заставив их столкнуться. Затем молодая женщина укусила саму себя в гневе, который всегда сопровождал имя ее отца. На этот раз ярость соединилась с трепетом, гудевшим под ее кожей. Гэла уже знала свое место: под короной Лира. Впрочем, означало ли это, что он наконец согласился на такой шаг? Окончательно начать процесс подъема ее статуса?

– Готов ли Лир снять корону? И вручит ли он ее именно тебе? – рука Астора нашла ее колено, и Гэла уставилась на него, жесткого и непоколебимого, однако муж держался крепко. Блеснули три серебряных кольца на первых трех пальцах: желтый топаз и розовые сапфиры, дерзкие и простые. Они соответствовали кольцу на большом пальце Гэлы.

Женщина-воительница медленно убрала руку Астора с колена и встретила его внимательный взгляд:

– Я буду следующей королевой Иннис Лира. Не сомневайся.

– Не сомневаюсь, – ответил он. Астор поднял руку, чтобы схватить Гэлу за

подбородок, и Гэла замерла. Кончики пальцев давили изо всех сил, заставляя молодую женщину отстраниться. Вместо этого она подтолкнула мужа ближе, решив в ответ попытаться его поцеловать.

Между супругами возникло напряжение. Дыхание Астора становилось чаще, он яростно хотел ее, и на мгновение Гэла увидела в глазах любимого мужчины всю глубину его ярости. Астор скрывал неистовство под благожелательным лоском оттого, что Гэла постоянно и последовательно отвергала его сексуальное желание. Жена не обращала внимания на смесь ненависти и любви по отношению к ней, бурлящую внутри Астора. Женщина-воительница стремилась лишь к совпадению их приоритетов.

Гэла положила руку на горло Астора и сжимала, пока он не отпустил ее. Затем женщина-воительница крепко поцеловала мужа, надавив коленом на его колени, пока его бедра не разошлись в стороны. Поцарапав зубами нижнюю губу, она дернулась назад. Ее единственным желанием, которое она ощущала прямо сейчас, было смыть пятно тоски Астора.

– Моя королева, – сказал герцог Асторский.

Гэла Лир улыбнулась при виде его капитуляции.

Лис

Лис Бан в одиночку прибыл в Летнюю резиденцию Иннис Лира первый раз за шесть лет, с тех пор, как он его оставил.

Море билось далеко внизу у подножия скал – бурное, рычащее с той самой жаждой, которую Лис всегда понимал. С этой позиции, лицом к замку от пологой деревенской дороги, он не мог видеть белые шапки волн – просто дальний участок неба целовал зеленую воду у западного горизонта. Летняя резиденция находилась на мысе, почти отрезанном от остальной части Иннис Лира. Это был словно отдельный остров из черного камня и цепких сорняков, связанный только узким сухопутным мостом, казавшимся слишком хрупким, чтобы безопасно переправить человека. Бан вспомнил состязания на нем. Никто не боялся смерти от тошноты или падения, доверяя лишь собственным шагам и опасаясь погибнуть под деревянными перилами. Здесь, на площади, копались в земле и читали на языке деревьев: звезды следят за вами.

Рот Бана скривился в горькой усмешке. Лис шагнул на мост. Его сапоги сминали ранние семена и лепестки цветов, появлявшихся в конце лета, принесенные ветром. Рука Лиса в перчатке заскользила по гладким, как масло, перилам.

Ветру, шепчущему грубо и резко, трудно было запретить дразниться. Бану нужно было больше практиковаться в диалекте, в повороте луны, хоронящей себя в болотах, и напомнить себе, как здесь говорили деревья, но ведь он вернулся на Иннис Лир только два дня назад. Бан двигался к Эрригал Кип – найти своего ушедшего отца, которого вызвали именно сюда, в Летнюю резиденцию, а его брат Рори уехал и поселился у слуг короля в Дондубхане. Поев и приняв ванную, Бан взял лошадь, которую оседлал конюшенный отца. Чтобы прибыть вовремя к Полуденному суду, Бан должен был ехать быстро и заново познакомиться с камнями и корнями Иннис Лира, а не с его кровью. Лошадь осталась в Сантоне, поскольку было запрещено ехать на ней по этому древнему мосту к Летней резиденции.

Вдали ждали два воина с алебардами. У них были длинные оси, чтобы при желании столкнуть любого новичка с моста. Когда Бан находился в пяти шагах от воинов, один из них снял шлем, открыв темные глаза и прямой нос:

– Ваше имя, незнакомец?

Бан схватился за перила и сопротивлялся желанию разместить правый кулак на навершии меча, вложенного в ножны.

– Бан Эрригал, – произнес он. Бана раздражал тот факт, что попасть дальше он сможет лишь благодаря своему имени, а не поступкам.

Воины помахали Бану рукой, отступая от кирпичной площадки. Порыв ветра дернул Бана вперед, и тот почти споткнулся. Пытаясь повернуться, он спросил охранника:

– Вы не знаете, где я могу найти графа Эрригала?

– В гостевой башне.

Бан благодарно кивнул и взглянул на палящее солнце. Ему не нравилась эта встреча с отцом. Эрригал путешествовал в Ареморию в конце весны, чтобы навестить кузенов Алсакса и стать послом Лира. Он всегда расточал хвалу по отношению к Бану в присутствии других людей, в то же время называя его наедине бастардом.

Возможно, Лис Бан мог бы избежать традиционного приветствия и сразу спросить, где находились леди короля Лира. Шесть лет назад он мог бы найти Элию в кругу коз, но было невозможно представить, что за это время она осталась точно такой же. Лис Бан изменился, и должна была измениться и Элия. Она могла стать высокой и яркой, как нарцисс, или потертой и обветренной, как стоячие камни.

Бан отгонял мысли о ее волосах и глазах, о ее руке с зеленым жуком. Он подозревал, что большинство его воспоминаний подслащивало время и расцвечивала тоска. Они были не совсем точными, какими были в действительности отношения. Она, дочь короля, и он, незаконнорожденный сын графа, не могли быть так близки, как подсказывала ему память. Возможно, сражения и усталость от воспитания в чужой армии, а также тоска по родине, страх, годы неуверенности превратили Элию всего лишь в светлое воспоминание, где не было места реальной девушке. Особенно той, которую вырастил такой человек, как Лир.

первые годы войны Бан думал об Элии, чтобы преодолеть страх, но это-то и была его слабость. Лис Бан использовал свою былую возлюбленную как соломенную куклу, за которую цепляется ребенок, пытаясь защититься от кошмаров.

Теперь, конечно, Элия будет презирать Лиса Бана, поскольку так сложились звезды при его рождении. Если она вообще его вспомнит. Еще одна вещь, положенная к ногам Лира.

Бан положил руку на навершие меча. «Я сам себя заслужил» – вот девиз Лиса Бана. Бан находился в Летней резиденции не как бастард, а как человек со своими безусловными правами.

Медленно поворачиваясь по кругу, Бан старался наблюдать за Летней резиденцией уже глазами Лиса.

Он считал, что мужчины, женщины, воины и леди ведут себя слишком суетливо. Замок представлял собой крепость из грубых черных камней, добытых столетия назад, когда мост имел меньшие разрушения и не был так хрупок. Он поднимался в барбакане внутри первой стены. Вторая стена была выше первой, с тремя центральными башнями, и одну из них построили напротив внутреннего замка. Королевская семья и их слуги могли неделями находиться внутри, а с ними и жизненно необходимые животные: козы, свиньи, птицы. Казармы, прачечные, отхожие места, двор, оружейная палата, башни – Бан помнил все это с детства. Однако они были некрасивыми, старыми, темными и асимметричными, построенными без конкретных разумных целей.

Лиса впечатляло, насколько естественно был укреплен мыс и какие трудности могли испытать чужаки в случае нападения. Но пока Лис изучал окрестности, он понял, что крепость можно взять измором.

В том случае, если бы на суше его окружил вражеский лагерь и лодки со стороны моря, он смог бы сколько угодно держать осаду в составе человек в пятьдесят.

Если найти древний канал, по которому родниковая вода течет на мыс, осада была бы милосердно короткой. Бывший король этого замка приказал построить крепость на берегу для защиты подхода и использовать мыс как последнее укрепление, когда все надежды будут потеряны.

Исключением, возможно, были лишь находившиеся там подземелья или невидимые пути ниже скал, куда можно было привезти еду, но враг мог отравить воду в канале, вместо того, чтобы останавливать ее поставку. Осажденные не могли пить морскую воду. Было ли там хорошо внутри? Бан не мог вспомнить. Это место было смертельной ловушкой, хоть победа в подобной битве и будет символичной, если резиденция находится в осаде, то остальная часть королевства уже должна была пасть, и как же резиденция сможет бороться?

Бан почувствовал странный трепет при мысли о том, что королю Иннис Лира придется сделать такой выбор. Лучше, если бы его путь привел прямо к этому месту.

Бан прошел по главной тропинке через открытые железные ворота и вошел во внутренний двор, где собирались солдаты и куриное кудахтанье соперничало с дружеской беседой и криками охотившихся чаек, где потрескивал дворовый очаг: около него множество пекарей и горничных готовили вечерний пир. Желудок Бана отреагировал на насыщенный запах, но он не мог задерживаться. Лис Бан быстро зашагал дальше в сторону внутреннего хранилища – одна рука прямо на навершии меча, чтобы сохранять баланс относительно бедра. Бан задавался вопросом, сможет ли он поприветствовать своего отца (Лис был совершенно уверен, что помнит, где находится гостевая башня). Затем он должен найти место, где сможет помыться, привести себя в порядок: сейчас волосы спутаны от ветра, куртка пахнет лошадьми, на нем потертые штаны и грязные сапоги. Он сбросил свои кольчугу и броню у Эрригала, чтобы быстрее передвигаться на лошади.

Внимание Лиса Бана привлек знакомый оранжевый флаг: королевская эмблема Аремории.

Вот был хороший король: воин, наблюдающий за сигналами огней всю ночь напролет, роющий собственную уборную даже с гниющими пальцами ног. Он страдал вместе со своими людьми и в грязи, и на передовой. Моримарос из Аремории не делал выбор, основываясь только лишь на пророчестве.

По двору развевался бордовый флаг королевства Бургун. Улло Прекрасный. Он также пришел ко двору Элии Лир, несмотря на то – а может быть, именно потому, – что проиграл в битве.

Бан задавался вопросом, что же Элия думает об этих двух королях.

За второй стеной стоял тяжелый запах людей, пота и животных. В нижних стенах не было ни прорезей, ни окон, ничто не освежало воздух, и Бану очень хотелось подняться на парапеты или в верхние комнаты, построенные с учетом возможности проветривания. Здесь двор проводил теплые месяцы. С парапетов Лис Бан мог видеть деревья, растущие на острове, и даже слышать их: мох и хлипкие лозы, растущие на этой скале, не были расположены к разговорам. Когда в темной арке наверху появился его отец, Бан соскочил с лестницы.

Бан ждал, чтобы его заметили.

У Эрригала были пестрые волосы – и темные, и светлые, грубая темная борода и лицо красивого быка. Его-то Эрригал и использовал на полную мощность. Толстые косы были перевязаны черными орденскими лентами, новая синяя туника натянута поперек широких плеч, которые не перешли п

наследству его старшему сыну. Сапоги графа были начищены, брюки – новые, имелся и ремень с пряжкой, с которой свисали резная кость и янтарные бусы. Эрригал протопал вниз по ступенькам, улыбка скользила на его лице, когда он говорил со своим спутником, явно близким человеком, также носившим кованые медные цепи лирского графа.

Этот человек говорил тихо, но четко, когда они сблизились. «Он всегда любил Астора больше, чем Коннли». Измученность и усталость читались в форме рта чисто выбритого мужчины, хотя он был не стар. Черные волосы были коротко острижены, а серые глаза, словно речные камни, выделялись на темно-коричневой коже. Незнакомец назвал Бану свое имя: Кайо, граф Дуб. Его семья имела отношение к королеве.

– Так всегда казалось, и это было справедливо во времена отца Коннли. – Эрригал согласился, подойдя ближе к Бану. – Впрочем, начиная с прошлого года, его непредсказуемость лишь растет. Теперь уже невозможно сказать, как он решит разделить свою землю, когда он, наконец, назовет имя своего наследника. На данный момент многое в пользу Коннли и Риган, включая и мое железо.

Хотя предмет разговора двух мужчин и заинтриговал Бана, он с легкостью сохранял нейтральный вид – помогали годы практики сокрытия своих мыслей.

Эрригал хлопнул тяжелой рукой по плечу Бана:

– Сын, – тепло произнес он, и Бан почувствовал облегчение.

Его спутник приподнял тонкие брови:

– Этот парень не может быть твоим сыном. Он совсем не похож на своего брата.

– И в самом деле! – произнес Эрригал, пожимая плечами с заговорщической улыбкой. – Этот парень получился так, что я и не признавал раньше этот факт, но сейчас уже привык. Ты знаешь моего законного сына, Рори. Он помоложе и рожден от моего дома и звезд. Однако у этого моего сына, Бана, в венах течет не менее стальная кровь рода Эрригалов. Ты слышал о графе Дубе, Бан?

– Да, милорд, – тихо сказал Бан, знакомый с отцовскими резкими переходами в разговоре.

– Тогда воспринимай его как друга, – усмехнулся Эрригал, разворачивая Бана и обхватывая другой рукой Кайо, словно превращаясь в мост между ними.

– Как скажешь, отец, – пробормотал Бан, смотря на графа Дуба. Они встречались и раньше, но давным-давно. В Белом лесу, высоко на севере, до того как мать Бана прогнала его.

– Я рад снова тебя видеть, Бан, – сказал Кайо, предлагая ему свою руку. Бан быстро снял перчатку и пожал обнаженную руку Кайо. Кайо продолжил:

– Я бы хотел больше узнать о подвигах Лиса из Аремории.

– Хорошо, мой господин, – произнес Бан, позволив горделивой улыбке скользнуть по его лицу. Граф Дуб слышал о нем, и не как о бастарде, а как о Лисе.

– Лис Лира, – запротестовал Эрригал.

В молодости Бан когда-то превзошел Рори и всех остальных мальчиков его возраста, участвуя в забеге, поскольку осмелился перепрыгнуть овраг вместо того, чтобы карабкаться вниз и вверх. Король Иннис кинул ему цветочный венок. И Эрригал сказал: «Бан был готов больше рисковать жизнью ради победы, чем остальные», – словно король одобрил победу бастарда. Эти слова услышал Лир, издевательски возразивший, что жизнь Бана стоит меньше, чем жизнь других мальчиков, поэтому Бан, естественно, и был готов к большему риску.

Бан открыл глаза и стащил другую перчатку. Его отец был слаб и никогда не защищал имя собственного сына от Лира, но король был его истинным врагом.

Не желая отступать и думая о том, как лучше всего разыграть лису в этом убогом курятнике, Бан скользнул взглядом в глубину.

– Зачем же короли Аремории и Бургуна находятся здесь?

– На мой взгляд, они соперничают за приданое Элии, – ответил Кайо, прислонившись плечом к черной каменной стене, – а не за нее саму.

Эрригал расхохотался:

– Все правильно, ведь она третья дочь.

Бан уже много чего слышал от Моримароса неделю назад, но сейчас стоял, прислонившись плечом к черной каменной стене, и во рту у него пересохло. Он не имел права выражать свой интерес к Элии.

– Все это будет завтра, – парировал Кайо. – В Полуденном дворе. Лир будет выбирать между Ареморией и Бургуном.

– Завтра, – повторил Бан слишком тихо, чтобы звучало безразлично. Отец не обратил на это внимания, изучая отряд воинов и спешащих к третьей башне дам в ярких одеждах, но Кайо услышал Бана и теперь пристально смотрел на него.

– Шесть лет прошло с тех пор, как вы ее видели? – Кайо мягко затронул щекотливую тему.

Бан кивнул.

– Пойдемте, – произнес Эрригал, снова хлопая мужчин по плечам. – Я хочу переговорить с Бракохом, чтобы увидеть зарождение альянса и узнать, будет ли он поддерживать Коннли.

Граф Дуб кивнул. Бан следил за ним и заметил неприязнь во взгляде Кайо. Интересно.

– Приведи себя в порядок и присоединяйся к нам, мой мальчик, – попросил отец Бана. – У нас есть комнаты наверху, не пропусти флаг Эрригала. Приглашаю на ужин также и тебя, если хочешь увидеть принцессу до того, как она станет женой. Он, – сказал Эрригал Кайо, – раньше бегал за Элией с круглыми глазами и полностью ей преданный. Помню, король даже называл его собачонкой Элии – не

пасным видом лисы, которым он, наверное, раньше и был! – Эрригал рассмеялся своей шутке.

– Я больше не ручной, – заметил Бан.

– Ха! Прямо как твоя мать! Звезды, я скучаю по ней!

Бан испытывал желание напомнить отцу, что его мать может быть легко найдена, но будь он проклят, если Лис Бан направит Эрригала в сторону ее теперешнего местообитания.

– Прощай, Лис Бан, – мягко сказал Кайо, словно знал о шторме, бушующем в груди Бана.

Сжимая кулак, Бан закрыл глаза и вышел. Отец действовал ему на нервы, хотел заставить умыть лицо и убрать следы сажи с волос, которые сразу бы заблестели золотом, как у Рори. Но это было не важно: король и, следовательно, Эрригал заботились только о рождении звезд и привилегиях, наступающих вместе с титулом и браком. Бан мог быть красивее, рыжее и золотистей, чем Рори, но его все равно бы презирали. Бан всегда понимал одну вещь относительно своего отца: Эрригал переходил на сторону победителя, или на самую громкую сторону, или на самую страстную сторону и редко сохранял нейтралитет. Будучи ребенком, Бан пытался подчиняться отцу и следовал за ним, чтобы встать рядом и получить одобрение. Прошло много лет, и теперь Бан и его отец стояли друг против друга в темноте, и между ними существовала порочная пропасть, называемая законностью, и ничто не могло преодолеть разрыв.

Внимание Бана привлекла фигура, находящаяся в половине ярда от него.

Это была она.

Элия Лир, тихонько скользящая по внутренней стороне навесной стены к королевской башне. На ней были тусклые регалии звездного жреца, серые, развевающиеся вокруг лодыжек юбки и потертые ботинки, облепленные грязью. Элия опустила подбородок вниз и придерживала капюшон, словно хотела избежать внимания, но тепло разлилось в его груди. Это была она.

Девушка отличалась маленьким ростом, хотя ей должно было уже исполниться двадцать лет, как и Бану. Пока он смотрел на Элию, в порыве ветра капюшон соскользнул с ее головы, и волосы распустились – в спиральных завитках, темно-коричневых и медных, блестящих, словно скрученных из металла. Элия собрала волосы рукой и натянула капюшон обратно. Даже на таком расстоянии было видно, какие у нее большие, яркие и черные глаза, будто полированные роговые бусины.

Бан знал, что стоит, как тупица или бесполезная скульптура, и когда девушка взглянула в его сторону, ее взгляд прошел над ним и остановился на башне. Не больше, чем он ожидал, хотя девушка и подросла, став еще красивее, но Лис Бан знал – теперь он тверже и острее, чем озорной ребенок, каким он когда-то был. Она никогда раньше не видела Лиса Бана с мечом или с такими короткими волосами, смазанными маслом, с несколькими крошечными косичками. Почему она должна помнить незаконнорожденного сына Эрригала и удостоить его взгляда?

Впрочем, Бан был здесь по другому поводу.

Он стиснул зубы и отвернулся.

Элия

Для самой молодой принцессы не составило труда проделать путь под сводами железных ворот и через грязную внутреннюю палату, полную людей, занимающихся своими делами. Ее голова нырнула, скрывая лицо и волосы под неокрашенную серую шерсть накидки, надетой на непримечательное серое платье звездной жрицы. Элия оставила без внимания новое строительство на северной стене и пыталась избежать встречи с горничными и слугами, которых она знала, чтобы те ее не остановили. Поскольку высокие стены блокировали свежий воздух с океана, а людей было вдвое больше, чем обычно, благодаря королям Бургуна и Аримории, внутри пахло, и помещение было переполнено.

Она видела их знамена с дороги, расположенной на высоком побережье. Элия, Аифа и три воина из Дондубхана подошли ближе. Боясь повстречать любого другого короля, прежде чем девушка увидится с отцом, Элия покинула Аифу, а воины, чтобы пробраться в одиночку в крепость, замаскировались в одежду жрецов. Девушка не смогла избежать встречи со слугами у ворот. Они торжественно кивнули Элии, когда та велела им хранить ее секрет.

Узкие проходы внутренней крепости были выстроены из грубых черных глыб несколько поколений назад. Проходы из соображений безопасности были узкими, и не хватало окон, в основном были щели. Золотистое сено покрывало каменный пол семейного зала, более пыльный, чем обычно. Элия поднялась по винтовой лестнице на первую башню. Капюшон полностью спал с ее локонов. Она прошла мимо слуг, лениво развалившихся около защитного отверстия. Они делили между собой мясной пирог. Один даже успел запятнать соусом звезду на своей синей накидке. Охранники заметили ее взгляд, полный осуждения, и начали бормотать быстрые извинения, но Элия не стала их упрекать или радовать фактом, что это она, а не ее сестры застали их в расслабленном состоянии. Коридор возле палаты отца расширился, и резкий океанский бриз протолкнулся через арочные окна, настолько широкие, что можно было высунуть лицо наружу. Несколько собак валялись в углу, от них воняло грязью и мясом. Они завиляли хвостами, когда Элия проходила мимо.

Девушка нахмурилась: она уделила состоянию крепости больше внимания, пр

сто оказавшись внутри. Ее отец всю жизнь содержал дом в чистоте. Вонючие собаки были заперты в питомниках, рядом с козьими загонами, а слуги ели в специальном помещении на восточной окраине двора. Девушка сопротивлялась искушению свернуть в гостевую башню или в большой зал, чтобы убедиться, что они до сих пор презентабельны для приезжих королей. Ее народ заслужил иметь ухоженную и яркую Летнюю резиденцию.

Взволнованная, Элия с неохотой потерла тонкие подошвы своих ботинок о каменный пол, отпихивая в сторону семена и грязь. Впереди, у покоев ее отца, находились еще двое слуг, стоявшие, по крайней мере, прямо. Их бороды были заплетены, а пояса отполированы. Девушка подошла к ним с поднятым подбородком и узнала только одного из них.

– Себан, отец подходил за мной?

– Да, леди Элия, – ответил старший слуга, хотя и сомневался в своем ответе. – Готовлюсь к его следующей аудиенции, но, уверен, вы также будете желанной гостьей.

Вместо того чтобы спросить мужчину еще, девушка толкнула дверь и сразу прошла в комнату.

Элию приветствовал резкий и густой аромат благовоний, знакомый запах звездных башен, здесь было очень дымно. Помахав рукой перед своим лицом, Элия стала разглядывать комнату отца: жарко горел очаг, спирали благовоний источали дым, заполнивший помещение, но спасаться бегством по дымоходу еще было рано. Ковры, сложенные толстыми тюками, валялись на полу. Пространство было усыпано подушками вместе с угольными палочками и звездными диаграммами. Элия пробралась через них к арке, которая вела в спальню Лира.

Король Иннис Лир стоял перед высоким окном, там не чувствовались благовония, а горничная зашивала манжету на его вытянутой руке. Темно-синяя мантия спала с костлявых плеч короля Иннис Лира, тяжелый подол из бархата и черного меха удерживал ее складками. Лир пробормотал что-то, словно продекламировал звездные знаки в форме детского стихотворения, которому давным-давно учил Элию. Принцесса рядом с ним не произнесла ни слова, не перебивала короля, чтобы не напугать служанку с иголкой или вызвать недовольство Лира – он тогда не позволил бы девушке закончить работу.

Эту комнату Элия знала уже хуже, хотя и помнила ее в то время, когда здесь жила ее мать – высокую дубовую кровать рядом с тремя высокими узкими окнами с видом на отвесную скалу, разбивающую океан ближе к северу. Хороший антураж для первого звездного вечера; Лир всегда предпочитал стоять там после того, как умерла королева, смотреть и ждать появления звезд. Ковры сочетали оранжевый и синий цвета, и даже был один невероятно богатый, черный, из Третьего королевства. Красители импортировали с большими затратами и к удовольствию королевы, и хотя большая часть ковров была изношена, Лир отказался от новых. Настенные гобелены были выполнены в стиле Иннис Лира – с пятнистыми звездами, деревьями и лебедями. Стол Лира не использовался и стоял придвинутым к дальней каменной стене, он был покрыт письмами и писчей утварью. Оттуда занавешенная дверь вела к тайнику, где находились три лестницы, висящие над скалами.

– Вы скоро закончите? – король прервался на полпути своей поэмы, вспыхнув и морща длинный нос.

– Да, сэр, – ответила девушка, стараясь завязать нитку как можно быстрее.

Элия улыбнулась и шагнула вперед под раздраженный вопрос отца: «Что теперь?» и к радости швеи.

– Здравствуйте, отец.

– Элия!

Лоб короля, покрытый старческими пятнами, всегда был мрачным и нахмуренным, а тоска нарисовала темные линии вокруг тонкого рта и удлиняла его и так длинное, прямоугольное лицо. Теперь же Лир улыбнулся так ярко, что на мгновение проступила его былая красота. Мужчина протянул большие белые руки, полностью накрывая маленькие и коричневые руки дочери, и Элия обняла отца, опустила голову на его плечо. Элиа почувствовала ребра Лира сквозь слои его одежды, и хотя отец всегда отличался худощавым телосложением, сейчас он был слишком худым. Девушка на мгновение с жалостью уткнулась носом в его ключицу. Ее отец был старым, вот и все.

Мужчина погладил волосы Элии:

– Пахнешь, как твоя мать.

– Она пользовалась тем же маслом, – ответила Элия, оттягивая начало разговора. Принцесса подняла голову. Волосы Лира были убраны в гриву коричневого и серебристого цвета. Несколько полос чего-то, напоминающего бороду, было на лице, хотя он и брился всю свою жизнь.

– Себан на входе сказал, ты готовишься к встрече? Должна ли я причесать твои волосы?

Король произнес:

– Ты та, кто нуждается в уходе, если ты присоединишься ко мне на этой встрече с ухаживающими королями.

Элиа поморщилась:

– Они должны встретиться со мной обычной.

– Если кто-то из них решит, что ты – обычная, я сброшу его со скалы! – Лир поцеловал лоб дочери и отпустил ее.

– Расскажи о своей учебе, моя звезда, пока эта девушка… – Король осмотрел комнату, но девушка, которая зашивала его манжету, исчезла. – Звезды и…

Тихо смеясь, Элия взяла короля за руку и села на стул с простой, крепкой спинкой.

– Я рада посетить тебя, отец.

– Мой верный Калпурлагх, – прои

нес мужчина, вздыхая, в то как время Элия взяла роговой гребень с узкого стола у стены, покрытого разными побрякушками: расческами и кольцами, разбитой медной цепью, крошечными кристаллами, выстроенными как созвездия, лентами, пуговицами, капюшоном без петель, пристегивающимся к его тунике.

Элия поведала отцу историю, случившуюся в ее путешествии на юг: о ее пари с наставницей Данной, победе, перевороте, в результате которого большинство слуг в Дондубхане встали на ее сторону, несмотря на сравнительную неопытность Элии. Лир ударил по колену, обрадовался, и все еще ярко-голубые глаза его закрылись, когда Элия убрала его густые волосы со лба. Дочь заплела волосы отца в одну косу и скрутила в узел, закрепив их тем же роговым гребнем. Несколько колец на столе будут прекрасно смотреться на его пальцах, особенно сапфиры, и девушка положила их себе в ладонь.

– Твоя очередь, – сказал мужчина, обмениваясь с дочерью местами. – У меня есть идея, Калпурлагх.

Элия покорно сидела, сложив руки на коленях.

– Мы оставим тебя одетой в обычное платье звездной жрицы и придем на эту встречу с Ареморией и Бургуном. Увидят ли они свою принцессу или только слугу небес?

Лир широко и заразительно улыбнулся, но Элия не выразила энтузиазма:

– К чему эти игры, отец? Они могут оскорбиться. – Принцесса вспомнила последние из полученных ею писем и теперь задалась вопросом: «Способен ли Улло разглядеть ее в простом платье без украшений, и честен ли Моримарос из Аремории, когда сказал, что хочет прочесть звезды?»

– Что должно произойти потом? – Лир поднял колючие брови. – Отступление? Если король может так легко отказаться от тебя, то сейчас самое время узнать об этом. Короли не будут нападать на нас, поскольку не захотят рисковать торговлей с Третьим королевством и доступом к нашим рубинам, золоту и железу.

Поистине Иннис Лир был богат ресурсами и минералами, и его расположение помещало их между морской торговлей и Ареморией, хотя Аремория всегда могла вести сухопутную торговлю с огромными пустынными королевствами на юге и востоке. Впрочем, Аремория рисковала вести любую торговлю, которую они устанавливали с Третьим королевством, если они использовали Лира, свергая линию Далат, которая также была линией императрицы. Бургун также не смог бы победить Лира. Альянсы имели гораздо большее значение для их маленького государства, но Элия не собиралась выходить замуж ни за одного из королей и думала, что сможет жить так и дальше.

– Очень хорошо, отец, – произнесла Элия, и улыбка Лира превратилась в зловещую стариковскую ухмылку. Со стоном он опустился на колени, под низкий дубовый каркас кровати. Прежде чем девушка смогла предложить отцу помощь, он разразился триумфальным возгласом и вытащил маленький глиняный горшок.

– Масло? Должно быть, оно прогоркло, – отстранилась Элия.

Ее отец встал, потом покачал головой и протянул горшок.

– Открой его.

Оранжевая глазурь и черный ободок свидетельствовали, что горшок принадлежал Третьему королевству, он был слишком мал, и его нелегко было держать в руках. Девушка открыла крышку с воском, оставшимся от старой печати. Тяжелый аромат бергамота и апельсинов вызвал слезы в ее глазах. Элия привыкла к этому запаху, поскольку ее дядя, граф Дуб, приобрел большие объемы в торгах от ее имени, так же, как многие годы приобретал их от имени Далат. Это, несомненно, был горшок, к которому прикасалась и которым восхищалась ее мать. Ее нежные руки ласкали эту ровную глазурь, обхватывали основание так же мягко, как сейчас это делала Элия.

Внутри свернулась тонкая серебряная сеточка нежного плетения, усыпанная крошечными бриллиантами – нет, просто кристаллами с острова, но в ладони Элии они блестели, как осколки упавших звезд.

– Отец, – прошептала девушка, вспоминая волосы Далат, плотно собранные в толстый пучок от уха до уха вдоль ее затылка, усеянный такими же крошечными сверкающими огоньками.

– Этого хватит для короны, моя маленькая, моя любимая. – Лир был совсем слаб, но Элия пребывала в таком ошеломлении, любуясь элегантным серебром, что даже не смогла вовремя заметить, что отцу нужно помочь подняться. Король чуть отодвинулся назад и положил руки на плечи дочери.

– Я помню, как это делается, хотя прошло так много… долгих лет.

Элия закрыла глаза, сложив руки на животе. Когда сестры увидят дар отца, то взбесятся и потребуют вещь, принадлежавшую их матери, и для себя. Гэла – поскольку чувствовала, что заслужила все украшения Далат. Из сестер она находилась ближе всех к матери, как старшая и потенциальная королева. Риган – потому что ей нравилось отказывать Элии в мелочах, и средняя сестра была готова всегда поддерживать старшую сестру в ее претензиях.

Несомненно, Лир спрятал это в крошечной глиняной банке, чтобы сохранить его для себя. Теперь король поместил его там, где хотел, – на голове любимой дочери. Все вещи должны находиться на соответствующих местах, как написал он в своем письме. Беспокойство скользнуло по сердцу Элии, но медленные, умиротворенные руки Лира ус

окоили ее. Отец скрутил волосы девушки в длинный смешной валик, и ее плечи ослабли. Историю, которую рассказывал Лир, Элия уже раньше слышала: один раз Далат согласилась позволить мужу заплести ей волосы. Через несколько часов Лир создал на ее голове такой беспорядок, что Далат разрыдалась.

– Конечно, я был расстроен, – рассказывал Лир, как всегда, – но не так, как твоя мать. Когда родилась Гэла, мы учились вместе, но она отказывалась сидеть на месте, а потом с волосами Риган стало легче. К тому времени, когда родилась ты, я был почти экспертом по всем этим вопросам. Даже Сатири так сказал.

Элия, как всегда, хотела спросить отца: если он был экспертом, то почему никогда не учил этому Аифу или Элию, заставил всех слуг Далат уехать и позволил волосам Элии летом высохнуть, подобно дроку?

Девушка знала ответ, хотя отец никогда бы с этим не согласился. Ему было бы слишком горько признавать такие вещи, но Элия знала, что иногда прошлое в интерпретации Лира соединяло правду и приятную ложь. Пока его истории никому не вредили, принцесса не могла заставить себя бросить им вызов, особенно когда эти россказни касались Далат.

– Здесь, – сказал король, лаская шею Элии и сжимая ее плечи.

Элиа подняла руки, чтобы внимательно изучить серебро и кристаллы в своих волосах; Лир аккуратно уложил их, словно паутину звезд, прикрепил с помощью нескольких крошечных булавок. Просто и элегантно. Звездная корона для благословенной звездной принцессы.

Аифа

Иногда Аифа Торнхилл думала, что ей не так уж трудно выдержать Иннис Лира, но когда такие сомнения терзали Аифу, она вспоминала, как мать звала ее, и собиралась с духом.

Мой маленький грибочек.

Грибы, по общему представлению, красивые и упругие, но они появлялись по ночам, их целовали сладкие уста земных святых, которые возвращались на остров только для тайных танцев. Ее матери нравилось шептать, когда Аифа забиралась к ней в постель, сморщив нос и умоляя дать новое прозвище. Грибы рождаются из сырой земли, питаются звездным светом вместо солнечного. Они и звезды, и корни. Они не одиноки. Ты когда-нибудь натыкалась на один гриб? Мой маленький грибочек никогда не бывает один.

Аифа скучала по матери.

По крайней мере, Элис была жива, правда, спрятана глубоко в Белом лесу. Женщина три лета назад выступала против Лира, называя его глупым и опасным, безумным в своем горе и старости. Только любовь короля к Дураку спасла Элис, дав ей возможность сбежать, и звездное пророчество, гласившее, что святость Белого леса должна быть сохранена от воинов короля. Там теперь пряталось сердце Элис. Ведьма Брона и мать Аифы находились в лесу, в безопасности, но мать не могла уйти оттуда, потому что ее тут же бы поймали и заключили в тюрьму или, что еще хуже, навсегда изгнали с острова.

Так начались тайные встречи Аифы с ведьмой: передача писем к ее матери.

Это было хорошо, что Элия оставила свою спутницу, чтобы прокрасться в одиночку в Летнюю резиденцию, предоставив Аифе, никем не увиденной, возможность находиться, где она пожелает.

Город Сантон представлял собой скопление каменных коттеджей, расположенных на территории городской площади, находящихся в окружении полей и пастбищных лугов. Они располагались в форме капли дождя вдоль низких, наклонных болот. Кончик указывал на стоячие камни, расположенные на самом северном утесе с видом на мыс Летней резиденции, изгибавшийся к Королевской дороге, которая протянулась вдоль всего южного побережья к порту Комлак и замку Эрригал на дальневосточной окраине острова. Аифа шагала по дороге под палящим солнцем, размахивая корзинкой и напевая одну из наиболее смешных песен своего отца о королях и улитках. Она перепрыгивала через грязные борозды. Сельчане со своих дворов улыбались молодой женщине. В основном это были женщины, развешивающие белье и шитье при ярком дневном свете. Дети бегали туда-сюда, гоняясь за козами и цыплятами. Все напоминало деревню, в которой родилась Аифа, вплоть до колодца с крышкой на городской площади, к которому она и направилась. Воспоминания Аифы о Первом дне благословения у святого колодца Торнхилла были достаточно тусклые. Исполнилось двенадцать лет с тех пор, как она участвовала в этом событии, и почти десять с тех пор, как закрыли все колодцы по Иннис Лиру, но Аифа еще помнила сырой каменистый запах мха и родниковой воды и дрожь, когда звездный жрец окроплял ее лицо. Однажды Аифа чихнула во время этой церемонии – ее мать нахмурилась, а отец… засмеялся. Крышка колодца Сантона была обыкновенным старым вагонным колесом, покрытым известью. Колодец промывали и выкладывали небольшими серыми речными камнями по спирали. Все было так замечательно и просто, что набожные люди, несомненно, считали подобное символом пути вниз и вниз к воде, словно они все еще могли дотронуться до нее. Аифа присела на южный край, где и начиналась спираль. В тени крышки должна была находиться коробка, прикрепленная к подножию колодца, но лишь маленькая ящерица кинулась к молодой женщине. Аифа, рассерженная стояла рядом

с колодцем. Она думала, что можно раз или два объехать город и вернуться завтра в надежде, что Брона все-таки придет.

– Аифа.

Это была ведьма, ее глубокий голос ласкал и смеялся.

– Ах! – чуть не задохнулась Аифа, улыбнувшись и закружившись. – Я даже соскучиться не успела.

Две женщины обнялись.

Белая ведьма из Белого леса перед расставанием передала Аифе небольшой закупоренный пузырек. Брона была мощной женщиной с сильными руками и красивым загаром на лице; свободные черные завитки были завязаны под ярко-красным капюшоном, совпадавшим по цвету с краской на ее губах, таких же толстых, как бедра ведьмы.

Засунув флакон в карман юбки, Аифа произнесла:

– Принцесса находится внутри крепости. Я хотела, чтобы вы увиделись. Она больше не говорит ни о тебе, ни о своей матери, и ни о чем другом, за исключением звезд. Я не слышала в течение двух лет, чтобы она шепталась с цветами или ветром, Брона.

Ведьма опечалилась и посмотрела в сторону Летней резиденции:

– Не забудь налить ей прямо в рот воду корней.

– Я подмешиваю ее ей в вино, а иногда – и в завтрак. Разве она не обратит на это внимание?

Брона пожала плечами:

– Скорее всего. Она отказывается признавать очевидные вещи по многим и многим причинам.

– Боится?

– Без сомнения.

– Я ей скажу.

– А если скажешь, какой будет ее реакция?

Аифа представила себе лицо Элии: ее яркие черные глаза. «Ты должна слушать остров», – могла бы сказать она, и осторожные глаза принцессы опустились или поднялись бы к небу или к горизонту, и принцесса могла сделать один из тех длинных, глубоких вдохов, которыми подавляла песню в своем сердце. Однако потом Элия могла, мило и грустно улыбнувшись, перейти к другой теме, другому вопросу, словно Аифа вообще ничего не говорила.

Ведьма коснулась пальцев Аифы и произнесла:

– Она спросит тебя, когда она… будет готова. Уверена, что принцесса знает о твоих ответах?

– Иногда я злюсь и напоминаю ей о себе таким образом, – поджала губы Аифа.

– Она этого не одобряет.

Брона подняла брови.

– Она боится, – поправила себя Аифа, едва шепча.

– Хорошо, грибочек, – ведьма улыбнулась, кинув взгляд на молодую женщину. – С Элис все нормально. Она выращивает длинную лозу сладкого гороха с очаровательными фиолетовыми цветами и любит хихикать над голубыми птицами.

– Отец хочет видеть ее.

– Тогда пусть приходит повидаться с ней. Никто ему не препятствует.

После паузы на лицах обеих женщин появилась гримаса любопытства. Нужно было предотвратить визит королевского Дурака в Хартфар. Ведьма вздохнула:

– Слушай-ка, Аифа, вскоре он ее увидит. Все, кто был разделен, вскоре вернутся в центр.

Губы Аифы задрожали от удивления, поскольку, хотя тон ведьмы и не изменился, слова все равно несли в себе магическую силу.

– Таково звездное пророчество?

– Я не читаю по звездам, – с деликатным отвращением ответила Брона. – Речь идет всего лишь о сплетнях деревьев.

Ведьма повернула голову на восток, а потом развернулась в этом направлении и всем телом. Она смотрела на восходящую сушу, словно могла заглянуть за ее пределы, в океан и даже дальше, в Ареморию.

– Даже?.. – прошептала Аифа.

– Да.

От волнения Аифа выпрямилась и стала переминаться на месте. Это порадовало бы принцессу, освободив ее от боязни снова взлететь и сгореть.

– Она так обрадуется!

– Нет, – возразила Брона, хватаясь за запястье Аифы. – Не обрадуется, но выживет.

Гэла

Жители Иннис Лира считали, что правление последней королевы было предсказано звездами и закончилось из-за них же.

Когда умерли отец и брат Лира, он был мужчиной среднего возраста, слишком старым, чтобы планировать править, слишком старым, чтобы бросить его призвание жреца и годы, проведенные в святилище звездных башен. Итак, первым приказом нового короля было начать искать ему невесту. Лиру нужны были и королева, и наследники, чтобы его род в дальнейшем выжил. Звездные чтецы острова объединились и получили единственное пророчество, касающееся их нового короля: первая женщина, ступившая на причал порта Комлак на рассвете третьей темной луны после самой длинной ночи и будет королевой. Она подарит королю сильных детей и будет справедливо править вместе с ним. Затем женщина умрет в шестнадцатую годовщину со дня рождения ее первой дочери.

Лира подготовили к этому событию, и он был готов поприветствовать свою будущую жену. Он прождал всю ночь под третьей темной луной, несмотря на ледяной ветер, подувший в этом году так рано. Когда лучи солнца прорвались сквозь тонкие облака, к порту подошел корабль. Многочисленные гребцы ослабли от управления им. Это был торговый корабль из Третьего королевства, с другого континента, где внутреннее море и великая река встретились в заливе из песка и камня. Первыми появились темноволосый капитан и пять темнокожих воинов. Они были королевской гвардией, защищающей внучку императрицы, путешествующую на север в поисках приключений. Лир поприветствовал путников, предложив принцессе выступить с речью. Девушка спуст

лась, она была словно скользящая ночь, чернокожая и облаченная в яркие одежды из шерсти и шелка, защищающие ее от влияния холодного океана. Стеклянные бусинки, блестящие на ее черных волосах, напоминали лед, слезы или даже звезды.

Лир женился на этой девушке, хотя она была более чем в два раза его моложе. Она его очень любила.

Жена Лира умерла на рассвете в день шестнадцатилетнего юбилея своей первой дочери, двенадцать лет назад.

Боль от этого трагического события была такой же яркой для Гэлы, как и утренний восход солнца.

Всякий раз, находясь в Летней резиденции, Гэла совершала своеобразное паломничество, спускаясь в пещеры, расположенные ниже скал, под крепостью. Далат добиралась сюда вместе с дочерью хотя бы раз в год в течение всего детства Гэлы. На первых порах их посещали только Далат и Гэла, потом, когда подросла Риган, уже втроем, и… в последние несколько лет за ними даже наблюдала малышка Элия. Они спускались дальше, на юго-восток, где скалы уже становились пляжем, а с отвесного берега был более легкий и безопасный доступ к волнам, в сопровождении специального эскорта – вооруженных наемников на лодках. Они гребли по скалистому побережью сюда, в пещеры. Гэла вспомнила – когда ей было всего одиннадцать, а Элии вообще три года, старшая сестра прижимала младшую к груди, пока Далат держала девятилетнюю Риган за руку. Элия подрагивала у нее на руках, взволнованно и радостно напевая детскую песенку и сжимая воротник туники Гэлы и одну из ее косичек.

Далат подтаскивала лодку как можно дальше от воды на пляж, улыбалась, как маленькая девочка, и бросалась с дочерями в самую большую пещеру. Далат смеялась, когда брызги соленой воды попадали на ее щеки, а затем, когда они оказывались в глубине пещеры, преклоняла колени перед мокрым камнем, не обращая внимания на водоросли и морскую воду, пачкающие ее юбку. «Сюда, Гэла, – звала женщина, похлопывая по земле рядом с собой, – а ты, Риган, сюда. Дайте мне мою крошку на колени». Когда все они располагались на земле, Далат учила девочек молитве на языке Третьего королевства. Это был многослойный, сложный язык, наполненный трехзначными смыслами в зависимости от формы обращения, и Гэла всегда слышала прежде всего не молитву, а песню. Она хмурилась и упорно старалась запомнить молитву после всего лишь одной декламации. Риган повторяла последнее слово каждой фразы, будто взвешивая ритм. Элия болтала со своей матерью, не произнося ничего осмысленного, но именно такой язык казался для всех них наиболее естественным.

Сегодня прилив закончился, и Гэла была уже настолько сильна, что ей не нужно было подниматься с пляжа или брать с собой слуг. Изумрудная трава, прикрывающая утесы, согнулась под ветром с моря, и Гэла безошибочно обнаружила полоску породы, вырубленную под углом.

Гэла сняла все доспехи и украшения, надела скромные коричневые брюки и солдатскую льняную рубашку, завязала ее вокруг талии узлом и надела мягкие кожаные туфли. Молодая женщина осторожно прошла первую часть пути, смотря вперед, наклоняясь и одной рукой держась за крутые скалы, чтобы не потерять равновесия. Когда Гэла спустилась вниз, она про себя пробормотала молитву матери. Гэла не верила в бога Далат, однако это было единственное соприкосновение с языком, который она когда-то помнила, но перестала на нем говорить через три дня после смерти матери.

Королева умерла.

Солнце освещало воду, мигающую в глазах Гэлы. Она развернулась спиной к морю, расположив ступни так, чтобы не поскользнуться, и захватила выступ сильными руками. Ветер прижал Гэлу к скале, дергая за рубашку. Молодая женщина посмотрела вниз, на большой скалистый серо-черный обрыв, в сторону чистой зеленой воды и катящихся белых барашков. У нее захватило дух, и она улыбнулась. Камень под подушечками пальцев был шероховатым, обдирал ладони; на колени сильно давило, молодая женщина спускалась вниз до тех пор, пока не перепрыгнула несколько футов, чтобы очутиться на гладком песчаном берегу.

Гэла сделала глубокий вздох, словно пронзая легкие соленым ветром, ее плечи поднялись. Она вызвала шторм, будто была океанской святой.

Прогуливаясь по пляжу, Гэла посмотрела в устье пещеры: наклонный овал, расширяющийся у основания и в два раза выше, чем она сама. В разгар прилива океан поглотил весь пляж, и только крошечные лодки смогли туда вплыть, хотя существовала опасность попасть в ловушку. Пещера, в которую забралась Гэла, находилась прямо под Летней резиденцией, но, к сожалению, из-за высокой влажности там было невозможно хранить имущество замка, и иногда там появлялись контрабандисты. Гэла взглянула на утес, в сторону черных стен замка. Она подумала – может, стоило установить лестницу или какую-нибудь лестничную систему, и задалась вопросом, можно ли превратить пещеру в холодное помещение, если установить высокие полки для хранения воды. Подобное казалось слишком сложноосуществимым на практике.

Гэла добралась до входа в пещеру и замерла. Одну руку она поднесла ко рту, на обветренных губах появилась горькая усмешка. В

течение последних пяти лет Гэла приходила сюда одна, с тех пор как Риган вышла замуж. Элию уже не ждали в пещерах, с того самого времени, когда она выбрала Лира, а не своих сестер, черт ее побери. Сегодня Гэла предпочла бы снова видеть Риган рядом с собой, но ее сестра неожиданно уехала с Коннли, даже после их вызова.

В эти два дня Гэла сама оценивала состояние королевства за спиной у своего отца, первый раз встречалась с могущественными графами Гленнадоером, Росруа и Эрригалом и обсуждала налог на ремонт разрушавшейся прибрежной дороги, на случай, если бы Лир отказался от денег из казначейства. Ремонт был необходим, учитывая сильнейшую эрозию, до наступления зимних штормов. Они с Астором были в шоке, когда ознакомились с учетными записями Лира за последние три года, и требовали, чтобы управляющие короля устранили беспорядок. Графы обещали выписать свои же активы и таким образом ликвидировать путаницу. Когда Гэла займет престол, она направит ресурсы именно туда, куда хотела: на торговлю и на постоянную мощную армию. Ее бабушка была императрицей, и Гэла превратила бы Иннис Лир в драгоценный камень, достойный самого бережного отношения. К тому времени, когда она умрет, эта земля больше не будет гнилью, прилипшей к морю и полной лесами с загадочными призраками и скрытыми деревнями с суеверными людьми. Кайо рассказал Гэле, что звездные пророчества Лира считались хитрыми и детскими глупостями в Третьем королевстве, где изучение звезд было наукой. Даже в Аремории король создавал великие школы, а его отец отворачивал свой народ от магии. Король Иннис Лира в этом смысле был отсталым.

Гэла переменила бы и это. Ее запомнят не как дочь, пророчеством уничтожившую родную мать, а как правительницу, спасшую Иннис Лир от продажных суеверий и грязной работы с червями.

Молодая женщина вошла в пещеру. Пол был песчаный. Сапоги Гэлы промокли в лужах, и исчезло скудное солнечное тепло. Слои горной породы, скользкие от водорослей и чередующиеся с бледно-зелеными наслоениями, изгибались. Соленый, влажный запах камней заполнил нос Гэлы, и она даже ощутила вкус темной земли на своем языке. Воздух просачивался через нее. Капли милым перезвоном звучали, как эхо, еще дальше, куда она уже не могла направить свой взгляд.

Происходящее напоминало стояние в застывший момент дождя, освежающего, прохладного бриза и капель воды, почти не касающихся ее. Мать Гэлы говорила, что в пустыне ничего подобного не было. Стоять здесь и дышать – значит делиться дыханием Бога, которое и обнаружила когда-то Далат, покинув родной дом.

Гэла часто мечтала посетить Третье королевство, но именно Иннис Лир был местом ее рождения. В доме Далат Гэле может быть позволено управлять городом или служить в армии и дойти до звания генерала. Однако только здесь она может править всем. Если бы у Гэлы был свой бог, им был бы этот остров. Она дала бы ему свое имя. Оно, великое и сильное, направило бы слова и дух вместо нее в пустыню.

– Я так близко, мама.

Голос молодой женщины оставался тихим, но Гэла и не хотела быть услышанной. Она вспоминала мать, а не призрак. Она не зажгла свечу, потому что тысячи свечей зажигались в память о Далат каждую ночь на севере. Гэла не принесла и даров: орлиные перья трогали ее сердце, но что хорошего в том, что их похоронили в этом песке или бросили в океан? Молодая женщина не отличалась сентиментальностью, и ее мать умерла, отнятая у дочери Лиром, властью его звезд. Ничто не могло вернуть Далат назад – ни родниковая вода, ни кровь, ни звездное пророчество, ни даже вера людей, подчинявшихся матери, в великого Бога.

Когда Гэла вспоминала о своей матери, она действительно разговаривала сама с собой и с островом.

– Я сделала то, чего ты бы не одобрила, – сказала Гэла, приседая. В поисках равновесия молодая женщина прислонилась спиной к скалистой стене и отдыхала, сложив руки на коленях. – Мое тело бесплодно, мой брак без любви. Когда я была маленькой, ты утопала в своем счастье, поскольку любила его, и у тебя были мы. Я помню, ты находила столько радости в самых повседневных вещах, и я до сих пор этого не понимаю. Впрочем, я сделала то, что должна была сделать, и мне не жаль, Далат. Я буду править Иннис Лиром, и дети Риган станут моими наследниками.

Гэла представляла лицо матери, Далат внешне сильно напоминала свою дочь, и Гэла представляла, скорее, саму себя, это было лучшее, что могла сделать дочь через столько лет. Кайо принес из пустыни маленький бюст Далат в детском возрасте; оранжевое глиняное лицо пятнадцатилетней девочки очень напоминало лицо Элии: круглое, милое и улыбающееся. Гэла отвергла этот бюст.

«Мама, – произнесла Гэла, – я по тебе скучаю. Я была тебе желанна, несмотря ни на что, а ему – нет. Ты взрастила во мне амбиции управлять этим островом. Ты учила меня, вдохновила найти собственный путь к силе, поскольку наши предки были королевами и императрицами. Он делал вид, что я ничтожество, терпел меня, несмотря на пророчество, поскольку любил тебя. Когда же родилась Элия, ее звезды были совершенны,

Лир мог назвать Элию наследницей, будь она мальчиком. Если бы я не вышла замуж за Астора и не превратилась в опасного человека, он мог и сейчас пойти на это. К счастью для всех нас, Элия не амбициозна, иначе мне пришлось бы ее убить. Он и его звезды могут вынудить совершить подобный шаг». Гэла закрыла глаза. Рев океана снаружи совпал с шумом ее крови. Иногда молодая женщина думала, что люди придумали звездные пророчества, чтобы приносить пользу исключительно себе.

– Я не понимаю, как ты могла его любить, мама. Он использовал тебя и меня для выяснения правдивости звезд, и я никогда не позволю повториться такой манипуляции. Мое королевство не будет таким же, как у тебя, и я не позволю ни одному из них заманить себя в ловушку, подобную той, в какую когда-то попала ты.

Гэла плюнула на землю, оставив там часть себя, своего тела и воду для песка, приливов и Иннис Лира.

Марс

Моримарос, король Аремории, был раздосадован.

Он был направлен на улицу, в почти пустой сад вместе с личной охраной из пяти лучших воинов, чтобы дожидаться второй встречи с королем. Марс предполагал, это означало непосредственную аудиенцию, интимный разговор о его супружеских перспективах, но вместо этого так долго ждал, что тень от каменного стола в центре двора сместилась на ладонь. Стены дворцового двора были высокими, обветшалыми и расписанными серыми деревьями, звездными контурами и изящными летящими лебедями. Сейчас это искусство исчезало и нуждалось в обновлении. Сосновые ветви и приторно пахнущая лаванда замусорили землю. Глубокие деревянные ящики стояли во всех четырех углах, они были покрыты изумрудным мхом и ползучими розовыми лозами, цветущими кроваво-красным и сливочно-оранжевым.

Тяжелая и одновременно прекрасная атмосфера, что-то определенно значащая для Марса, словно в воздухе образовались невидимые трещины и розы ждали его внимания.

Марс не любил бездельничать, поэтому погрузился в фантазии. Он удивлялся, что Лис до сих пор не пришел.

«У меня есть для тебя игра, – сказал Марс в тот день, когда он получил приглашение во двор Зенита. – Ты знал ее – Элию Лир»? Лис солгал, когда со скрытой горечью, трепеща, ответил: «Едва ли, сэр».

Лис долгие годы со страстью и успешно служил Марсу, открывая секреты, какие ни один другой шпион даже и не думал отыскать, сползая в крепости и вражеские лагеря, словно он мог быть невидимым или столь же быстрым, как ветер, с которым Лис разговаривал. Тем не менее всегда скрытый гнев Марса слишком легко мог вырваться и выступить против Иннис Лира. До сих пор Марсу удавалось сдерживать его. Вещи, которые легко создаются, как правило, так же легко уничтожить.

Однако пришло время, и Марс был здесь с одной целью: Иннис Лир, и у него было несколько путей, чтобы заявить о себе. Лис был одним из них. Принцесса была другим.

Ждать в этом прекрасном, но пустом дворе было тяжело.

Взгляд короля остановился на каменном столе в центре. Стол был размером с человека в поперечнике и круглый, напоминал твердый черный камень, из которого был сделан весь замок. Марс вспомнил каменные круги, окружавшие этот остров, или древние дольмены, найденные в менее цивилизованных районах Аремории. Остатки древнейших культов земли и корней.

Марс, стоявший неподвижно все это время у одной из стен, внезапно подошел к столу и присел. Мужчина положил руку на шероховатый край и заглянул под него.

Широкая ножка стола напоминала обрубок гриба, построенного из маленьких черных камней, скрепленных раствором. Король почувствовал запах влажного мха и, несмотря на тени, которые постоянно должны были цепляться за эту нижнюю часть, он увидел блестящие струи воды, сочащиеся сквозь раствор. Столешница была установлена на ножку, но не оштукатурена, словно тяжелая, но ненадежная крышка.

Когда-то это был колодец.

Вдыхая воздух, король Аремории понял – он не только удивлен, а скорее даже шокирован, как человек, который сталкивается с отчаянной ересью.

Вцепившись в край стола, Марс осторожно встал и окинул взглядом двор с розами. Виноградники в каждом углу и отсутствие потолка уже намекали: этот двор был часовней.

В Аремории люди издавна поклонялись земле, создавая храмы в речных пещерах и вокруг природных источников. По мере развития страны люди строили церкви и соборы из земли, дерева и камня, всегда с центральным колодцем, погружавшимся глубоко в сердце мира. Переходы к жизни и смерти. Когда же распространилось поклонение звездам, Аремория полностью вышла из пещер и снесла крыши своим церквям, обратившись к колодцам и звездному свету.

Марс вспомнил, что нечто подобное происходило и в Иннис Лире. Звездчатые башни поднимались высоко, но в Дондубхане, где он был гостем одиннадцать лет назад, черное озеро Таринниш называли колодцем Лира. Марс знал от Лиса, что Белый лес был полон родников и колодцев, а колдовство Лиса пришло из воды корней и от червей.

Однако этот колодец, в самом сердце Летней резиденции Иннис Лира, был закрыт.

Марс, потрясенный, мог только догадываться почему. Он не бы

религиозен, он не доверял пророчествам и магии.

И все же.

Вчера Лир, скромный, одетый в простую одежду, сам поприветствовал Марса у Летней резиденции напротив сухопутного моста, где ожидал его. Его халат и волосы не были завязаны, он был без впечатляющего бронированного облачения, которое нес на себе сам Марс. Марс полагал, что Лир хотел оказать прием, который бы не вызвал у короля соседнего государства сильного волнения, и надеялся на дружеское отношение короля Иннис Лира и его младшей дочери, словно они уже были семьей. Прошел ужин, и приехал Улло Бургунский, и Марс скрипнул зубами, сохраняя невозмутимое выражение лица. Лир вел себя неформально и с Улло, не отдавая явного предпочтения ни одному из королей. Хотя Марс понимал, почему Лир развлекал Улло из Бургуна – он очередной поклонник его дочери, но, тем не менее, Лир ставил его наравне с шутом. Либо король явно склонялся к большему союзу с Ареморией, либо он не был настоящим государственным деятелем. Марс пытался выставить Улло дураком. В ответ Улло заигрывал в каждом разговоре, заставляя своего соперника думать, что Элия вовсе не придет, чтобы обратить внимание на этого глупого и льстивого короля. Лир то ли не протестовал против дурного вкуса Улло, то ли его не замечал. Потом Лир стал что-то объяснять Марсу, словно они никогда раньше не встречались, хотя это и правда – предыдущая встреча была недолгой и более десяти лет назад.

Прошлой ночью это просто раздражало Марса, теперь же это его тревожило.

Был ли король Иннис Лира капризным или, быть может, он впал в старческое безумие? Что-то разладилось на острове. Король-гость чувствовал это и без разговоров, которые мог подслушать. Ослабленный священный колодец был тому доказательством. По отчетам, король Иннис Лира закрыл колодцы, но в Аремории они переселили людей от священных колодцев и пещер уже поколение назад. В целях улучшения, усиления страны.

Разница, как размышлял Марс, в том, что у Лира нет ничего на замену веры в воду корней в сердцах и умах его народа. Возникали разлад и волнение. Когда Марс вернулся домой после долгого отсутствия, он считал крепкую веру народа Лира весьма любопытной, но отец Марса развеял благоговение сына. «Это место с призраками, Моримарос, – сказал он, – и тебе не стоит восхищаться тем, кто наделил его подобной силой. Здесь, в Аремории, мы дали людям нечто гораздо большее, чем призраки, звезды и деревья, в которые можно верить: мы дали им самих себя. Поэтому если ты когда-нибудь возглавишь этот остров, будешь им править по твоему праву рождения, тебе нужно будет замечать легковерие и признавать, что суеверие – лишь инструмент, а никак не гарантия. Магия ненадежна. Для королей важна только верность».

Мягкий ветерок поцеловал Марса в щеку и обратил его внимание на открытые арочные ворота розового двора, по которому шел Улло Бургунский. В этот теплый день король все равно носил тяжелый мех, словно в дополнение своей шевелюре и и густой бороде. Обе эти характерные черты внешности должны были сделать его более привлекательным и зрелым. Марс неожиданно пожалел, что не смог противостоять Улло прямо на поле боя в прошлом месяце, не потребовал за него выкуп, а держал короля запертым в Львином дворце далеко от Иннис Лира.

Бургун поболтал с королевским Дураком, чье имя Марс никогда не знал. Дурак носил смешные лампасы и игрушечный меч в ножнах на спине. Его волосы были окрашены в неестественно рыжий цвет, а нижняя губа и уголки глаз были накрашены. Дурак хлопал в ладоши и экстравагантно наклонялся к Марсу:

– Ваше светлое величество, мы пришли развлечь вас, пока не появится король.

Марс кивал, не желая общаться с ним просто как с Дураком, а затем обратился к королю Бургуна:

– Улло.

Не приди к Улло приглашение от Лира, Бургун бы уже был присоединен к Аремории и введен в иной круг политических интриг.

– Моримарос, – ответил с пресной улыбкой властелин Бургуна. Позади него стояли десять мужчин с бордовыми регалиями Бургуна, обтянутыми мехом и тщательно продуманной золотой вышивкой. Они носили длинные ножи, но у этих воинов не было никаких кольчуг, доспехов или мечей. Не из соображений вежливости, как уверенно считал Марс, а исходя из веры, что пышный наряд впечатляет больше, чем военное соперничество.

Дурак, как капризный ребенок, занял единственное место во дворе, которое не было скамейкой. Он положил руки и спросил:

– Здесь неподалеку есть вино, молодцы, хотите песню?

Не давая Улло ответить, Марс произнес:

– Мне хотелось бы услышать историю этого стола.

Улло засмеялся, однако улыбка Дурака стала загадочной. Он произнес:

– Лишь стол, великий король, и… могила.

– Могила? – отшатнулся Улло.

Почти закатив глаза, Марс отказался комментировать услышанное. Глупец еще не понял, что Дурак говорит только загадками.

– Для кого? – спросил Марс. Он сложил руки на груди, расправил плечи и, к своей радости, стал выше Улло Бургунского.

– Или для чего? – спросил Дурак.

Марс кивнул. Он все понял: речь шла о влиянии господства звезд. Мо

ила для воды корней.

– Все так серьезно, – заявил Улло, похлопав рукой по черному каменному столу. Он носил кольца на всех пальцах, кроме одного, и у него были бледные руки. – Мы же на празднике! Мы собрались здесь поздравить одного из нас.

Марс не принял этого словесного броска, который был слаб, чтобы зацепить его.

Дурак начал петь, и Марс подумывал уже уйти. Наверняка не стоит еще раз встречаться с королем Иннис Лира, если здесь будет и Улло. Возможно, ухаживание за дочерью короля было ошибкой. Существовали другие пути вернуть остров, иные способы повысить уровень морской торговли. Однако отец Марса настаивал – одна из дочерей Лира должна стать следующей королевой Аремории. Ею могла стать первая или вторая дочь, а потом, при помощи брака, Марс мог бы соединить остров с Ареморией. Теперь же, когда мужчина наконец-то был готов жениться, единственной незамужней дочерью осталась звездная жрица, вероятно, слишком зацикленная на отце.

Марс вспоминал о принцессе Элии как о тихой девушке, держащей руку отца так, словно ничто другое не связывало ее с этим миром. Можно ли сильно измениться за одиннадцать лет? Элия отвечала на его письма просто и кратко. Ее ответы содержали размышления о наступающих сезонах и несколько маленьких пророчеств для Марса. Бан описывал ему молодую девушку с яркой индивидуальностью, любопытную и невероятно красивую. Подобная личность отсутствовала в их переписке, хотя, когда Марс просматривал письма во время перехода через океан, то нашел в письмах Элии некие намеки на юмор, какие молодой человек прежде не замечал, но могло быть так, что он выдает желаемое за действительное. Марс вынужден был бездельничать на корабле, ограниченный серым морем и неясной дорогой впереди. Слишком много вариантов при недостатке информации.

Марс напоминал себе, что надо быть терпеливым. В самом худшем случае его просто взбесит Улло, а молодая Элия Лир скоро окажется в Летней резиденции. Одному из его людей Марс поручил немедленно предупредить, когда приедет свита принцессы. Именно Элия была нужна ему для победы, а вовсе не ее отец, тем более – не Дурак или вообще кто-либо на Иннис Лире.

Он остался во Дворе роз вместе со своими людьми. Одним ухом Марс слышал болтовню Дурака и Улло, их неуместные шутки. Улло понимал нюансы только в природной сексуальности и песнях. Остальная часть сознания обратилась к будущему и разнообразным возможностям, которые он предвидел и которые зависели от того, что именно произойдет завтра на Полуденном дворе.

Марсу был обещан ответ на его ухаживания. Все ждали, что король назовет свою старшую, Гэлу, наследницей престола, возможно, даже прямо сейчас. Впрочем, могло случиться что угодно, и Марс продумывал все исходы и действия, поскольку у него был и основной план, и пара запасных.

Таким образом, король Аремории оставался на месте, тщательно готовился к встрече, задавал себе вопросы и отвечал на них – как паук, плел стратегическую паутину.

Вошел Лир с младшей дочерью. Ее подбородок был опущен, легкая любопытная улыбка светилась на ее прекрасном лице. В руках Элии была старая книга, а в волосах – звезды.

Марс мгновенно забыл все, о чем на тот момент думал.

Элия

Элия была рада узнать, что отец ведет ее для встречи к Розовому двору. Это было одно из любимых мест девушки в Летней резиденции, даже когда закрыли колодец. Элия чувствовала себя там в безопасности. Хороший знак для события, которое должно произойти совсем скоро. Элия осторожно дышала, изображала холодность на лице, словно была звездой, а не девушкой.

Когда она вошла, то почувствовала напряженный ветер, который словно плакал без слов. Элия крепко прижала к груди большой том звездных карт, который принесла из комнаты отца, и с любопытством подняла глаза.

Каждый король, разумеется, стоял отдельно.

Ближе к востоку ждал Улло Бургунский в окружении своих слуг в ярко-красном и золотом, с драгоценными ножнами для длинных ножей, подвешенными на кожаных ремнях. Они соединились в дружную группу, и хотя несколько человек следили за ареморцами, большинство общались друг с другом и Улло. Когда вошли Лир и Элия, король засмеялся, отбросив назад голову с тяжелыми каштановыми волосами, и его белоснежные зубы засияли. Он хлопнул бледной рукой по груди бургунского лорда, стоявшего рядом. Пот блестел на висках и Улло, и этого мужчины, поскольку на обоих были бархат и украшения. Однако Улло производил более приятное впечатление, и его борода вокруг пухлого улыбающегося рта казалась мягкой.

Напротив находились шесть ареморцев. Каждый был одет в стеганый оранжевый гамбезон с наплечниками, прикрепленными к плечам красным кожаным ремешком, проходящим по диагонали груди. Стальные наплечники были круглыми, как луна, отражающими солнечный свет. Только один из ареморцев выделялся на переднем плане: он держался точно так же, как остальные воины, и его костюм ничем не отличался от одежды других людей, но у него были массивное кольцо с гранатом и жемчугом на большом пальце и корона, вытравленная на повер

ности его наплечника. Король был острижен почти наголо. Мужчина имел идеально подстриженную каштановую бороду, росшую на твердом подбородке. Длинные темные ресницы были единственным знаком мягкости короля Аремории. Он явно не испытывал симпатии к Бургуну. Король Аремории даже бросил изучающий взгляд на более расслабленного Улло.

Элия с радостью узнала мужчину во дворе. Он лежал в кресле с ногой, перекинутой через руку, в полосатом разноцветном ярком пальто. Отец Аифы, Дурак Лира. Элия улыбнулась и чуть было не сорвала церемонию, позвав его, но тут же вспомнила, что ей нужно сохранять спокойствие ради отца и самой себя. Улыбка Элии замерла.

В момент, когда вошли король и дочь, Улло стоял по стойке смирно, а Моримарос Ареморский с уважением склонил голову.

– Ваше величество Иннис Лир, – произнес бургунец, делая шаг вперед. – Какой у вас очаровательный сад – открытие на этом холодном, резком утесе. Похоже, розы – идеальный источник энергии для вашего острова, такого же прекрасного и душевного, как они.

– И запутанные, – забавляясь, добавил Лир. – И острые, и коварные.

Улло моргнул и улыбнулся, словно только так и мог прореагировать на слова правителя.

– Лир, – произнес король Аремории.

– Аремория, – ответил Лир.

Обращая на себя внимание, Улло протянул руку к Дураку.

– Ваш Дурак хорошо развлекал нас, сэр, пока мы вас ждали.

– А ты… – Дурак встал отвесить причудливый поклон, – …развлекал меня за пределами колодца, король, на грани зла, если все вещи закольцованы.

Более высокий и долговязый, чем король, он носил свои волосы короткими и колючими, окрашенными красной хной. Точками красного цвета Дурак, словно женщина, окрашивал углы глаз и нижнюю губу.

Лир с любовью обнял Дурака и заявил:

– Твой острый ум редко завершает круг, друг мой.

– Скорее, речь идет о спирали. Она начинается и заканчивается исключительно вашей способностью понимать.

Лир засмеялся так же, как и Дурак, и их головы соприкоснулись, будто Лир и Дурак были здесь одни. Элия почти поняла шутку, но и подумала, что до конца она все равно не вникнет в ее смысл.

– Вы привели с собой звездную жрицу, – сказал король Аремории.

Элия встретила его взгляд. Моримарос беспристрастно наблюдал за девушкой.

– Ах, нет, – вырвался вперед Улло Бургунский и протянул руку Элии. – Это принцесса Элия Лирская. Миледи, только тупица может перепутать вашу уникальную красоту со всеми остальными.

Губы Моримароса вытянулись в строчку, которую Элия не могла прочитать. Она дала карты одному из помощников Лира и позволила Улло взять свою руку, возразив:

– Милорд, я – звездная жрица. Это не ошибка.

Улло дотронулся губами до ее пальцев и улыбнулся:

– Я несколько ошарашен встречей с вами и прошу извинения за любые недоразумения.

Элия сжала его пальцы, и он отпустил ее. Глаза Улло внимательно и бесстыдно разглядывали шею и грудь девушки. Когда Элия чуть успокоилась, она повернулась к Моримаросу:

– Отец привел с собой звездную жрицу. Вы хотели получить анализ своей карты рождения.

– Удостоимся ли мы ваших пророчеств? – спросил Улло, и его рука зависла над сердцем.

Король Аремории лишь поднял глаза на Улло. Элия скрыла улыбку, уверенная, что чувства Моримароса по отношению к бургунцу сильнее, чем к ней. Это должно было облегчить выбор.

Лир держал одну руку на плече Дурака и махал другой:

– Вот карты. Возможно, в твоих звездах дочь найдет то, что понравится ей больше.

– Я попрошу все драгоценности небесные, чтобы ваша дочь склонилась в мою сторону, – красиво сказал Улло.

Элия хотела услышать от Моримароса: «Мне не нужно опираться на такие ходатайства», тем самым он преодолел бы наглость Улло, но король Аремории хранил молчание.

Девушка жестами показала, что карты должны быть размещены на столешнице колодца, и посмотрела на двух королей.

– Я должна для начала узнать дни вашего рождения, чтобы мы могли выбрать правильные карты.

Моримарос прервал свои размышления.

– Знаете ли вы это? – мягко спросила Элия.

– Да, леди, – мягко ответил король. – Мне не хотелось бы лишать Улло возможности быть первым.

– Забавно, – огрызнулся его соперник. – Быть может, есть какой-то знак зодиака, который сообщает, кому из нас следует отдать предпочтение.

Бросая взгляд на звездное небо, Элия сказала:

– Я боюсь, днем у звезд нет никаких знаков для нас. Они находятся за пределами наших возможностей видеть.

– Может, знак червей?

Элия резко взглянула на говорившего. Им был Моримарос.

– Ты слушаешь язык деревьев? – продолжил король Аремории.

Он держался так же холодно, но девушка тепло прореагировала на этот вопрос.

– Знаки червей! – закричал Лир, вздымая в воздух руки. – Ничего подобного в моем дворе не должно быть.

Пульс Элии подскочил, и она отбросила в сторону удовольствие от вопроса Моримароса.

– Конечно нет, отец, – успокоила его дочь.

Улло сочувственно нахмурился:

– Для нас – только чистое пророчество.

– Действительно, – сказал Лир. – Я буду звездой этого дня, и снач

ла будет чтение для Улло.

Элия с легкой неловкостью взглянула на Моримароса, желая сказать ему что-то, но, в конце концов, оба короля слишком мало для нее значили.

Улло было двадцать четыре года, он родился под Фиолетовой луной Года Прошлых Теней. Элия просматривала нужные карты, в то время как Улло склонился к ней через плечо, красиво улыбаясь уголками губ, но не настолько близко, чтобы прикоснуться или испугать ее. От Улло пахло жженым сахаром и по?том, но не очень противно.

Год Прошлых Теней имел повторяющиеся узоры на рассветных облаках, привязанных еще к прошлому году, и таким образом он получил свое название. Элия имела это в виду, старательно помечала пустую карту неба звездами с ночи рождения Улло, просчитывала все наперед, желая познать облака и знаки червей, о которых ее спрашивал Моримарос. Также существовала горстка священных костей для бросания, однако отец не позволял ни кости, ни какие-либо земные предсказания фиксировать в его записях. «В отличие от костей и земли, – говорил Лир, – звезды видят все с глобальной точки зрения и не омрачены ничем субъективным».

Звездой рождения Бургунского короля было Сердце кролика, восходящее под полумесяцем и придающее остроту щедрому духу. Возможно, острота короны, уверяла его Элия, до тех пор, пока он не позволит ей сделать его горьким.

– С такой милой леди горечь будет невозможна, – отвечал Улло.

Элия возразила, но ее отец с одобрением засмеялся, и Дурак заметил, что некоторые горько-сладкие ароматы дольше остаются в памяти.

Моримаросу Ареморскому через месяц должно было исполниться тридцать, за несколько дней до равноденствия этого года.

– В ту ночь, когда я родился, уже было равноденствие, – предположил молодой король.

– Ах! – произнес король взволнованно, что придало кислый вид улыбке Улло.

– Это полезно, – коротко сказала Элия, маркируя новые звезды и считая, как она делала для Улло. Король Аремории родился в Год Шести Птиц, в то весеннее равноденствие, за час до рассвета в Аремории, когда Лев войны увенчал собой небо. Элия посмотрела на отца, чьи глаза сузились после взгляда на карту.

– Это созвездие удерживает твою звезду, Элия, – намеренно красноречиво сказал он.

– Так и есть, мой повелитель, – согласилась девушка. – Лев войны, яростный и неизменный, как Калпурлагх, но вместо стационарной константы он вращается вокруг одной и той же небесной фигуры, либо защищающей, либо ограничивающей.

Моримарос откашлялся. Он не приблизился к Элии, а остался рядом со своими людьми, развернув плечи и сложив за собой руки.

– Разве Калпурлагх – не Глаз Льва? Прошло много лет со времени моих уроков астрономии, но я думал, они части друг друга.

– Верно, части, которые никогда не видят друг друга, – подтвердила Элия. – Они не в паре, а одна за другой. В зависимости от окружающих звезд сияет или Калпурлагх, или Лев, но никогда и то, и другое.

– Увы, – сказал Улло Бургунский.

– Однако Лев дерзок, и на рассвете он хотя и изолирован, но его окружают различные возможности.

Элия ощутила внезапное желание отложить ее чтение. Она могла представить, насколько душераздирающе оно звучало для человека, уже ставшего королем. Это не то будущее, которое ей хотелось бы избрать для себя.

Моримарос, однако, не выглядел шокированным, а, может, просто мало вникал в ее слова. Его голубые глаза оставались спокойными, он не высказывал ни разочарования, ни удовольствия, словно это все не имело ровно никакого значения.

Элия разозлилась. Похоже, она зря потратила время, пока читала Моримаросу пророчество. Было ли это единственной возможностью флирта? Он обращался к ее интересам, хотя и не разделял их?

Элия выпрямилась:

– Я устала. Моя спутница, возможно, уже прибыла. Я должна ее увидеть и отдохнуть после путешествия на север.

Моримарос немедленно поклонился, соглашаясь с девушкой.

Дурак захлопал в ладоши:

– Я хотел бы поехать с тобой к Аифе.

– Хорошо, – согласилась Элия.

Лир положил руку на плечо Улло, но сказал обоим королям:

– Вы увидите мою Элию на завтрашнем Полуденном дворе, где все, что я обещал, будет исполнено.

Король Аремории спросил:

– Надеюсь, я смогу и дальше общаться с вами, Лир?

Элия подумала, целуя отцовскую щеку, что Моримарос пришел к ее отцу, а не к ней. Очевидно, он жаждал альянса и приданого, а не саму Элию.

Улло предложил ей свою руку, и она взяла ее, благодарная этому королю хотя бы уже за то, что он потрудился отплатить за ее личное внимание, пусть даже и слишком долго смотрел на ее шею, запястья и линию от груди до талии. Завтра она избавится от обоих.

Король Бургуна проводил девушку со двора, Дурак последовал за ними. Когда они появились во внутренней части двора, Элия пошла под углом в сторону семейного хранилища.

– Спасибо, – сказала она.

– Надеюсь, мы сможем продолжить наши смотрины даже после завтрашнего дня.

– Мне понравились ваши письма, – произнесла Элия, вспоминая советы Аифы.

Подойдя к ней ближе, Улло сказал:

– Я бы предпочел ваше положительное мнен

е о себе мнению вашего отца. Да, король Аремории, возможно, великий командир, но я действую от имени своего сердца, стремясь делать только то, что нужно моему народу. Я думаю так, красавица.

Несмотря на не слишком приятное прикосновение бедра Улло к ее бедру, Элия оценила его честность.

– Я не отдам предпочтения Аремории перед Бургуном, основываясь на этих звездах.

Улыбка Улло стала сияющей.

Лицо Дурака появилось между их лицами. Он безумно улыбался и скалил зубы:

– Я родился под улыбающейся луной, понимаешь?

– Да, – засмеялся Улло, имитируя очарование от слов Дурака.

Король понял намек и отступил от Элии и поклонился ей:

– До завтрашнего дня, принцесса.

Когда король Бургуна и его свита прошли мимо нее, неторопливо шагая к гостевой башне, Элия удивилась мудрости или глупости разместить обоих королей в одном месте, ведь они воевали два лета подряд. Было ли это осознанным решением отца или просто шуткой? Или предложение звезд?

– Я думаю, из тебя выйдет отличная королева, – произнес Дурак, дотрагиваясь до волос Элии. Она подозревала, что он нашел один из кристаллов, прикрепленных к серебряной нити. Девушка повернула голову. Глаза Дурака напоминали глаза Аифы, пусть белые веки и опускались с возрастом все сильнее, несмотря на то, что Дурак был почти на двадцать лет моложе Лира. Его дыхание пахло пряным мясом, а волосы – свежей хной.

Элия положила пальцы на его нижнюю губу, окрашенную в красный. Она не хотела быть королевой и не чувствовала себя подходящей для этой миссии:

– Молчи, а то звезды услышат.

– Небесный свод не внемлет дуракам, – заявил тот и начал танцевать.

Пять лет назад, Астора

Звездная часовня Асторы была окружена горами, образованными из тяжелого известняка и гипса, окрашенного поколениями в золотые хлопья и индиго и делающего первую комнату похожей на небесную усыпальницу. Риган Лир прошла через нее, безразличная к общественному святилищу. Головы повернулись, так как звезда поцеловала священников и молящиеся увидели среднюю королевскую дочь, двигающуюся плавно и мягко, как галера в спокойной воде. Риган не была в этой часовне со времени свадьбы старшей сестры с ее герцогом два года назад, но ее сразу узнали. В отличие от воинственной Гэлы, которая большую часть дня носила доспехи и мужскую одежду, Риган была женственной и элегантной, и именно это приятно удивило обитателей часовни. Подол платья Риган из множества слоев, объемный и бледный, как небо на рассвете, стелился за ней идеальным полукругом. Тонкие серебряные цепочки были вплетены в кудри принцессы, закольцованы под подбородком и заколоты изящными брошами на висках. Корона из дождя.

И самое поразительное – принцесса улыбалась.

Сегодня был первый день с момента смерти ее матери, когда Риган почувствовала себя по-настоящему счастливой.

Она дошла до арочного проема, ведущего к Часовне центра, и открыла его. Лестница была узкой и холодной, и тут же молодая женщина оказалась атакованной влажным воздухом, шедшим сверху. Риган попала в старейшее помещение церкви, высеченное высоко в горах задолго до герцогств, когда остров приветил людей в своем кровоточащем сердце.

Риган не освещала свечами небольшие складские ниши. Она неуклонно поднималась, находясь в фиолетовой тьме. Туфельки на тонкой подошве постукивали о камень, создавая эхо, похожее на мягкое предупреждение. Риган остановилась, чтобы сбросить их наверху лестницы, и дальше пошла босиком. Сам проход был недлинным, но сужался в центре, прежде чем снова расшириться, как родовой канал. Как только Риган представила это, на ее лице появилась сияющая улыбка.

Сам центр был всего лишь каменным прямоугольником, вырезанным в горе и с резным выступом вдоль стен – для сидения. Вход, через который пришла Риган, выходил через двадцать футов и через две узкие каменные колонны прямо наружу, в темную долину внизу. Город Астора наполняло теплое сияние, и за ним находились слегка приподнятые бархатные холмы перед простирающимся пурпурным небом.

На крыше была высечена шестиконечная звезда, позволявшая лунному и звездному свету тускло светить внутрь. Это было неподходящее время дня или ночи для выполнения функций на вершине самой длинной ночной луны.

Риган прошла прямо под нижний просвет, где шиферный пол треснул от старости, и преклонила колени рядом с единственным украшением этого места: каменным водоемом, вырезанным рядом с глубоким узким колодцем. Колодец был накрыт деревянной крышкой, Риган оттолкнула ее. Она опустила пальцы в застоявшуюся воду, нарушая скучное отражение ночного неба, и прикоснулась влажным благословением к щекам, губам, а потом и к белью над своим животом. Рука Риган осталась там, защищая единственную звезду, о которой заботилась принцесса: новый укол света в глубине ее тела.

Риган склонила голову, улыбка продолжала играть на ее губах, и молодая женщина подумала о своей жизни – динамичной, опасной, искрящейся. Дыхание Риган было то слабым и продолжительным, то глубоким и насыщенным. Совсем не то ощущение, к како

у привыкла Риган с ее резкими, яростными амбициями. Принцесса крайне редко чувствовала покой в своем сердце. Удовольствие, однако, являлось вещью, о которой она только недавно узнала, и Риган с радостью поняла, к чему именно это состояние может привести.

Звезды становились ярче, как она и ждала, небо окрашивалось, пока не стало чернее черного.

Риган снова представила себе: рот ее сестры, неожиданно открывшийся от удивления; их объятия; напряженный, грубый спор, за которым последует обновленная преданность друг к другу. Весьма захватывающе – предвидеть особое, уникальное удовольствие от общения с Гэлой, бытия в самом свирепом, великом столпе ее сердца.

Конечно, Риган услышала приближение сестры.

Шум и брюзжание, странный и приятный металлический звон – почти песня.

Риган распрямила плечи, встала в позу раскаяния.

Гэла ворвалась в комнату сзади нее с тихим проклятием.

– Сестра, – жестко сказала Гэла. Не из-за гнева или раздражения, а для себя. Гэла использовала слова и движения, будто это доспехи или боевые молоты. Риган предпочитала, чтобы ее собственные шипы были маленькими, точными и утонченными, хотя и не менее смертоносными.

Откинувшись на пятки, Риган запела на языке деревьев.

«Сестра», – единственное из множества слов, какое разобрала Гэла.

Гэла Астор вышла из тени, приблизилась к Риган и упала на колени. Она была одета в кожу и шерсть, с пустыми ножнами и в юбке-кольчуге. Волосы, зачесанные назад, напоминали корни дуба, лоб открыт. Гэла была красива, и Риган всегда думала про себя: кусочек луны, величественный и опасный.

– Он должен быть наполнен, – сказала Гэла, показывая на старый колодец. – Почему ты захотела встретиться здесь? Спустя столько месяцев.

Риган терпеливо ждала, когда Гэла закончит.

Глаза Гэлы блуждали по лицу и телу сестры и остановились на руке сестры, все еще находящейся на ее животе.

– Да, – прошептала Гэла и улыбнулась.

Риган схватила руку Гэлы и прижала ее к своему животу, соединяя их руки.

– Будущая королева.

– Или король, – ответила Гэла, положа руку на юбку Риган и приблизя сестру к себе. Обе встали. Много лет это было частью их плана: Гэла на троне Иннис Лира с детьми Риган в качестве ее наследников. Гэле было шестнадцать, когда она тайно поклялась сестре, что ни один ребенок не будет в ее чреве и она позаботится об этом. «Мы будем королем и королевой Лир, – пообещала сильная Гэла своей четырнадцатилетней сестре. – Мужья и соперники не важны. Будем ты и я, наши тела и наша кровь». Риган поцеловала сестру в щеку и уверила ее, что так и будет.

Сейчас Риган снова целовала Гэлу. Она была готова к следующему этапу.

Женщина-воительница взяла Риган за плечи и спросила:

– Как долго придется ждать?

– Я убедилась только пять дней назад, это должно случиться в первые недели весны. Ты первая, кто об этом узнал.

– Ты должна как можно скорее выйти замуж.

– Мы скажем, что уже сбежали, и все в это поверят.

Брови Гэлы приподнялись.

– Аккуратная и бесстрастная Риган Лир? Я сомневаюсь.

– Послушай меня, сестра, – губы Риган сложились в скрытную улыбку, – они поверят в эту историю. Мы с моим возлюбленнным вынуждены скрывать свою страсть от короля.

– Так кто же отец? – прорычала Гэла.

От этого вопроса глаза Риган вспыхнули как бриллианты: осколки коричневого, охряного и синего, как у их отца, яростно перемешанные, с расстояния казались нежно-карего цвета. И лишь немногие знали, о сходстве глаз отца и дочери.

– Лир разозлится, Гэла, – прошептала молодая женщина с ликованием и жесткостью. – Как и Астор. Это и худшее, и лучшее, что я могла сделать.

К Гэле быстро пришло понимание:

– О, Риган, моя дорогая, конечно же, нет.

– Коннли, Коннли, Коннли, – произнесла Риган, каждый раз с новой интонацией. Сначала непринужденно, затем злобно, словно она могла почувствовать Коннли на вкус.

Гэла вскочила на ноги:

– Его дед презирал нашу мать! Его мать годами пыталась выйти замуж за нашего отца! Ты хочешь дать Коннли возможность претендовать на корону?

– Только его детям, – Риган тоже встала. – И нож в сердце нашего отца.

– Этот твой поступок разделит нас, тем более, мой муж и твой любовник, то есть твой будущий муж, – главные соперники.

– Все уже сделано.

– Ты должна была обсудить свое решение со мной!

– Ты же не спрашивала моего совета, когда выбрала Астора!

– Ах, но ведь Астор-то был очевидным, единственным выбором! Он жесток, и по мнению отца и других людей во дворе, заслуживает короны. Ты ждала другого – род Лира падет из-за его признанной силы и его проклятых звезд. Я выбрала именно Астора, поскольку он сможет сыграть свою роль в моей игре. Он думает получить от меня корону. Коннли на этом явно не успокоится. Он боится тебя? Я не поверю, если ты это подтвердишь.

Риган прикоснулась языком к нижней губе:

– Он не боится ни меня, ни его. Однако я притягиваю Коннли. Он не чувствует ко мне страха, жалости или грусти, которыми движима ты.

– Конечно, ты не о любви сейчас говоришь, – усмехн

лась Гэла. – Любовь – не сила.

– И даже между нами?

Гэла хмыкнула:

– Между нами не любовь, а единство. Мы находимся за пределами любви!

– Действительно? – поинтересовалась Риган, прикоснувшись к мочке уха своей сестры и чуть-чуть за нее потянув.

Риган знала – у Гэлы в груди было железное сердце, и она лишь слегка заботилась о том, чего не ощущала всем своим нутром. Хуже было другое: Гэла выражала чувства, которые не были такими уж мерзкими, но не позволялись великим воинам и королям – она презирала все, что казалось женским, поскольку пренебрегала собственным чревом. Риган не знала, родилась ли Гэла именно такой или научилась этому у отца, его звезд, или изменилась из-за смерти Далат. Риган точно знала – ее сестра имела звезды завоевателей в небе, а такие люди не могли любить полноценно. Гэла думала, что до нее просто не доходит любовь, в то время как Риган ощущала себя состоящей целиком из любви. Ужасной, разрушительной, ненасытной любви.

– Итак, – тяжело вздохнула Гэла и положила руки на бедра Риган. – Это дитя двух королевских родов.

– Трех, сестра. Лир, Коннли и Третье королевство.

– Дедушка Коннли сказал, что, когда Далат была здесь, это было пятном в крови острова.

– Мой Коннли этим гордился, – произнесла Риган.

– Коннли, Коннли. – Гэла сузила карие глаза. – Пусть ты и спала с ним, родишь его ребенка, но не называешь его по имени, которое дала ему родная мать?

Риган не опускала ресницы, раздосадованная тем, как в этот момент было трудно выдержать взгляд сестры. Союз с Коннли вогнал бы клин между сестрами. К сожалению, Гэла была права, но молодая женщина все равно протестовала:

– Коннли сам по себе, так же как и его земля, титул и его свирепая корона, сестра. Коннли – это пики и скалы, стремительные воды и болота восточного побережья. – Голос Риган вновь стал глуше – воспоминания о коже и стонах успокоили ее. – Коннли гораздо больше, чем просто личность.

Ошарашенная Гэла вздохнула:

– Ты говорила о любви, но вот это и есть твоя любовь. Ты его любишь.

Риган даже вздрогнула. Сердце заныло и застучало быстрее.

– Риган.

– Гэла, – вздохнула Риган. – Разве ты не видишь, что это лучший вариант?! Кто может быть лучшим отцом твоего наследника, чем наименее любимый герцог нашего отца, тот, кто точно никогда не примет его сторону? Лиру придется это проглотить, поскольку здесь… Послушай-ка, звезды Коннли предсказывают именно такое развитие событий! Я видела его карту рождения и несгибаемые деревья. Остальная часть острова обрадуется столь явному благоразумию. Все лучше, чем решение выдать меня замуж за Моримароса из Аремории! Даже ты понимаешь, что это глупость. Коннли уже наш. Он целиком и полностью укоренился в Иннис Лире, рожден из наших штормовых волн и укоренился в железе. Знаешь, Гэла, его земля дикая и крепкая; колодцы намного лучше, чем тот, что перед нами. Они глубокие, богатые и полноводные. Они не отступились от корней, как приказал отец. Понимаешь меня? Мы с тобой объединимся и приведем двух величайших герцогов в род Лира, сквозь твою законную корону и моего растущего ребенка. Мы сделаем этот остров нашим, не связанным с глупой преданностью небесам нашего отца и его бессердечными намерениями.

– Возможно, – задумчиво произнесла Гэла. Гэла, которая предпочитала куда более прямые ответы. Еще в семнадцатилетнем возрасте она заключила с Астором прямую военную сделку, требуя для себя военную подготовку. В девятнадцать лет она замышляла отравить своего родного отца, и только Риган убедила сестру в глупости ее намерений, ведь какой смысл королю умирать до того, как он или остров благословит наследование Гэлы. – Люби его или притворяйся, и пусть его престол будет знатным и сильным – мы будем укреплять для себя остальную часть острова, пока не будем готовы к действиям, и ничто не сможет помешать нам.

– Я обещала тебе много лет назад, – успокоила ее Риган. – Я обещала тебе, что буду его гибелью. Помнишь звезду, под которой я родилась?

– Нет.

Риган стерпела это горькое слово.

– Нет. Я родилась под пустым небом, черным куском, который наш отец не мог заставить себя полюбить. Ты родилась под Звездой супружества с Троном на вершине. Двойные звезды, которые, как утверждал отец, отрицали друг друга за то, что были переплетены в паутину той ночью, у высоких облаков. Однако мы-то знаем: моя звезда уже была с тобой. Трон и Супружество, ты и я. Отец никогда этого не поймет, а мы знаем. Мы знаем, Гэла.

Она схватилась за свой живот и крошечную звездочку, которую еще не чувствовала, но которая уже зажглась в сердце. Риган уничтожила бы мир ради этой единственной звезды, беспомощной и искрящейся. Принцесса скажет Коннли, что беременна, и если он поколеблется хоть момент, не важно, как страстно и славно было, то Риган исключит Коннли из своей жизни. Риган внимательно посмотрела на Гэлу, желая получить ее согласие.

Конечно. Конечно, Гэла согласилась с Риган. Гэла обернулась, обмакнула руку в колодец и плеснула святой водой на шею Риган.

С небом и спящим го

одом Астора в качестве свидетелей сестры дали новые обещания друг другу, и все они были направлены против отца и навстречу будущему Иннис Лира.

Риган

Риган знала, что когда сестра находилась в Летней резиденции, она не делила покои с герцогом Астором, а занимала комнаты, в которых жила в детстве, когда этот замок был для Гэлы любимым за близость к скалистым утесам и пещерам – их очень любила мать.

Сразу после прибытия в крепость, Риган оставила Коннли ужинать, а сама подошла к дверям комнаты Гэлы и мягко постучала:

– Это я, сестра.

Дверь открылась. В темноте стояла Гэла, царственная и высокая, в темной красной мантии с застежкой на поясе и с густыми темными волосами, раскиданными по плечам. Риган проскользнула внутрь и снова толкнула дверь, закрывая ее, затем обняла за шею Гэлу и прижалась щекой к ее щеке. Гэла поцеловала Риган в висок и обхватила руками лицо сестры.

– Твои глаза покраснели.

Риган, которая только что избавилась от плаща и грязных походных сапог, оттолкнула сестру и вытерла руки о переднюю часть своего лифа, словно ее ладони были грязными.

– Нет! – воскликнула Гэла и смахнула глиняный кувшин с вином с ближнего стола. Он грохнул об пол, и вино брызнуло, оставляя пятна на деревянных половицах. В ручьях и красноватых лужицах, в осколках кувшина Риган словно увидела вспышки коричневой плоти – разбитые части ее самой. Молодая женщина сжала пальцы в кулак, оставляя ногтями синяки на ладонях. Боль облегчила ее состояние.

– Почему? – спросила Гэла низким и угрожающим тоном. Она прислонилась к столу, схватившись за край.

– Я не знаю, Гэла! – закричала Риган.

– Это Коннли?

– Нет.

Старшая сестра, не моргая, взглядом, полным ярости, смотрела на среднюю.

Риган не хотела выдавать свой испуг, и холодно и неподвижно посмотрела на Гэлу.

Тишина повисла между ними.

В тот момент, когда гнев в глазах Гэлы сменился печалью, Риган заговорила снова:

– Я обращалась в начале лета к Броне Хартфар и сделала все, что могла, но есть…

Гэла шагнула к Риган и крепко-крепко обняла сестру.

Старшая сестра плакала до изнеможения и была готова едва ли не упасть на пол, но ее сестра держалась прямо – башня, мощный дуб, настоящий корень сердца Риган.

– Я не сдамся, – произнесла Риган, прислонившись щекой к плечу Гэлы. Та глубоко вздохнула, словно захлебнувшись знакомым запахом железа, глины и вечной зелени, окутавшим Гэлу. В маленьком круглом очаге потрескивало. Этот очаг был в стене, разделявшей комнаты, в которых жили в детстве Риган и Гэла. Одна – полная оружия и доспехов, кусков стали и мягкой, ароматизированной глины, которой Гэла умащивала свои волосы при дворе. Другая – практически пустая, где Риган собралась спать со своим мужем. Там все еще стоял сундук с детскими платьями, куклами и рецептом с травяными секретами, который она сохранила для своих дочерей. Как оказалось, зря.

– Подсаживайся к огню, – произнесла Гэла, даже с некоторой нежностью.

Риган сняла туфли, подняла шерстяное одеяло, накинула его себе на плечи и опустилась в низкое кресло.

– Я хочу разобраться в себе, сестра. Мне надо выяснить причину моих… трудностей. Там должна быть какая-то магия, достаточно грубая и сильная, которая говорит с моим телом и требует разговора с моим чревом.

Гэла упала в кресло напротив Риган.

– Если нет, то мы должны подумать об Элии, – горько заметила старшая сестра. – Короли, ухаживающие за ней, хотели бы представить Элию своему народу, но, возможно, наша младшая сестра хотела бы выйти замуж за этого смелого мальчика, Эрригала.

– За Рори, – сказала Риган. – Это был бы мощный синтез: ее кровь и его магия железа, хотя у самого мальчика мало силы или он ее не развивает из-за его матери.

– Я не могу объединиться с Элией, – вдруг яростно запротестовала Гэла, разрушая свое же собственное предложение. – Наша младшая сестра слишком похожа на Лира. Она всегда на его стороне. Хотела бы она сама получить корону, а не делать своих детей моими наследниками? Или же она будет вдалбливать им в голову звездную чепуху? Вдруг такая болтовня сделает ее детей слабыми? В конце концов, она бросила твою работу с червями. Есть ли в ней хоть что-то от Далат, есть ли тяга к приключениям и завоеваниям?

– А как же мой Коннли? Должны ли дети Элии унаследовать твою корону?

Гэла фыркнула:

– Меня не волнуют перспективы Коннли.

Риган прикусила язык, выражение ее лица было холодным и равнодушным. Таков был ритуал, и Риган больше не спорила о Коннли с сестрой. Будущее Коннли представлялось только в связи с Риган. Она сказала:

– Элия никогда не сможет претендовать на корону. Она слишком глубоко спряталась в звездные башни, словно звездная тень и послушник нашего отца. Некоторые полюбят ее за это, однако против нас не пойдут. Коннли может мгновенно ее уничтожить, если Элия предъявит претензии на трон, и не поможет никакой Эрригал.

– Как, впрочем, и Астор.

– Тогда давай поедим, Гэла, и попробуем все уладить.

Подойдя к двери, Гэла открыла ее, но вместо служанк

на пороге стояла Элия.

Младшая сестра замерзла, испугалась и уже готова была постучать. Элия была в серой одежде звездной жрицы, но ее волосы были убраны и украшены сетью кристаллов.

При виде драгоценностей их матери Гэла яростно вспыхнула. Это отразилось в ее поджатых губах. Элия в ужасе прижала руки к волосам. Она сказала:

– Отец надел их сегодня днем перед тем, как я пошла на встречу с королями.

Между ними воцарилась тишина. Челюсти Гэлы двигались: молодая женщина пыталась побороть бешенство. Сидевшая Риган встала и присоединилась к Гэле. Средняя сестра не так ненавидела младшую сестру, как старшая. Скорее, она жалела Элию.

– Ты выбираешь себе короля? – холодно спросила Элию Риган, словно ей было все равно.

Элия покачала головой:

– Я всего лишь пришла узнать, поела ли ты.

– Мы только собираемся, – сказала Гэла и подошла ближе к младшей сестре, не давая той уйти.

Риган иногда думала о своей покойной матери и о том, как та хотела объединения трех своих дочерей. Однако она помнила, что именно Элия отказалась верить в связь между пророчествами Лира и смертью Далат. Элия предала свою мать и сестер, и все же осмелилась приехать и носить звездные украшения Далат. Кроме того, у Риган болел низ живота, ее суставы пульсировали, и молодая женщина никак не могла позволить наивной Элии увидеть эту слабость.

Младшая сестра нахмурилась. Она ожидала именно такого ответа, даже если бы надеялась на лучшее.

– Я… – медленно начала Элия. – Я лучше пойду. Увидимся утром. Мне хочется…

Девушка решительно подняла черные глаза, напоминая в этот момент свою мать.

– Мне хочется, – продолжила она, – чтобы став королевой, Гэла, ты позволила бы мне заботиться о нем.

Гэла резко выдохнула:

– Если о нем вообще надо заботиться.

Элия кивнула, взглянула на Риган с долей непозволительного сочувствия и ушла.

Через минуту Гэла позвала служанку: она должна была убрать разбитый кувшин, принести им еще вина и подать ужин. Обе ждали в тишине, пока служанка мыла пол. Каждая сестра держала глиняный бокал, полный вина.

Риган вздохнула:

– Может, она права, Гэла, и наш отец назначит тебя своей наследницей уже завтра? Это то, о чем говорил твой призыв?

Гэла выпила и посмотрела на огонь. Ее розовый язык поймал капельку вина в уголке рта.

– Мы сделаем все для этого. Не важно, что Лир сказал, что распределит всех своих дочерей по местам.

– Что бы отец ни придумывал, мы будем держаться вместе и победим.

Они подняли бокалы.

Элия

Элия опаздывала на ужин.

Большой зал Летней резиденции был встроен в заднюю часть крепости так, чтобы ничего, кроме неба, скал и моря, не было видно в высокие, узкие окна, находящиеся за троном. На низком потолке были подвешены темно-синие флаги с вышитыми серебряными звездами в форме созвездий Лебедей – герба Лира. Земляные полы были покрыты камышом и коврами, добавляя тепла и комфорта, поскольку ветер там дул большую часть года, даже летом. Длинные столы шли в два ряда от королевского стола на запад, скамьи были заполнены графами и их слугами, а также компаньонами, навещающими королей и всеми местными семьями. Маленькая боковая дверь к северу от трона, спрятанная за шерстяным гобеленом рябинового дерева, вела через узкий коридор к караулу и дальше – к королевской башне, так что королю и его семье не было нужды путешествовать из их комнат во двор. Все остальные должны были пройти сквозь тяжелые двойные двери далеко от трона. Через эту маленькую боковую дверь в одиночестве и прошла Элия.

Принцесса никак не могла появиться без сопровождения. Ей не хватало спутницы или эскорта, сестры чурались Элии, а Лир наотрез отказался покинуть покои, оказавшись в ловушке своей звездной одержимости, которой он не хотел делиться с младшей дочерью. Когда-то Лир любил развлечения и обожал шум, сопровождавший праздники. Элия в этом не сомневалась, хотя с возрастом ее воспоминания становились все скучнее. Когда она была очень маленькой, то в восторге садилась на отцовские колени и слушала его песни и стихи, ела мясо из рук отца. Лир любил расставлять сливками и фруктовым сиропом точки на лице младшей дочери, будто созвездия, иногда осмеливаясь делать то же самое с женой Далат.

Элия притормозила в арке дверного проема. Девушка медленно дышала, изгоняя воспоминания из-за ответственности представлять свою семью.

Она с трудом верила, что Лир бросил ее сегодня вечером, когда короли, которых он сам же и пригласил, ожидали, что их накормят и развлекут. Этот отцовский поступок говорил о переменах в характере Лира, о его самых капризных звездах, выигрывающих в любой бушующей битве в голове короля.

Еду уже подали, чему Элия была очень рада. Не было никакой нужды сию минуту объявлять свое решение или выставлять себя в центр внимания. Девушка уставилась на людей – они смеялись и вели пустые разговоры. Мужчины и женщины умело передвигались по кухне с кувшинами вина и тушеным мясом. Короли Аремории и Бургуна сидели за высоким столом с Коннли и Астором в его конце. Предс

авитель Аремории говорил спокойно, в отличие от неистово хохочущего Астора, в то время как король Бургуна и Коннли, казалось, скрипели зубами, скрывая негодование за улыбками. Элия не была уверена, что ненависть Коннли к бургунскому правителю первоначально расположила ее к нему.

От девушки требовалось пройти прямо за высокий стол, и она напомнила себе об этом. Элия обязана быть спокойной и вежливой, возможно, должна рассказать историю своего пари с Данной или же спросить о семьях королей-соперников. Естественно, в ответ на это, скорее всего, возникнут вопросы о ее сестрах и отце. Нет, Элия не могла выводить незнакомых ей мужчин на такую опасную территорию. Как только она сделала шаг, любимый голос позвал принцессу:

– Скворушка!

Элия протянула руки, чтобы обнять сводного брата своей матери. Граф Дуб всегда добавлял яркости в ее жизнь. После смерти Далат такое редко случалось. Кайо не мог произвести сильное впечатление историями о Третьем королевстве, с торговыми караванами и флотилиями, пустынями и внутриматериковыми морями, этого почти никто из Иннис Лира не мог даже представить. Мужчина решил отправляться на запад каждые два-три года, заключая торговые соглашения для Лира и взращивая, таким образом, его богатство, но основную часть времени жил здесь, на острове, чему его любимая сестра была очень рада. Он никогда не брал с собой жену, а вместо этого, как двоюродный брат, очень много общался с семьей Лира. Кайо, пожалуй, был единственной персоной на всем белом свете, которым восхищались все три сестры: Гэла – за его приключения, Риган – за проницательность, а Элия – за то, что он возвращался домой.

– Дядя, – произнесла Элия осторожно. Как всегда при выражении эмоций на публике, она не торопилась.

– Элия, – сказал граф Дуб, откинувшись на спинку стула. Его серые глаза наполнились радостью. Граф понизил голос и, наклонившись, нежно прикоснулся своим лбом ко лбу девушки:

– Ты как?

– Если честно, нервничаю, – ответила Элия, вдыхая морской запах графа Дуба.

– Я бы тоже нервничал на твоем месте. Кто-то из женихов тебе интересен?

– Никто, – прошептала принцесса.

– Тогда король Аремории, – произнес Кайо.

– Бургунец больше мной интересовался, – пробормотала Элия. – Он ухаживал за мной и дарил подарки.

– Ты себе такого мужа хочешь? Из серии тех, что просто покупает тебя?

Девушка повернулась и встретила его взгляд, после чего задумчиво ответила:

– Совсем не знаю Ареморию.

– У него лучше репутация.

– Какая же? – поинтересовалась принцесса тихо.

Кайо усмехнулся и протянул ей руку. Элия взяла ее, и вдвоем они подошли к высокому столу. Элия представила дядю и королю Аремории, и королю Бургуна. Граф Дуб начал непринужденно рассказывать историю о том, как он проходил через юг Аремории по пути домой из Третьего королевства.

Элия могла немного расслабиться. Потягивая терпкое вино, она взяла мясо и печеные фрукты с блюда. Слушая разговоры окружающих мужчин, она улыбалась и иногда вставляла пару слов. Но ее взгляд споткнулся о выстроившихся перед ней людей, которые лишь казались радостными.

Графы Эрригал, Гленнадоер, Бракох сидели вместе, причем последние два были со своими женами, и младший сын Бракоха потягивал напиток. Кто-то знакомый мелькнул и снова скрылся за спиной Эрригала, до того как девушка смогла его узнать.

Может, виной тому был напиток, но Элия почувствовала – сейчас этот пузырь дружелюбия лопнет и зальет кровью весь остров. Или, может, она сама лопнет, стремясь удерживать свои переживания и чувство одиночества от желания обрести внутреннее спокойствие в компании людей, выражавших бурные, дикие эмоции. Как, например, ее сестрам удавалось сохранять абсолютную уравновешенность и элегантность? Возможно, из-за того, что они все время были вместе.

Элия знала, сестры всегда выступают единым фронтом, их связывает взаимопонимание. Когда Гэла три недели находилась при смерти перед свадьбой, Риган в одиночку ухаживала за ней. Когда же Риган потеряла своего единственного ребенка в возрасте одного месяца, Гэла загнала лошадей, мчась к ней и делая все, чтобы никто не винил Риган и не говорил против нее ни слова. Элия вспомнила, как ее грубо вытолкнули из комнаты сестры, но не из-за злости или жестокости, а просто об Элии совершенно забыли в своем горе и близости и Риган, и Гэла. Для младшей сестры просто не нашлось места. Средняя и старшая сестры и раньше так же жестко прогоняли Элию, как и в этот раз..

В первый раз подобное произошло в то утро, когда умерла их мать. После того как сегодня вечером на Элию ополчились ее же сестры, она отправилась к Лиру. Он открыл дверь, услышав голос своей младшей дочери, но посмотрел на нее с ужасом и в смятении.

– Кто ты? – прошипел король, прежде чем снова закрыть дверь.

Кто ты?

Элия хотела с ужасом закричать, что она этого не знает.

Девушка подняла бокал с вином и спрятала в нем свое глубокое нервное дыхание, вдыхая терпкий запах винограда.

В таком ужасном состоянии она своего отца еще никогда не видела. Возмо

но, если бы она не решила продолжать этим летом свое обучение в северной звездной башне, а осталась бы с ним после зимы в Дондубхане, отец не был бы столь обеспокоен. Возможно, если бы ее сестры заботились об отце, они смогли бы ему помочь. Или хотя бы выслушать Элию!

Далат, моя дорогая.

А вдруг Лир ожидал сегодня ночью увидеть свою жену, а не младшую дочь? А если он окончательно сошел с ума?

Девушка могла бы спросить у звезд, либо даже снова выскользнуть в Розовый двор и попытаться коснуться губами корневой воды из колодца. Есть ли ответы у ветра?

Граф Эрригал, сидящий рядом с Элией, яростно ударил по столу – он неистово спорил с леди Бракох, но вдруг девушка увидела человека, которого не сразу заметила из-за своего волнения.

Он стал старше, сильнее, но взгляд был таким же ярким. Это он.

Бан.

Бан Эрригал.

Ответ с острова на ее незаданные вопросы.

Бан был одет как солдат: кожа, бриджи и ботинки, а также стеганый голубой гамбезон и меч в ножнах. Он казался выше младшей дочери Лира, несмотря на то, что сидел на низкой скамейке. Раньше он не отличался высоким ростом. Его черные волосы, когда-то слишком длинные и заплетенные, теперь были короткими, зачесанными назад и мокрыми – вода капала на воротник. Загорелая кожа Бана огрубела от солнца и, звезды знают, от чего еще. После пяти лет участия в войне его брови нахмурились, а лицо помрачнело.

Как же его возвращение не попало в число звездных пророчеств, ведь они должны были просто кричать о таком событии? Или возвращение просто-напросто спряталось за какое-то другое пророчество? Переплелось с корнями Древа Птиц? Упустила ли Элия столь важную вещь, поскольку ее внимание было сосредоточено на Лире и на выборе ее будушего супруга? Неужели девушка отказалась увидеть очевидное?

На протяжении многих лет она активно исключала имя Бана из своих мыслей. Легко представить, что она не заметила знаки, говорящие о его возвращении.

На что же еще она не обратила внимания?

Элия смотрела на Бана и вдруг со смущением поняла: он стал очень привлекателен. Причем не как его брат Рори, многое взявший от их блондинистого, сногсшибательного отца. Бан скорее напоминал мать – диким блеском в глазах, похожим на блеск качественной стали или блеск кошачьих глаз в темноте. Элия желала знать и где он был, и что именно делал. Путешествовал ли или совершал преступления? В любом случае, девушка хотела понять, каков он сейчас.

Бан Эрригал заметил заинтересованный взгляд Элии и улыбнулся.

Сердце девушки посветлело, и она подумала: а вдруг он все еще разговаривает с деревьями?

Ее дыхание участилось. На губах появились слова, которые мог понять только один человек.

Однако Элия с тех пор о нем ничего не знала. Они выросли и отдалились друг от друга, как звезды из колодца. Место Элии – рядом с ее отцом, она понимала свое предназначение и как его исполнять. Именно поэтому младшая дочь Лира отвела взгляд и отпила еще вина, тихо наслаждаясь разлившимся внутри теплом, причем в первый раз за долгое время.

Бан теперь дома.

Лис

На самом высоком валу Летней резиденции волшебник слушал ветер. Он вздохнул и прошептал нечто на языке деревьев, но соленый ветер не ответил.

Он должен был запомнить, как здесь идут дела, совершить небольшой трюк – воздух против воздуха, ветер свистящий в щелях скал и несущийся сквозь листья, но не мог сконцентрироваться.

Он думал лишь об Элии.

Одиннадцать лет назад, Иннис Лир

Королева была мертва.

Сегодня год как она умерла.

Кайо не спал трое суток, решив поехать на поминальную службу, посвященную годовщине смерти Далат. Он ехал почти четыре месяца от скалистых, ощетинившихся гор дальневосточной степи, через быстрые реки к равнинной пустыне и внутреннему морю Третьего королевства. Следуя мимо лесов с пышной растительностью и сельскохозяйственных угодий, через яркие просторы Аремории, соленый канал, Кайо в конце концов вернулся на остров Лир. В пальто, в кожаных туфлях, с головным платком и в тунике, шерстяных брюках, с объемным мешком для еды, ножом и свернутым одеялом, то есть со всем его нехитрым скарбом и маленькой глиняной банкой с маслом. Его он хотел бы зажечь в честь рождения внучки императрицы.

Далат.

Ее имя громко звучало в голове Кайо, когда он отодвинул ветки и протолкнулся сквозь ужасные тени Белого леса Иннис Лира, но голос Далат… Он не мог его вспомнить. Мужчина не слышал его пять лет, с тех пор, как уехал, чтобы присоединиться к двоюродным братьям и сестрам своего отца на торговом пути, простиравшемся далеко на востоке. Далат была любимой сестрой Кайо, вырастившей его, и он пообещал вернуться, когда закончит странствовать.

Кайо сдержал обещание, но Далат уже никогда не узнает об этом.

Дул ветер, сотрясая сосновые иголки, и каждый вздох был свеж. При каждом шаге мужчина чувствовал боль: болели мышцы, плечи, бедра, колени, виски, глаза словно пылали. Кайо невероятно устал, однако уже почти добрался к Звезде поля, как они ее называли, к королевской мемориальной площад

е Иннис Лира, на севере острова недалеко от Зимней резиденции короля.

Сначала Кайо пришлось пройти сквозь лес. Да благословит Бог полную, святую луну, достаточно яркую, чтобы пробить ткань ночи и указать ему путь.

Кайо наткнулся на дикую тропинку, достаточно широкую, и тут вспомнил, что олени на острове отличались большей крепостью от худощавых и быстрых пустынных пород. Он охотился на них вместе с молодым графом Эрригалом и неприятным стариком Коннли. Они использовали для охоты собак. Далат тоже очень их любила.

«Далат», – снова подумал мужчина, вспоминая ее медленную улыбку и колючие ресницы. Далат была центром его мира, когда Кайо находился на этой земле, где люди были бледны, как небо. Далат сделала его своим или, по крайней мере, он так чувствовал, когда их мать отправила его сюда, поскольку считала мальчиков бесполезными созданиями. Особенно тех, кто был рожден от второго мужа. От Далат всегда пахло апельсинами и бергамотом. Кайо всегда покупал апельсиновый ликер, чтобы выпить его в ее честь.

Его сестра умерла!

И была мертва уже целый год. Он смеялся и пел, спал в лагере рядом со своими кузенами в самые жаркие дневные часы, когда солнце заливало небо чистым пульсирующим светом. Кайо отчасти чувствовал себя удовлетворенным, несмотря на ее смерть и захоронение на этой далекой скале.

Кайо остановился. Лесная опушка была уже близко, ее присутствие было заметно по синеватому свечению: лунному свету на скалистых болотах. За ним и вокруг него дышал лес, словно набухший теплым влажным бризом, подталкивавшим деревья к тихому разговору.

– Кто ты? – спросил высокий голос.

Мальчик находился вне досягаемости, однако Кайо уже вытянул изогнутый нож. Одна нога мужчины была отставлена назад: он приготовился к атаке. В темноте тени сместились и заплясали, но мальчик стоял рядом с широким дубом, напротив его темной стороны, спрятанной от бродячего лунного света.

– Кайо, от королевы Тарии, – ответил Кайо, пряча нож в ножны. Мужчина стянул шарф с головы и обвил его вокруг шеи и плеч. От этого его серые глаза стали яснее, и Кайо надеялся на дружелюбие мальчика, несмотря на его чужеземные одежды и кожу.

– Я тебя не знаю, – уверенно сказал мальчик. Он был очень маленький, не старше десяти лет, худенький и с темными волосами. Ребенок не отличался бледностью, однако черты его лица были сужены, как у всех жителей острова. Мощный нос и круглые, как у гремлина, глаза напоминали черты южных испанцев, решил Кайо. Они были беженцами, вытесненными войнами Второго королевства.

Кайо кивнул и вежливо поклонился:

– Ты точно знаешь обо мне, мальчик. Моя сестра была королевой, и я приехал на годовщину поминовения.

– Принцесса уже там.

Информация сколь полезная, столь и странная, ведь Лир имел трех дочерей, хотя младшей не могло исполниться больше лет, чем этому мальчику. Возможно, мальчик говорил только о том ребенке, которого лучше знал. Это следствие молодости.

– Ты знаешь, как именно умерла королева? – спросил Кайо. До него доходило множество слухов о разных злодеяниях, подозрениях, загадках, и, возможно, ребенок мог бы донести до Кайо чистую правду, указывающую, как можно отомстить.

Мальчик поднял лицо вверх и прищурился:

– Звезды.

– Ее убили звезды? Что еще за чушь?

– Королева умерла, когда ей об этом сказали звезды, – пожал плечами мальчик и затрясся в злобе: – Они здесь контролируют совершенно все.

Пророчество. Кайо почувствовал неприятное ощущение в желудке.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Парень испугался и посмотрел мимо Кайо, словно ему не понравился вопрос. Кайо обернулся.

Из-за деревьев появилась женщина.

– Бан, позволь мне поговорить с этим человеком, – произнесла она медовым тоном.

Мальчик умчался.

Кайо ждал пошатываясь. Он ощущал приближающуюся беду.

Женщина молча шагнула к нему. Она была одета в типичную для острова одежду: туника с подвязкой поверх рубахи и юбок, на ногах – жесткие сапоги. Тяжелые черные кудри обрамляли прекрасное лицо – лесная женщина, дух Белого леса. Когда незнакомка жестом показала Кайо, что он должен к ней присоединиться, мужчина не стал сопротивляться, и они вместе пошли на окраину леса.

Они остановились у деревьев, глядя на Полевую звезду. Они были в неглубокой долине с изрезанной травой, покрытой каменными башнями и колоннами ракушек, сложенных человеческими рукам, высотой до талии или до колен. Длинные плиты серой скалы были установлены в виде алтарей с выгравированными на языке деревьев царапинами. На каменных нагромождениях и плитах стояли оплывшие свечи, некоторые из них были толстыми и качественно сделанными, другие – тонкими и бледными. Кайо вдруг увидел двух жрецов в белых одеждах, с длинными факелами, освещающими все вокруг.

За жрецами шла безмолвная процессия.

– Это и есть король, – произнесла женщина. – Лир и его двор, его дочери и некоторые иностранные гости идут зажечь новые свечи у небесной кровати ушедшей королевы.

Брови Кайо сошлись, от горя он сжал челюсти. Пламя каждой свечи было звездой,

олеблющейся и мерцающей в долине. Иннис Лир усеивали поля памяти, но это было величайшим из всех существующих. Близким умерших нужно было только поставить свечу, и звездные жрецы зажигали их каждую ночь. Король Лир дарил свечи всем, кто просил, как слышал Кайо, поэтому-то Звездное поле всегда светилось и мерцало как рай, спустившийся с небес. Достойный мемориал для такой женщины, как Далат.

– Пойдем, – произнесла женщина.

– А ты кто такая? – резко и с оттенком грусти спросил Кайо.

– Брона Хартфар, я была подругой твоей сестры – королевы. Я помню тебя, когда ты был моложе и гордился тем, что находишься рядом с ней.

– Брона, – повторил Кайо. И это имя заполнило каждый уголок его рта.

Они осторожно спустились на Звездное поле, кружили, чтобы присоединиться к концу процессии, плывущей через свечи и стоячие камни к широкой известняковой плите, сиявшей под полной луной.

Брона взяла Кайо за руку, удерживая его подальше от толпы.

Король Лир выглядел так же, каким его запомнил Кайо, хотя, возможно, морщинки вокруг его рта увеличились, а может, все дело было во множестве свечей, прижимавшихся друг к другу пламенем. Плотные, каштановые волосы Лира были сплетены в одну косу и заколоты. Белое одеяние свисало с его высокой фигуры поверх белых брюк, белой рубашки и белых сапог. Все члены королевской семьи и остальные люди были одеты в белое или в небеленую льняную или шерстяную одежду при минимуме украшений – лишь простые жемчужные нити и серебряные цепочки. Лунный свет и свечи делали их глаза темными в контрасте с розовой, белой, а иногда и песочной кожей.

Король держал за руку маленькую кудрявую девочку. Ее медного цвета пряди волос развевались в свете свечей. Она внимательно смотрела на отца и на плиту памятника. Они подошли ближе. Пришли и две ее старшие сестры: обнялись, прижались друг к другу, словно составляя единое тело. Одна сестра мягкая и грациозная, другая – сильная и темная, больше напоминающая Далат. У Кайо замерло дыхание, когда он взглянул на старшую, Гэлу. Ее лицо имело много общего с материнским. Он вспомнил: в детстве Гэла была невероятно сильным ребенком. Она соревновалась с сыновьями слуг и лордов в мощи и скорости, носила брюки и по-мужски короткую стрижку. Кайо с удовольствием учил ее борьбе и владению кинжалом, но девушка воспринимала все чересчур всерьез и не принимала никаких игровых элементов или поддразниваний. Теперь волосы Гэлы, заплетенные в большую корону, были длиннее, а белый воинский гамбезон дополняли брюки, сапоги и длинное пальто, украшенное стальными пластинами. Ее сестра, Риган, выглядела, несмотря на возраст, гораздо женственнее. Она было одета изящно, как дама. Воспоминания Кайо о Риган отличались большей нежностью: Риган исполнилось только десять лет, когда он уехал, а она уже читала и писала. Внешне она очень мало напоминала Далат: бледная, с гладкими и густыми каштановыми волосами.

Третью дочь Лира, совсем малышку, Кайо знал меньше всего: маленькое круглое и печальное личико, крошечные пальчики, ловящие руку Лира, когда тот опустился перед мемориальной плитой со слезами на щеках и подбородке, сверкающими в его темной бороде.

Кайо и сам почувствовал, как слезы щиплют его горло и заползают в нос. Мужчина стиснул челюсти, а Брона наклонилась к нему, упершись плечом в грудь. От нее пахло костром и густым мхом. Как же приятно было ослабевшему и дрожащему вдыхать ее запах. Волосы Броны щекотали его губы.

Звездный жрец с факелом поднял руки и воззвал к молитве. Кайо слышал только звуки, но не понимал слова: он уже забыл этот язык. Тем не менее, он узнал ритм, плач, острую интонацию, которую жрецы использовали для общения со звездами. Все люди бормотали и изрекали слова вместе со священником, за исключением одного молодого человека, стоящего в нескольких шагах от дочерей короля. Это был пылающий оранжевым принц королевства Аремория, в пальто с рукавами, обернутыми белым, с почтением к траурным традициям Иннис Лира. Принц, по возрасту не старше, чем Гэла Лир, отличался торжественным выражением лица, держал тяжелый, драгоценный меч и имел простую золотую ленту на лбу.

Когда началась молитва, Кайо представил себе Далат, в платье из тончайшей красной ткани, вышитой оранжевой нитью и блестящей бирюзовой, напоминающей прибой во внутреннем море. Красная и черная краски окружали ее глаза и рот, ложились полосами на ее волосы. Глаза Далат были звездами, и сотни здешних свечей горели лишь как отражение ее славы.

Кайо посмотрел на короля, склонившего голову и схватившего руку младшей дочери. Лоб девочки нахмурился от боли. Отец слишком сильно сжал ее пальчики, но та ничего не сказала и не отстранилась.

Аифа

Аифа была чрезвычайно встревожена, когда входила в большой зал Летней резиденции Полуденного двора. Она оставила Элию с отцом, несмотря на их жесткий спор в течение нескольких минут в комнате короля. Элия настояла на том, чтобы приехать с отцом, беспечно отнесясь к тому эффекту, который создаст эта ситуация, и к заявлению, которое Лир сделае

, в частности, для Гэлы и Риган.

– Мои сестры уже все для себя решили, – Элия настаивала на правоте своих слов. – Я же останусь с отцом, поскольку он во мне нуждается.

И это была правда, хотя Аифа и не хотела думать подобным образом.

По крайней мере, принцесса позволила одеть себя в новое, ярко-желтое платье, которое приятно обтягивало бедра и грудь. Аифа даже заметила:

– У тебя они гораздо лучше, чем у Гэлы и Риган, вместе взятых.

Элия смутилась, хотя Аифа и была права. Компаньонка больше часа возилась с волосами принцессы, создавая сложный плетеный узел на затылке и закрепляя его фиолетовыми лентами и сеточкой с кристаллами. Нижнюю губу Элии женщина накрасила красной краской и поставила точки в углу каждого глаза. Также Аифа настояла на серебряных кольцах на каждом пальце и двух сапфирах для больших пальцев. Аифа проиграла в споре об обуви – Элия практично остановилась на своих старых ботинках на толстой подошве из тисненой кожи. Аифа рекомендовала младшей дочери Лира обратить внимание на несколько других пар, точно таких же прочных, но, например, окрашенных в серый и черный – лучшее дополнение к платью, или даже к простой мантии звездной жрицы.

Забавно, как сильно Аифа сосредоточилась на этих вещах, но это лучше, чем вспоминать об ужасных сплетнях, услышанных ею прошлой ночью. Ходили упорные слухи о жутком состоянии короля: он часто терялся в разговорах, говорил одно, а потом делал противоположное. В вызывающем поведении Лира не видели политической мотивации или небрежности. Скорее он действовал следующим образом: просил жареную птицу только для того, чтобы разозлиться на ее присутствие, настаивал, что заказывал оленину, а слова о том, что было иначе, считал изменой. Король в прошлом месяце наказал двух служащих за утаивание прибыли. Звезды вынесли приговор посредством одного из пророчеств, начертанных самим Лиром. Большинство посчитали служащих виновными, тогда как многие замечали, что дело не в их воровстве. Служащие испугались и по пьяни признались дворецкому, который потом сказал об этом кухарке Джен, что они сотрудничали с Гэлой и Астором в плане финансов острова в обход короля. Что еще они могли сделать, пока Лир бездействовал? Торговцы наслаждались тем, что чувствовали себя в безопасности благодаря доброй воле короля, так что у Лира была счастливая и ленивая армия последователей. Аифа слышала, что все вороны исчезли из Летней резиденции и Сантона, и, честно говоря, она даже не могла вспомнить, когда в последний раз слышала что-то подобное. Все эти новости были явно не самыми худшими, но Аифа ощущала их жуткую природу.

Аифа жаждала усадить Элию и избавиться от беспокойства, поселившегося и в работниках Летней резиденции, и в ее собственном сердце, однако глаза младшей принцессы на этот раз не радовались наступившему утру, а были устремлены в окно к далекому и прохладному горизонту. Поэтому-то Аифа держала рот на замке, хотя и не стеснялась прикоснуться к запястью Элии или нежно задержать руки на плечах принцессы. Так обычно между ними и бывало: молчаливое обещание поддержки, когда она будет нужна Элии.

Аифа налила воду корней, переданную Броной Хартфар, в утреннее молоко Элии. Без Элии Аифа не была частью семьи и не имела права пользоваться личными дверями. Она вошла в большой зал через более тяжелые передние двери. Открыв одну из них, Аифа увидела слугу в темно-синей одежде, державшего створку, пока она тихо проскальзывала внутрь, и подмигнула ему в своей привычной манере.

Дурак сидел на королевском троне далеко от Гэлы. На нем было изодранное синее платье и брюки, кольца в ушах и краска на губах и бровях. Он держал на коленях неглубокую тарелку, в которой высокая рубиново-бронзовая корона Лира смотрелась как жесткая каша.

Если бы она и так не была на пределе, это зрелище разорвало бы ее в клочья. Аифа не специально, но в точности изобразила принцессу Элию, глубоко вздохнув и словно «наклеив» на себя веселую, невозмутимую улыбку, направилась к отцу по центральному проходу.

Придворные и гости – представители разных альянсов и островов – выстроились по всему дворцу: герцоги, графы и дамы, старейшины и служащие из ближних городов, а также другие представители королевской власти. Они разделились на группы по обе стороны трона, в зависимости от того, кто кому больше симпатизирует: Астору или Коннли. Все обеденные столы исчезли, а вдоль длинных стен с гобеленами выстроились скамьи. Из высоких окон вдоль западной и южной стен пробивался белый свет.

Большой интерес для Аифы представляли короли Аремории и Бургуна, ожидающие в дальнем конце со слугами и сопровождением по пять человек. Улло из Бургуна сверкал горностаем, собственным потом, улыбкой, белыми зубами и длинными гладкими волосами. Он поймал ее взгляд и, прежде чем Аифа успела поднять бровь, уставился на ее грудь. Она нахмурилась и подумала про себя, что он изменит свое мнение о ее красоте, когда она опозорит его при всех.

Напротив Улло, среди его подчиненных стоял Моримарос из Аремории. Он смотрел на Аифу, сл

вно собирал информацию или как будто она была лишь полосой земли, на которой Моримарос должен встретиться с врагом и быстро просчитать его возможности и недостатки. Все, как в письмах короля Аремории. Молодая женщина чуть улыбнулась, вспоминая сухие описания сельского хозяйства Аремории. В отличие от Улло он не выставлял напоказ свою корону, а напротив, без оранжевой накидки с львиным гребнем был похож на своих сопровождающих в кожаных доспехах. Единственным признаком его богатства были тяжелые кольца на сильных руках.

– Аифа! – крикнул сидящий на троне Дурак.

Она изысканно поклонилась отцу и через пару шагов замедлилась, перейдя на более сдержанный темп. Рядом с престолом плечо к плечу стояли старшие дочери Лира – Гэла и Риган.

Они были жуткими.

Аифу уязвляла собственная боязнь дочерей Лира, но она никогда не выставляла ее напоказ.

Гэла, отличавшаяся сильным телом и острым языком, провела молодые годы среди солдат. Ее широкие плечи наряду с мощными бедрами могли противостоять практически любому воину. Даже сейчас, в кроваво-красном платье старшая принцесса закрепила яркий серебряный наплечник, сделанный из кольчуги и стальных пластин. Черные волосы Гэлы были уложены короной с полосами белой глины и переплетены темно-фиолетовыми лентами. Аифе надо было бы когда-нибудь поговорить со служанками Гэлы о правильном стиле. Серьги в форме ножей угрожающе свисали с ее мочек.

Риган, стоявшая рядом, сама напоминала нож: резкий и отточенный. Каштановые волосы спадали на каскад стеклянных бусин и жемчуга. Она носила платье с высокой талией и множеством слоев кремового и фиолетового бархата, который почти невозможно было содержать в чистоте. У туфелек Риган имелись крошечные каблучки, а пояс был из шелка и кружева, и на нем висели ключи, монеты и аметист размером с кулак. Пальцы Риган были унизаны кольцами, а ногти были малинового цвета. Девушка была неприятно красива, как, например, зазубренный кристалл или мстительный призрак.

Аифе удалось насладиться моментом, когда она увидела Элию, чей наряд гармонично сочетался по цвету. Это могло разозлить двух дочерей Лира, так же сильно, как и заявление о том, что Элия прибывает с отцом, идущим с ней за руку. Мужья обеих сестер дожидались по обе стороны возвышения, вдали друг от друга, учитывая их постоянное соперничество. Астор справа улыбался и разговаривал с группой людей из графства Гленнадоера, а также с их дружинниками. По другую сторону от возвышения находились граф Эрригал и темный, спокойный мужчина в небесно-голубом отсвете знамен Эрригала. С ними находился граф Росруа. С Астором – граф Бракох.

Ох, звезды и черви. Аифа замерла, понимая, что мужчина рядом с Эрригалом должен быть тем самым бастардом, о котором она так много слышала. Брона оказалась права, предупреждая о его возвращении. Элия никогда толком не говорила о бастарде, зато все, кто служили королю, с большим удовольствием делали это за принцессу. До того как она могла произнести хоть слово, чья-то рука легла на локоть Аифы.

– Аифа Торнхилл, – обратился к ней герцог Коннли, – позвольте мне сопроводить вас.

Он был на шесть или семь лет старше ее и, так же как и Риган, отличался красотой, но в полном смысле этого слова: острые белые скулы и волосы цвета светлой меди, отброшенные от лица, розовые губы, которые просто хочется поцеловать, и сине-зеленые глаза, как океан вокруг порта Комлак, под серьезным мужественным лбом. Со временем лицо Коннли станет кривым и грубым, но сейчас его можно было назвать идеальным. Его кроваво-красная туника была надета на крепкие плечи, на которых хотела бы повиснуть любая девушка. Жаль, но он всегда заставлял Аифу вздрагивать; Аифа не могла не представлять, как Коннли снимает с нее одежду и даже кожу, вплоть до самых костей, если она скажет что-то не то.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила молодая женщина без какого-либо намека на флирт.

– Элия с тобой не приехала, – заметил Коннли внимательно, но быстро, поскольку до трона было рукой подать.

Аифа улыбнулась, словно он не сказал ничего существенного:

– Она все утро была у короля, поэтому, вероятно, поедет с ним.

– Быть может, – улыбнулся в ответ Коннли, словно очаровательный волк в лесу.

Да, Аифа почувствовала дрожь. Молодая женщина замаскировала ее реверансом, с облегчением взойдя на возвышение.

– Господин, – твердо произнесла она.

– Мы надеемся, ваша госпожа проявит заботу о своем отце и сегодня, и в будущем, – сказал Коннли, мягко сжав ее локоть. Он отступил назад и сделал нечто, напоминающее поклон. – И о себе самой.

– Я уверена, так и будет, – произнесла Аифа, несколько раздраженная холодком от его присутствия.

– Кто-то должен убедиться в этом, – тихо сказал Коннли. Аифа никак не могла отреагировать на слова мужа Риган, потому что там находился ее отец, склонившийся с трона.

– Моя девочка, – ворчал Дурак. – Скажи-ка мне, из чего сделана корона, лежащая на моих коленях?

– Из любви, – ответила его дочь. – Из рубинов и любви.

– Значит, бронза нужна для любви, в

рно?

– Бронза – островной металл, рубины – его кровь. Что такое любовь, если не храбрость и кровь? – усмехнулась Аифа.

Дурак поднял корону, словно хотел предложить ее дочери.

– Корона Иннис Лира не сделана из любви, – с легким вызовом произнесла Гэла Лир. – Она сделана из умирающих звезд и лживых уст.

На этих словах вдруг раздался громкий тройной стук, эхом разнесшийся от деревянной северной стены по всему залу. Сигнал о приближении короля.

– Ненадолго, – ответила Риган сестре. – Вставай, Дурак, и освобождай дорогу для короля.

* * *

Вот что говорят о последнем короле Полуденного двора Иннис Лира:

День выдался ярким и резким, ветер поднимался с моря, будто в предвкушении. Все собрались еще к полудню, но король приехал позднее. Он протиснулся через узкий отдельный вход вместе со своей младшей любимой дочерью. Они устремились прямо к трону, поэтому немногие заметили, что Кайо, граф Дуб, брат умершей королевы, следовал за Лиром и Элией, а потом пристроился на задней части помоста.

На Лире был церемониальный наряд, густо покрытый синей и звездчато-белой вышивкой, наглаженной и сверкающей. Тяжелые каштановые волосы короля были убраны с лица и лежали на спине, волнистая борода была подстрижена. Королевские золотые и серебряные кольца отягчали скрюченные пальцы Лира, а меч с большим круглым навершием, на котором был вырезан неистовый лебедь, висел на поясе, украшенном драгоценными камнями. Самая младшая из принцесс заняла свое место рядом с троном, напротив ее двух ярких и энергичных сестер, и выглядела нежным лучом света.

Король улыбнулся:

– Добро пожаловать.

Придворные ответили на приветствие криками и аплодисментами. Они ожидали многого: и будущую королеву, и новые альянсы. Иннис Лир слишком долго находился в упадке и в конце концов иссяк; слишком долго Лир не называл своего преемника, слишком долго и беспрепятственно танцевали привилегия и судьба, в то время как король уходил все дальше и дальше к небу.

– Сегодня благоприятный день, друзья. Мой отец и дед повиновались звездам, и я точно так же преклоняюсь перед ними. Я должен вас известить: звезды говорят, что царствование короля заканчивается быстро. Пришло время избавиться и от забот, и от ответственности, и со временем передать их более молодым и сильным.

Согласный и заинтересованный шепот пробежал по залу, но ни один не прервал речь короля.

Лир продолжал:

– Именно поэтому мы должны увидеть, как мои дочери устроятся до середины зимы.

Да, это был судьбоносный момент:

– Астор, наш любимый сын, – обратился Лир к мужу своей старшей дочери, и он горячо кивнул королю.

Лир посмотрел на мужа своей средней дочери:

– И ты, наш сын Коннли.

Граф Коннли пробормотал: «Мой король», и ничего больше. Окружающие знали об их ложной любви.

Король продолжал величественным тоном:

– Долгое время вы сеяли между собой рознь, и мы знаем, что, когда мы умрем, война и раздор с большой вероятностью вспыхнут между вами, поскольку каждый из вас будет претендовать на лидерство.

– Отец, – сказала Гэла, – есть всего один способ остановить такой исход.

Лир поднял руку:

– Для этого мы и разделим наши земли между вашими женами и нашей младшей дочерью, согласно звездам. Потенциальные мужья нашей младшей дочери ждут ее выбора.

– Я ждал бы и дольше, дорогой Лир, – улыбнулся король Бургуна.

Лир сдержанно заметил:

– Верно.

Король Аремории промолчал.

Граф Дуб шагнул вперед, одна рука его лежала на плече младшей пинцессы.

– Боже мой, – произнес он, быстро опускаясь на колено. – Ваше королевство хочет единую корону. Почему же…

Лир прервал его:

– Успокойся! Теперь мы назовем нашего наследника, предсказанного звездами. Он будет коронован на рассвете после самой долгой ночи, как это было со времен первого короля нашего рода.

Лир посмотрел на Гэлу, его свирепую и высокую старшую дочь, затем на строптивую Риган, своего среднего ребенка, затем на Элию – его драгоценную звездочку. Младшая дочь уставилась на отца. Казалось, она даже не дышала.

Подозревала ли девушка, что сейчас произойдет.

Король вновь развел руками, распрямил грудь и гордо поднялся:

– Звезды с небес провозглашают, что следующей королевой Иннис Лира будет дочь, которая любит нас больше всего на свете.

Повисла тишина. Почти все перевели взгляды на Элию, зная, что именно она была любимицей короля. Однако Лир не сказал: «какую я люблю больше всего на свете».

Хотя каждая из трех принцесс умела «держать лицо», было видно, что они почувствовали в этот момент: Гэла – жажду, Риган – удовольствие, а Элия – полнейшее отвращение.

– Старшая, – произнес король, – твое право говорить первой.

Гэла издала короткий громкий смешок, словно мужчина.

– Мой отец, мой король, – начала она, размещаясь перед троном, чтобы слышал весь двор. – Я люблю тебя больше, чем может выдержать само это слово. – Ее интонация превратила эту фразу в угрожающий рык. – Моя преданность королю Лиру больше, чем жизнь и дыхание. Точно так же, как любой ребенок

до конца верен своему отцу, так и я буду защищать мою любовь с помощью силы и могущества Лира и Астора. Моя правда заключена в звездах, ведь я – звезда Консорт, и именно я поднимаюсь на трон Иннис Лира.

Лир кивнул и спросил:

– А ты, Риган? Как ты бы ответила?

Риган не сразу присоединилась к своей сестре, но муж положил руки на ее спину и мягко ее подтолкнул. Та развела руки в простом жесте мольбы:

– Я люблю тебя, отец, как и моя сестра. У нас с ней общее сердце и общие звезды. Я прошу, чтобы вы оценили меня точно так же, как и ее.

На мгновение слова молодой женщины зависли в воздухе. Рука Коннли дотронулась до ее шеи, Риган нахмурилась, но потом улыбнулась отцу, словно только что поняла некую жизненно важную истину:

– Все же, отец, я нахожу, что хотя Гэла и говорит о моей любви, она… Одним словом, нет другой любви, которая бы меня так волновала, как моя любовь к тебе.

Король великодушно улыбнулся Риган, а затем и Гэле. Сестры взглянули друг на друга так, словно они могли заточить свои улыбки о зубы друг друга.

– Хорошо сказано, дочери, – сказал король Лир, прежде чем посмотрел на свою младшую.

Элия пристально посмотрела на Лира.

– Элия, наша радость, – нежно промолвил король, – что ты скажешь?

Тишина вновь воцарилась в зале.

Придворные наклонились, чтобы услышать ее первый вздох перед ответом. Сделать все честно, и остров будет ее. Ей всего лишь нужно рассказать миру то, что он и так уже знал: девушка любила своего отца и всегда будет любить.

Когда Элия заговорила, она ответила:

– Ничего, милорд.

– Что?

Вопрос Лира нашел отклик в устах других. Что сказала принцесса? Почему только это? Не было ли тут игры между королем и его дочерью? А вдруг ловушка?

Элия снова заговорила:

– Ничего, милорд.

Лир улыбнулся как бездомный щенок:

– Ничего не возникает из ничего.

– У сердца нет языка, отец. Я люблю тебя так, как и должна любить, поскольку я твоя дочь. Ты знаешь об этом.

Голос Элии дрожал.

– Если ты не продумаешь речь, Элия, – произнес Лир, сердито глядя на дочь, – то тем самым испортишь себе судьбу.

Сглатывая слезы, Элия глубоко вздохнула. Она разгладила юбку и сказала:

– Если я скажу то, что думаю, то испорчу все остальное.

Лир наклонился к дочери. Бешенство металось в его обычно теплых синих глазах. Дикое, страшное ощущение.

– Звучит неласково..

– Это правда, – прошептала девушка.

– Пусть правда и будет твоим единственным приданым, неблагодарная девчонка, – прохрипел король.

Элия в шоке отступила.

Поведение короля мгновенно изменилось, словно он был фениксом, горячим и взрывным. Король Лир указал на трясущуюся Элию, словно она была ужасным призраком или духом, которого нужно бояться:

– Ты – фальшивка. Ты говорила, что понимаешь меня, следила вместе со мной за звездами. – Лир развел руками и запустил пальцы в свои волосы. – Это ведь не Элия! Где моя дочь? Ты – не она. Нет принцессы и дочери!!! Ее подменили земные святые – проклятые создания!

Он покачивал головой в глубоком ужасе и смотрел широко открытыми глазами.

– Отец, – произнесла Элия, но прежде чем кто-либо смог отреагировать, правитель закричал:

– Где Аремория и Бургун? Короли, выходите!

Элия не двигалась, будто вросла в ковер, и дрожала. Можно было подумать, что своей неподвижностью девушка сдерживает нечто огромное.

– Я здесь, сэр, – отозвался Улло из Бургуна. – Что дальше?

Король Лир улыбнулся в ошеломляющей тишине, и стало ясно, от кого Риган получила эту опасную выразительность.

– Мой дорогой король Бургуна, ты долго искал мою любимую дочь, и теперь видишь ее перед собой. Ты бы хотел, чтобы она осталась с тобой?

Улло стоял недалеко от Элии. Он поклонился и взглянул на нее. Младшая дочь не отреагировала на заинтересованность Улло. Король Бургуна выпрямился и произнес:

– Ваше высочество, я жду обещанного мне: вашу дочь и ее приданое.

– Приданое было у моей дочери, тогда как эта девушка… не она.

Никто не мог сказать точно – со страхом или с трепетом произнес это король.

Улло взял принцессу за руку. Элия обратила внимание на небывало грустное выражение его лица.

– Мне жаль, милая Элия. Теряя сегодня своего отца, ты теряешь и мужа.

Младшая дочь Лира задохнулась от смеха, и присутствующие в зале заметили, как гнев проникает сквозь ее самообладание.

– Смирись с этим и не извиняйся, Улло из Бургуна. Поскольку тебя больше всего интересуют богатство и приданое, у нас не получился бы хороший брачный союз.

Граф Эрригал еле сдерживался, чтобы не прыснуть от смеха.

Улло вырвал свою руку и с измученным лицом и слугами удалился.

– А ты, король Аремории? – спросил Лир. Ему явно удавались драмы. – Возьмете ее? Поскольку я не могу вам дать ничего, кроме чести и уважения, советую вам отказаться. Я не могу приказать вам забрать то, что я ненавижу.

Элия отшатнулась и почти ударилась о стену из кожи и мускулов – о короля Аремории. Его твердый, проницательный взгляд полностью был сосредоточен на ее отце.

– Странно, Лир, –

начал Моримарос спокойным и ясным голосом, – что девушка, получавшая от вас клятвы в совершенной привязанности, должна сейчас забыть навсегда о вашей любви. Какая невероятная сила может стереть чувство всей жизни за минуту…

– Когда еще она была моей дочерью, я думал, сила Элии исходит от Луны, которая появляется, когда темнеет. То есть как у ее матери, – сладко и грустно протянул Лир. – Я-то думал, она будет моим утешением и королевой, как ее мать. Теперь же она ничто и ничего не стоит.

Моримарос посмотрел на короля и на дочь:

– Эта девушка – сама приданое.

– Так и забирай ее в таком случае! – разозлился Лир. – Теперь она твоя, а моя, настоящая, ушла и больше никогда не вернется.

– Отец! – воскликнула Элия.

– Нет! – Король закрыл глаза, царапая лицо. – Для тебя теперь нет отца. Ты не можешь быть моей дочерью Элией. Моя любимица должна была стать королевой, а вот ты – ничтожество!

– Нет! – выкрикнула Элия так громко, как никогда в жизни.

Удивились и Гэла с Риган: одна поморщилась, другая застыла с приоткрытым ртом.

Кайо произнес:

– Лир, ты ведь не можешь…

– Заткнись, граф Дуб! Я любил ее больше всех, но когда мне она понадобилась, эта девчонка развернулась в вашу сторону. Она должна была стать королевой!

Лир, двигаясь с огромным трудом, со стоном вновь взошел на трон.

Кайо шагнул вперед и опустился на колени перед троном.

– Мой король, которого я всегда любил и уважал, как моего сеньора и брата… Не спеши.

– Кайо, ты можешь взглянуть на меня с ненавистью прямо сейчас? – потребовал Лир. Он повернулся к Коннли и Астору. – Вы, двое, разделите этот остров на равные части. Все это для вас, королевы Иннис Лира, мои дочери Гэла и Риган! Других не существует!

– Лир! – закричал граф Дуб, медленно поднимаясь на ноги. – Я брошу вызов, я буду говорить, даже если ты разобьешь мое сердце. Я избрал этот остров, и твоя семья много лет назад стала моей семьей. Я защищал твою репутацию от слухов и клеветы, но сейчас ты ведешь себя как сумасшедший, каковым, похоже, и стал. Я выступаю против этой дикости. Ты безрассуден! Две короны уничтожат этот остров, и, ради Бога, поверь мне – Элия любит тебя так же сильно, как и остальные.

– Клянусь жизнью, заткнись, – король прикрыл глаза, будто от боли.

– Моя жизнь должна быть использована против твоих врагов, Лир, и прямо сейчас ты сам себе враг, король. – Кайо процедил последние слова сквозь зубы.

– Убирайтесь вон, вы, двое, и идите, куда хотите, но сюда не возвращайтесь.

– Позволь мне остаться здесь, брат Лир.

– Судя по звездам…

– Звезды – ложные боги, если они приказывают тебе поступать так!

Лир снова вскочил на ноги с яростным криком.

Астор нырнул между королем и Кайо со словами, адресованными графу Дубу:

– Будь осторожен.

Однако рассерженный Кайо оттолкнул его. Он воскликнул:

– Моя сестра, твоя жена, возненавидела бы тебя за это, Лир. Она умерла за твои звезды! Тебе мало? Сейчас ты изгоняешь свою самую лучшую и добрую дочь? Как ты смеешь? Поделить остров? Сделай это и уничтожь таким образом все мудрые и хорошие вещи, которые ты когда-либо делал! Везде только один наследник трона! Сделай одну из своих дочерей королевой, иначе остров будет разорван на куски, и не бросай Элию, которая тебя любит!

Лир приставил свой нос к носу Кайо.

– Говоришь, выбрал нас, однако что-то ты никак это не доказал. Ты не веришь в мои звезды и не повинуешься моей воле, и, хотя ты всегда говоришь обратное, ты не оставил на этой земле ни жены, ни корней. Ты всегда наполовину здесь и наполовину где-то еще, Кайо. Ты говоришь, что верен мне, но ты мне никогда не был верен. Никогда! – Губы короля задрожали. – Отправляйся-ка к богу своего Третьего королевства, Кайо. У тебя есть неделя для отъезда, и если тебя увидят в Лире после этого, тебе придется умереть за ересь.

Плечи короля Лира вздымались, и на щеках появились розовые пятна. Кайо склонил перед ним голову.

Тишина падала, как дождь, рассеянная и разорванная на куски, задыхающаяся.

Никто в зале не двигался – ужас и шок витали по нему. Гэла оскалила зубы, пока Астор не положил руку на плечо жены и не сжал его. Глаза Астора были широко раскрыты. Риган прикусила нижнюю губу, пока на ней не потемнела кровь. Коннли положил руку на меч, не зная, кого защищать – запыхавшегося графа Дуба или разбушевавшегося короля. Лицо графа Эрригала было красным, и он удерживал молодого мужчину. Тот уставился на Элию. Ярость словно сдавила его рот. Подчиненные схватили оружие; скрипела кожа, и в воздухе были слышны судорожные вздохи и шепот.

Все будто происходило на горе, готовой к извержению.

Казалось, Элия одна сохраняла спокойствие. Она ничего не делала, а лишь стояла молча. Девушка протянула трепещущую руку помощи Кайо.

– Отец, прекрати, – сказала она.

– Я тебя не вижу, – зарычал Лир.

Элия закрыла глаза.

– Посмотри получше, – произнес Кайо.

Граф Дуб обернулся и быстро обнял Элию. Он обхватил ее голову и сказал:

– Вставай, моя звездочка. Он прав.

Элия Лир сно

а промолчала.

Прежде чем уйти, Кайо сказал Гэле и Риган:

– Давайте вы будете хоть немного вести себя так же, как сейчас говорили, если вы хоть немного помните о своей матери.

Весь двор наблюдал, как Кайо отошел от трона. Он выдержал паузу, затем обернулся и бросил королю:

– Далат было бы стыдно за тебя сегодня, Лир.

Граф Дуб удалился, и с его уходом разорвались нити, связывающие весь Полуденный двор, он вновь пробудился – с шумом и яростью.

Элия

Элия стояла одна в центре хаоса. Она была неподвижна, как маленькая звезда, постоянно висящая на севере. Вокруг нее мужчины и женщины передвигались и спорили, пыжились и давили, толкались и уходили, не прекращая движения.

Давление пульсировало в голове Элии. Ее сердце погрузилось в тусклый, затухающий барабанный бой. Пот струился по спине и под грудью, а румянец заливал щеки. Пустота ревела в ушах, выталкивая все назад – назад – назад.

Легкие и желудок Элии всегда хорошо ей служили: дышали для нее, превращали ее еду в дух, дарили песню против трепещущих нервов – но теперь они ее предали.

Как и отец младшей принцессы.

Внезапно Элия согнулась в талии, хватаясь за живот. Она открыла рот, но крика не было. Только тихий вздох. Глаза девушки даже не увлажнились.

Она повернулась и побежала, промчалась мимо короля Аремории, игнорируя множество голосов, звавших ее.

Она не сделала ничего плохого!

В спешке девушка выбралась через главные двери и пересекла, спотыкаясь, уличный двор в направлении семейной башни. Она задела слугу, стоящего у входа, но тот промолчал; она поднималась по лестнице все выше и выше и сильно ударилась рукой о черный камень стены. Элия не могла остановиться, оглушенная шоком, пока не добралась до своей комнаты.

Подбежав к окну, девушка уставилась на холодный океан и тяжело задышала. Ветер проскользнул внутрь и пощекотал ее кожу, с беспокойством ощупывая Элию. Она закрыла глаза и прислушалась к предупреждению – слишком поздно! Принцесса различала лишь неясные голоса – она слишком мало практиковалась в языке деревьев.

Древняя магия Иннис Лира, кровоточащего своими корнями, была высечена в горной породе самого острова, языке охоты и трепещущих листьев, и именно ее Элия забыла. Она давно отрезала себя от их поддержки, выбрав звезды и отца. Холодные, прекрасные небеса и неизменные, многообещающие звезды.

Земля менялась, как и человеческие сердца, а звезды – никогда. Все, кто мог слушать деревья и касаться их магических корней, ушли от Элии.

Элия думала, этого достаточно, чтобы стать настоящей звездой для своего отца.

Она считала все происходящее испытанием, и если она останется той, правильной звездой, все будет хорошо. Она думала, отец понимает свою младшую дочь, ведь они знают друг друга лучше, чем кто-либо.

Голос прошептал из глубины ее сердца, и Элия подумала, что все-таки она лучше своих сестер. Чувство собственного достоинства не давало ей разрушить Полуденный двор, не давало ей сказать нечто нелепое для успокоения отца, просто открыв рот и принимая игру.

– Любовь – не игра, – прошептала Элия сама себе и неспокойному океану.

– Элия.

Девушка споткнулась от неожиданности. Оказывается, за ней следовал король Аремории.

– Ваше высочество, – ее голос казался чужим. В горле девушки появилась хрипота, словно она несколько часов кричала.

Король Аремории нахмурился, хотя это едва-едва отразилось на его лице.

– Ваше горе совершенно понятно, – произнес он.

Элия не знала, как ответить, не вскрикнув.

Король глубоко вздохнул, и его широкие плечи расслабились под оранжевой кожей костюма:

– Жаль, что ваш отец так поступил. Мы выезжаем утром. Пакуйте только личные вещи. Когда мы доберемся в Ареморию, моя сестра и мать выполнят любую вашу просьбу.

Она приоткрыла рот, но ничего не сказала. Король ждал, наблюдая голубыми глазами за младшей дочерью Лира. Элия посмотрела в сторону, на стены и мебель ее комнаты. Возможно, она была меньше, чем мог ожидать король, но в комнате находились теплые и светлые кремово-желтые одеяла и гобелены, которые они с матерью выбирали, с вышитыми весенними зелеными лозами и пастельными полевыми цветами. Элия будто все еще видела Далат – призрака, поглаживающего ее руку, рассказывающего историю – мать, укладывающую Элию в кровать. Деревянный потолок был грубо расписан звездными узорами по дневному голубому небу. Подарок отца. Он хотел, чтобы девушка произносила их названия, когда засыпала. Свет и океанский бриз проскользнули в окно. В ее комнате не были вставлены стекла, так как Элия предпочитала тяжелые ставни, которые могла открывать, когда пожелает. Она была так счастлива в этой комнате, а потом так одинока.

Наконец Элия обернулась к королю. Она вспомнила, что король Аремории говорил в ее защиту, и испытала чувство благодарности.

– Спасибо, Моримарос. Я благодарна за помощь, но не могу выйти за вас замуж или уйти с вами.

Удивление отразилось на лице короля Аремории. Он приоткрыл губы и поднял брови, его ладони раскрылись, и он пошевелил к

стями, будто потягиваясь:

– Но, госпожа Элия…

Элия покачала головой:

– Я не могу даже думать об этом.

– Ах, – тяжело вздохнул Моримарос. Понимание, казалось, сгладило его удивление. – Вы скорбите, но поезжайте утром со мной в Ареморию. Вам нужно время и возможность дистанцироваться от страшной расправы Лира, и я помогу вам в этом.

Элия понятия не имела, как сказать королю Аремории, что речь шла не о горе. Она едва ли что-то чувствовала. Младшая дочь Лира ощущала себя как безветренный мертвый океан. Где был сбой? Где волны и белая пена, где гнев и печаль, которые она должна чувствовать?

– Я… – Элия развела руки в стороны. Локти были плотно прижаты к ребрам. – Я не знаю.

Моримарос шагнул к ней навстречу. Он был так внушителен, что Элии пришлось сдержаться, чтобы не отойти. Воин и король, мужчина старше нее на десять лет. Она и есть собственное приданое. По крайней мере, эта мысль не позволила Элии впасть в шок.

– Идемте со мной, Элия Лир, – мягко попросил Моримарос. – Что мне сказать, чтобы успокоить вас? Я обещаю принять брата вашей матери, графа Дуба, если он вам дорог.

– Почему? – Элия оперлась рукой на подоконник, не глядя на Моримароса. Неужели ее имя осталось тем же – Элия Лир? – Почему я все еще нужна вам, ваше высочество? Здесь вы не получите ни трона, ни власти. Возможно, в моей семье поселилось безумие, и я когда-нибудь погружусь в него.

– Мне нужна жена, Элия, это все еще мое намерение. Мне не нужны богатства вашего отца. Если бы я хотел больше земли, я бы ее заполучил. Мне нужна королева, и вы были ею сегодня.

Комплимент заставил Элию отвернуться. Она смотрела на перекатывающийся голубой океан, на то место, где он сливался с туманным небом на горизонте. Почему Моримарос так добр к младшей дочери Лира? Ей очень хотелось ему поверить, но это было почти невозможно – может, наследие отца Элии?

– Я не была королевой, – прошептала девушка.

Моримарос хмыкнул.

Элия добавила:

– Королевы служат посредниками, они решают людские проблемы и заставляют их чувствовать себя лучше. Я ничего такого не делала, сэр.

– Я предпочел бы королеву, которая говорит мне то, что считает правдой.

Элия печально улыбнулась, словно она была уверена в собственной правоте. И сейчас девушка не сомневалась – точно так же думал ее отец. Все ли мужчины настолько плохо себя понимали?

– Ты говоришь так, поскольку я тебе не противоречу, – заключила Элия.

Король Аремории тоже улыбнулся, и девушка вспомнила: она думала, что только глаза делают Моримароса мягче. Элия была не права – и улыбка тоже.

– Возможно, вы правы, Элия, и все короли предпочитают потворство.

Девушка чуть было опять не начала извиняться, но осеклась. Он был не простым человеком, а королем. Что еще она могла придумать, если не уйти утром с королем Аремории? Если он утверждает, что готов дать ей некоторое время, то Элии просто повезло. Время преодолеть горе, как он это называл. Ее лишили наследства, титулов и имени. Теперь она не младшая дочь Лира.

Легкие девушки сжались.

Куда еще, кроме Аремории, она могла пойти? К людям ее матери? Как бы поступил Кайо? Несмотря на то что Элия выросла на историях ее матери и дяди, из Сатири и Ины, несмотря на то, что ее окружали красиво окрашенные ковры и нежные масла, одежда и шарфы, Элия до сих пор с трудом представляла себе Третье королевство. Оно находилось невероятно далеко от любимого острова девушки, ее скал, Белого леса и болот, отца, которого она не могла просто так бросить. Он скоро снова будет в ней нуждаться. Сердце Элии, как и она сама, находилось здесь, и младшая принцесса не могла просто так скрыться от своего сердца.

Однако Элия должна была куда-то убежать, а этот король казался таким искренним.

Принцесса вновь положила руки на живот, словно случайно, а не намеренно:

– Я пойду.

Вместо торжествующей улыбки или, по крайней мере, вида, будто ответ младшей дочери Лира ему понравился, Моримарос снова стал вести себя безучастно формально. Он поклонился Элии с бо?льшим рвением, чем полагалось королю. Элия поклонилась в ответ, не зная, достаточно ли она спокойна, чтобы сделать реверанс. Девушка произнесла:

– Моя компаньонка, Аифа, отправится со мной.

– Как вам угодно, – твердо ответил Моримарос. – Это хорошо, хотя мои мать и сестра тоже будут рады оказать вам любую поддержку или скрасить общение.

– Аифа всегда должна быть со мной, и теперь ей здесь не место.

Элии вдруг пришло в голову, что Аифа, возможно, предпочтет уехать к своей матери в Белый лес, но девушка озвучила свою просьбу вслух и уже не хотела ее исправлять: без Аифы она будет чувствовать себя одинокой.

Моримарос кивнул:

– Тогда, если у вас получится, спите спокойно, Элия. Я оставлю вас, чтобы вы подготовились.

В последний момент девушка взяла большую грубую руку Моримароса. Ее пальцы заскользили по гранатовому и перламутровому перстню, большой палец нашел его ладонь и застыл на теплой коже.

– Спасибо, – произнесла она. Глаза Элии застыли на уровне кожаного плеча его

ранжевого костюма.

Он колебался в течение двух вздохов, пока Элия не занервничала и уже собралась отнять свою руку.

– Не за что, – произнес король Аремории, обхватив ее руку своей, но тут же снял ее.

Прежде чем за ним захлопнулась дверь, появилась Аифа. Слезы словно слепили ее ресницы.

– О, Элия, – глухо прошептала дочь Дурака. – Твой отец…

Элия протянула компаньонке руки. Аифа обняла ее, заплакала. Младшая дочь Лира попыталась укрыться от оцепеневшего, застывшего сердца.

Лис

Если Эрригал ожидал, что ему придется тащить Бана на аудиенцию к королю, то его ждало разочарование. В течение долгих пяти лет службы в армии Аремории Бан научился не откладывать неприятные дела, поскольку их, как правило, становилось только больше. Кроме того, у Бана здесь было дело, и встреча с королем там, где жил его отец, была одним из первых шагов к его реализации.

Хотя встреча с Лиром – последнее, чего бы хотел Бан, он пропустил его гнев в Полуденном дворе и попытался испытать благодарность за эту встречу, проходя в зал слуг на трапезу.

К сожалению, Бан совершенно забыл, как быстро его покидает аппетит под критическим королевским взором.

Зал для слуг Летней резиденции был длинным, как и двор, но без крыши. Построенный из дерева, а не из камня, он больше напоминал конюшню, по мнению Бана, с рядами скамеек, столов и высоким сиденьем для короля. На стенах расположились чайки, ожидавшие остатков пищи, и даже королевские гончие мешались под ногами и попрошайничали с открытыми ртами. Слуги Лира были одеты в темно-синий – королевский цвет. Они носили мечи и пили из кубков, на которых был выгравирован неистовый королевский лебедь или синие полоски. Грубое, грязное место мужчин содержалось в чистоте усилиями младших слуг и подающих надежду сыновей, по крайней мере между приемами пищи и торжествами. Бан провел большую часть утра, выплескивая ведра с водой и помои через край утеса, прямо за арочным входом, раскидывая свежее сено и камыши и вытирая столы от пролитого вина и жира. Его брат Рори раздражался от рутинной работы, но Бан ценил любую работу с немедленными, доказуемыми результатами.

Сегодня вечером зал заседаний был тих, принимая во внимание события дня. Бан ходил рядом с отцом и наблюдал приглушенные разговоры и косые взгляды, несмотря на обилие льющегося пива. Король Иннис Лира никогда не должен выглядеть нервным или напуганным! Ни при каких обстоятельствах! Гордая армия Аремории никогда не стала бы жертвой расстроенных нервов. Одни улыбались приветствию Эрригала, другие предпочитали молчаливо-натянутое внимание. Но Эрригал только усмехнулся и буквально ворвался в боковой проход, где король развалился в высоком кресле, а рядом, прислонившись головой к колену Лира, валялся Дурак в рваной полосатой одежде.

– Мой король, – несдержанно произнес Эрригал.

– Сэр, с какой целью вы пришли беспокоить меня этим вечером? – спросил король и откинул голову, чтобы посмотреть на небо, слишком яркое для звезд. Волосы Лира оставались такими же неухоженными и косматыми, как и в Полуденном дворе, а лицо все еще было осунувшимся и носило следы возлияний, гнева или слез. Винное пятно, словно сердечная рана, расползалось по левой стороне его туники.

Эрригал подтолкнул Бана вперед:

– Вот мой сын, Лир, он вернулся домой после пятилетнего пребывания в приемной семье сородичей Алсакс в Аремории. Лис Бан – так теперь кличут его окружающие, хотя тут он был всего лишь Баном, незаконнорожденным.

Бан поклонился, его плечи были напряженными, и от этого движение получилось резким. Люди называли его «бастардом Эрригала», а не кем попало. Бан уставился на шерстяные ботинки короля. Интересно, что бы еще мог ему сейчас сказать Лир, если не приказать изгнать или убить Бана. «Играй свою роль, Лис, – напомнил он себе еще раз. – Будь вежлив и не забывай о своей цели». Бан заслужил свое имя. Эти люди могли его уважать.

Король со стоном вздохнул и произнес:

– Да, я помню тебя, Бан Эрригал. Ты родился под хвостом дракона, ярким и энергичным, но, в конечном счете, бесполезным.

– Я действовал с пользой, король, – ответил Бан, выпрямляясь.

– Возможно, какое-то время ты и будешь гореть ярко, – пожал плечами Лир, – но недолго. Ты ничего не сможешь изменить.

Бан двигал челюстью, словно пережевывая каждый ответ, прежде чем его выплюнуть.

– По всем отзывам, его действия в Аремории были образцовыми, – сказал Эрригал.

– Аремория! – заревел Лир, вскакивая на ноги. – Никогда больше не говори мне ни про эту страну, ни про их короля! Украсть мою Элию, мою любимую звездочку!

Дурак наклонился и запел:

– Украдена с той же ловкостью, с какой облака крадут Луну!

Лир кивнул:

– Да, да.

– Нет, нет, – возразил Дурак. Это был долговязый мужчина в длинном пальто разных радужных цветов и фактур. Шелк, полотно, бархат, даже прокладки кожи и шнурки, грубая шерсть и мягкий мех – все сплетено одно внутри другого. Такая одежда характеризовала его как человека вне положения или иерархии. Дурак был одновременно и му

чиной, и не мужчиной. Остатки платья под пальто говорили, что он мог быть и женщиной. И никем.

Король сильно нахмурился.

Бан произнес:

– Я думал, у вас нет дочери по имени Элия, сэр.

Эрригал чуть не задохнулся от ярости, а король повернулся к Бану.

– Умен на язык, не так ли? – спросил король.

– Мальчик ничего не имел в виду, – попытался оправдаться Эрригал.

Бан поймал взгляд короля:

– Вы ошибаетесь, отец. Эти слова действительно много значат.

– Всегда дерзок, – произнес Лир.

Бан попридержал язык.

– Всегда пылает, – заметил Эрригал, начав смеяться. – Как и у его матери, у парня страсть к…

– Тьфу! – Король пренебрежительно помахал графу, повернувшись к Бану спиной.

Установившуюся тишину прерывал лишь шорох подслушивающих слуг. Бан почувствовал их взгляды на своей спине, их сосредоточенность и вновь привлеченное к нему внимание. Он не прогнется. Это было лишь начало дела, которое он должен совершить, чтобы заслужить здесь уважение, где знали только истории с его участием как бастарда. Даже если подобное означало поклонение навязчивым идеям короля или предвосхищение его настроения.

Эрригал подтолкнул сына, и Бан поймал гневную искру в решительном отцовском взгляде. Он должен был говорить.

Хорошо.

Бан произнес:

– Вы должны позвать Элию обратно.

Комната позади него взорвалась проклятьями, вздохами и криками об его удалении. Бан приосанился. Эрригал схватил его за локоть. Дурак задумчиво поднял густые брови, а Лир рухнул на свое высокопоставленное место. Печаль, усталость и горечь искривили его губы, король стал суровым. Он протянул костлявую руку ладонью вверх:

– Знаешь ли ты, щенок, под какими звездами я родился?

– Да, сэр.

Лир кивнул.

– А знаешь, как умерла моя жена? – Старый король сжал пальцы в кулак так плотно, что тот задрожал. Костяшки пальцев побелели.

– Знаю, – ответил Бан сквозь зубы.

По всему залу поплыла молитва, которую шептали, прося благословения у звезд против королевского гнева. Слова напоминали язык деревьев, и Бан почти забыл, что это только испуганное мужское бормотание.

– Ты не знаешь. Знаю только я, – хрипло сказал король, открывая свои слезящиеся глаза. Их края покраснели. – Я стольких потерял ради своих звезд: братьев, слуг, мою жену, а теперь и драгоценную дочь.

– Вы не потеряли ее, а отослали прочь.

– Она сама выбрала этот путь. Она – предательница.

Бан вскинул руки, но, прежде чем успел закричать: «Не верю», Эрригал преградил ему путь.

– Ты чем-то удручен, мой король? – спросил Эрригал. – Мой мальчик измучен дорогой. Он в отчаянии. Позволь мне успокоить его.

– Ты не сможешь утихомирить такое существо! Проще успокоить бурю, – ответил Лир, вытирая глаза.

Наконец прозвучала фраза, с которой был согласен и Бан. Переменчивое настроение короля беспокоило его не только из-за Элии, но и из-за непредсказуемости. Трудно планировать чье-то падение, когда его действия в любой момент могут отклониться от основного курса.

Лир покачал головой и прижал руки к глазам:

– Ох, мне нужно идти. Я должен…

Дурак встал, согнулся почти пополам, чтобы наклониться к королю и прошептать ему нечто на ухо.

– Эрригал, – вдруг произнес Лир, позволяя Дураку помочь ему подняться.

– Мой король? – Эрригал двинулся вперед, чтобы взять Лира за другую руку.

– Я не потерплю в своих вассалах твоего бастарда. Я не могу дышать, когда он рядом. Его звезды оскорбительны. Уводи его прочь.

Ярость пронзила Бана с головы до ног. Он не стал бы служить королю, даже если бы от этого зависела его жизнь.

Эрригал послал сыну еще один предупреждающий взгляд и мягко обратился к Лиру:

– Бан – один из моих сыновей, почитающих вас. Он для меня вполне приемлем, сэр. Я могу задействовать Бана дома.

Бастард поклонился, что-то шипя сквозь зубы. Не сказав больше ни слова, он ушел.

* * *

«Какими же чудовищами были отцы», – мрачно думал Бан, опустив голову. Он мчался вперед, ботинки скользили по камышу.

Выйдя, Бан поднял голову к плоскому, еще голубому небу. Он предпочел бы отделаться от этого ужасного мыса, чтобы укрыться в тени прохладных деревьев острова. Именно в этом месте, которое знал Бан, остров достигал древней силы, где молодой человек наверняка мог зарыть свои пальцы в землю и разжечь линии своего сердца. Однако Элия… Бан беспокоился за нее. Он поморщился, так как не имел на это права. Принцесса узнала Бана вчера вечером за ужином и удивленно улыбнулась, словно была очень рада его видеть. В тот момент Бан забыл и про Моримароса, и про Ареморию, и обо всех годах службы. Он забыл Эрригала и весь позор бастарда. Бан был лишь мальчиком, однажды сделавшим Элии корону из ветра и лепестков цветов. Тогда девушка тоже улыбнулась и поцеловала его.

– Парень, остановись, – зарычал Эрригал, бросая свою руку на грудь сыну и приближая свой нос к носу Бана.

– Король сошел с ума, отец, – спокойно сказал молодой человек.

Эрригал склонил голову, как будто еще не решил, какое именно мнение выразить.

– Да, изгнание Кайо

было ужасной ошибкой, но эта девушка – неблагодарный щенок, и неразумно, что она не подчинилась простейшей просьбе ее отца и короля. Лучше бы ей не давали корону, хотя он сказал – это предпочтение короля.

В горле Бана зажужжало разъяренное рычание, заставившее его отца ухмыльнуться.

Эрригал промолвил:

– Я помню эту страсть.

Бан дернулся, но Эрригал хлопнул своей рукой по плечу бастарда:

– Ах, я рад, что звезды не заставили меня волноваться о таких вещах, как, предположим, раздел земли между детьми.

Облегчение в словах Эрригала заставило Бана с надеждой уставиться на отца. У Эрригала, в конце концов, были два сына, и только один из них заслужил славу и уважение на военном поприще. Прежде всего, цель Бана заключалась в демонстрации способностей, которые у него были не хуже, чем у брата. В этом была суть его успеха.

Эрригал поймал мрачный взгляд парня и удивился:

– Что такое? Звезды, мальчик, ты думал…

Бан, преодолевая тошноту, отвернулся.

– Сын, – отец грубо обхватил его руками, притягивая обратно. – У тебя мое имя, место в наших рядах, и конечно, твой брат Рори всегда будет с тобой приветлив, поскольку он крайне добр, и ты всегда нравился Рори. Он постоянно приставал ко мне в прошлом году – хотел твоего возвращения.

Бан промолчал. Впрочем, он понимал, что всегда находился здесь из жалости. И, тем не менее, Бан должен быть здесь. Там, где находились корни его матери. Здесь свои законы, а король в нем просто не нуждался. Бан правильно сделал, когда присягнул Аремории.

– Ты хороший сын, – продолжал Эрригал, колеблясь не от неуверенности, а от сильнейшего своего врага – излишней честности. – В тебе есть все, чего может желать мужчина, исключая происхождение. – И, чтобы избежать излишней интимности, граф рассмеялся. – Я часто говорю, что было большой радостью и трудом превратить тебя в такого страстного и умелого воина. Я не мог иначе.

Бан позволил себе расслабиться в объятиях Эрригала. Играй свою роль, Лис!

– Спасибо, отец. Я очень ценю вашу похвалу, – произнес он.

– Ха! Хорошо. – Эрригал отстранил Бана, завершая столь краткий момент выражения отцовской привязанности.

Бан не колеблясь покинул сцену.

Девять лет назад, западное побережье Иннис Лира

Солнце зашло, и король наблюдал за своей младшей дочерью, пока та изучала небо.

Лир развалился на ковре, полупустая бутылка была вдавлена во влажную землю рядом с ним, его локти, обернутые шерстяной тканью, помогали поддерживать вес, а голые лодыжки были скрещены. Лир наблюдал за дочерью. Она наклонила голову и произнесла какую-то фразу, которую ветер не дал ему услышать. Внезапно девочка в восторге захлопала в ладоши, словно только она одна могла видеть, как нежные, розовые облака вдруг стали рыхлой фиолетовой дымкой. Волосы младшей дочери раскачивались в собственном ритме, как облако: восторженное, вьющееся медно-коричневое облако. Когда король увидел, что его любимая дочь нацелилась на финальные мгновения сумерек, готовая отметить, какая звезда появится первой, его огорченное сердце наполнилось силой.

Тут принцесса взмахнула рукой, и мальчик присел на корточки в нескольких шагах от подола ее платья. Он взглянул на девочку, и хмурый сосредоточенный взгляд сменился расслабленной улыбкой. Дочь Лира так влияла на многих, но король предпочел бы, чтобы в их число не входил незаконнорожденный сын Эрригала. Законный брат мальчика завопил и понесся в середину луга. Он держал в руках широкую палку, будто меч для сражения с невидимыми врагами. «Вот тот, – думал король, – предназначен для великих целей. Звезды четко заявили об этом в ночь рождения мальчика. Он был крестником короля. Мальчика тоже назвали Эрригалом, но чтобы различать их с отцом, графом, все звали парня Рори. Вот если бы Элия оказала предпочтение блестящему Рори, которого так любили солнце и святые земли. Метки этой любви он носил на себе: темно-красные веснушки по всему его телу, как будто превращенному в земное зеркало самого небосвода.

Пока король любовно смотрел на своего крестника, его младшая дочь хлопала в ладоши. Лир увидел, как она опять упала на колени в грязь, где бастард переворачивал тяжелый камень. Плоский гранит на мгновение вставал вертикально, потом кренился и приземлялся, с твердым стуком ударяясь о луговую траву. Дочь короля смеялась, а мальчик, склонившись над свежей грязью, одной рукой копал, а другой – касался подола принцессы.

Дочь Лира придвинулась ближе к бастарду и зарылась рукой в грязь, вытаскивая длинного, жирного червя.

– Элия, – нахмурился король.

Его дочь взглянула на Лира и с победной улыбкой вытянула червя. Он был бледным и гладким в ее одиннадцатилетней руке. Не столь элегантным и без богатого блеска, в отличие от лент, которые должны обвивать ее благородное запястье. Король вздрогнул от такого явного гротеска и открыл было рот – упрекнуть дочь, но та уже хихикала и что-то бормотала бастарду, отвернувшись от своего отца.

Мальчик, жилистый, ростом меньше своего золоченого брата и даже любимой корол

вской дочери, хотя они и были одного возраста, раскрыл свою левую руку – почти такую же темную, как у принцессы, пусть и менее гладкую, зато более яркую, будто вылепленную из металла. Этот мальчик – существо, созданное из грязи и звездной пыли. Король всегда думал: мальчик родился под властью хвостовой луны дракона и был зачат в запретной постели. Лир говорил: это бедствие для Эрригала. Король советовал своему другу графу забыть о страстном увлечении, но некоторые мужчины не могут управлять своими телами так же, как своими мыслями.

Бастард показал на протянутой руке сверкающий изумруд. Нет – просто жука, переливающегося всеми красками глубокого летнего дня. Мальчик снял жука со своей ладони и положил на руку принцессы. Девочка завизжала, когда крошечные ножки начали щекотать ее кожу, однако не выбросила насекомое.

Король наблюдал прищуренными глазами, как их головы склонялись друг к другу, пока ее пышные кудри и его черные косички не соприкоснулись.

– Элия, – повторил король. На этот раз он уже тихо приказывал.

Дочь посмотрела на него и улыбнулась, а потом показала изумрудного жука, цеплявшегося за ее палец, как обручальное кольцо, которое много лет назад Далат получила от короля.

– Смотри, отец: его панцирь переливается, будто жемчужина!

Слова дочери причинили боль королю. Они живо напомнили ему королеву, его самую любимую королеву, обожавшую Иннис Лир, видевшую красоту в каждом уголке острова и даже в нем. Король сморгнул: королева умерла и больше не в состоянии любить его, остров или что-либо еще.

– Насекомые – неподходящие кольца для принцесс, – резко парировал король.

От удивления рука Элии дернулась – бастард поймал падающего жука.

Принцесса бросилась к отцу.

– Но ведь в его глазах были звезды, – прошептала девочка, смахивая волосы с уха отца.

Он что-то нежно пробормотал, как всегда, смягчаясь, и потянул дочь за руку. Элия вернулась на свое место и села рядом с отцом на плетеный ковер, на котором когда-то сидела ее мать.

Прохладный вечерний ветерок пробирался по лугу. Элия наклонилась и прислонилась головой к плечу Лира. Оба немного откинулись назад, чтобы посмотреть на небо.

Король тихо читал девочке стихи о пробуждающихся звездах, пока бастард зарывал свои пальцы в землю, чтобы жук мог уползти обратно в грязь. Мальчик постоянно следил за принцессой краем глаза. Король знал об этом, и такое поведение бастарда его раздражало.

Брат Рори топнул, вспотевший и торжествующий:

– Бан!

Рори бросил игрушечный меч на землю и одним махом разбросал личинок и жуков.

– Что это за кошмар? – поинтересовался Рори. Он поцарапал ботинком возле белого свернувшегося существа с несколькими тонкими лапками. Бастард промолчал.

Король позвал Рори к ковру присоединиться к нему и его дочери, смотрящим на темнеющее небо.

– Первая звезда, которую вы увидите, будет предзнаменованием вашего года, дети, поскольку сегодня мы находимся на полпути между самой длинной ночью и самым длинным днем. Следите внимательно.

Обрадованная принцесса округлила черные глаза и попыталась разглядеть сразу все небо. Рори, младше нее на год, упал к ногам короля и шмякнулся головой о мягкий земляной ковер. Мальчик посмотрел вверх, на неподвижный небесный купол.

Король с любовью смотрел на обоих детей. Его младшая дочь и крестник были поглощены волей Лира – умыслом вещих звезд. То, что он им предлагал, и было правильным. Король Лир мог даже весь вечер терпеть бастарда, раз его присутствие радовало Элию.

Дочь короля ахнула и воскликнула:

– Здесь!

Ее маленькая рука взлетела вверх, указывая на горизонт.

Лир приложил старый белый палец к ее гладкому темному лбу.

– Здесь, моя дочь, находится Терестрия, Звезда секретов. Терестрию так любили звезды, что даже забрали ее с собой, когда та умерла. Тело Терестрии было похоронено в темном ночном небе вместо того, чтобы быть преданным земле. Я сделаю и для тебя, моя Элия, моя дорогая, звездную могилу, если ты умрешь раньше меня.

Его дочь согласно улыбнулась, а Рори прищурился в поисках другой звезды, повыше. Вдруг бастард схватил валяющийся игрушечный меч брата и воткнул его в землю.

– Ты не найдешь звезд в грязи, мальчик, – предостерег его король.

Элия нахмурилась, Рори рассмеялся, а бастард уронил меч, встал неподвижно, как дерево, и смотрел на короля странными светлыми глазами.

– Я не ищу звезды, – произнес он.

– Иди-ка отсюда, – вскипел король, – пока мы ищем звезды. Твои капризы будут омрачать их сияние.

Челюсти мальчика упрямо сжались, а затем он опустил взгляд на принцессу, которая, схватившись за платье, оказалась между королем и мальчиком. Бастард молча отвернулся.

– Я нашел одну, – крикнул Рори, вскочив на ноги. – Бан, смотри!

Король поднял голову и произнес:

– А это, крестник, Звезда охоты, или Глаз гончей.

Король не хотел вдаваться в подробности, но Рори это уже и не волновало. Он был захвачен видом столь блестяще названной первой звезды. Мальчик побежал за своим сводным братом, выкрикивая его имя и

ридумывая полное значение Звезды охоты.

Лир легко выбросил из головы обоих сыновей Эрригала. Он думал лишь о любимой дочери Элии. Она нуждалась в нем, доверяла отцу. Король укрывал Элию своей любовью, когда описывал предзнаменования, показывающие, как звезды появились сегодня вечером сквозь ярко-фиолетовый и бледно-голубой вечер. Он воскресит дочь в ясном свете звезд, обещает сделать ее звездным драгоценным камнем в короне, сияющей небесной наследницей и доказательством того, что мудрость и чистота навсегда затмят низменные эмоции и грязь земной жизни.

Элия

В последний раз Элия пила в Летней резиденции только темно-красное вино. Это был любимый напиток ее матери, который в прохладном графине приносили ее сестры. Элия не могла «читать» по их лицам и слишком устала, чтобы угадывать намерения своих родственниц. Девушка так сильно хотела быть вместе с сестрами, что отбросила свои подозрения и позволила им войти.

Риган поставила три глиняные чаши на маленький обеденный стол Элии, а Гэла наполнила их до краев. Сестры с надменным и хмурым видом прогнали Аифу. Обе забрали со двора большинство своих нарядов. Гэла – темно-красное платье, но без наплечника или символов доспехов, и только глина скрепляла ее корону из скрученных волос. Пальцы Риган все также были увешаны драгоценными камнями, но она сняла свой хитроумный пояс, основную часть цепочек и лент из волос и соединила их простым узлом на затылке. Элия совсем не изменилась, несмотря на то, что Аифа, все еще плача, смыла с губ и глаз девушки размазанную красную краску. Аифа хотела бы повторить этот момент снова.

– За возвращение, – провозгласила Гэла, держа чашу в ладони.

Риган закончила благословение:

– Когда умрет старый дурак.

Элия с криком опрокинула чашу и пролила вино, словно поток свежей крови, на белый стол. Гнев принцессы удивил ее саму.

Риган резко встала, выплеснув вино на рукав ее красивого платья.

– Элия, – отрезала она.

Гэла лишь рассмеялась:

– Какой беспорядок, сестренка.

Она осушила свой кубок до дна, потом шлепнула по лужице, разбрызгивая крошечные капли вина по лицу Элии. Они ударяли, как слезы, по холодным щекам девушки.

– Выпей немного.

Риган тряхнула запачканной в вине рукой в сторону Элии, как будто желая добавить что-то к раздражительному благословению Гэлы.

Из нутра Элии вырвался смех – дрожащий, сухой, рассерженный. Конечно, ее сестры были ужасны, поэтому они так безрассудно себя и вели.

Девушка не стала вытираться, а наклонилась и налила еще вина в свою опрокинутую чашку. Подняв ее, Элия произнесла:

– За мир между нами, за сестринскую любовь и за примирение с отцом.

Сестры выпили с ней: Гэла с поднятой иронично бровью, а Риган со своей неприступной улыбкой.

Далее Риган объявила:

– Примирения никогда не будет. Теперь мы с Гэлой – королевы. Он сам об этом заявил.

Только не в самую Долгую ночь, подумала Элия. Однако в животе девушки забродило вино, и она с риском для себя решилась:

– Он спрашивал меня этой зимой, когда первый раз посылал письма в Ареморию и Бургун, если бы я подумала, то могла ли быть хорошей королевой. Я должна была догадаться, что он планирует что-то подобное.

Гэла лишь рассмеялась, однако Риган пристально вгляделась в младшую сестру.

– И ты как думаешь? – спросила она.

– По сравнению с кем? – спросила Элия с отчаянным вызовом. – По сравнению с моими жестокими сестрами? – добавила она, подумав о Риган.

Теперь уже усмехалась Гэла:

– Не ставь себя против нас. У нас дома есть силы, а у тебя – только ты сама. Бабочка против хищных птиц.

Элия привыкла к отсутствию поддержки сестер, чтобы удивиться или оскорбиться. Она опустила глаза на пролитое вино, давая на мгновение понять обеим сестрам, что она, безумно усталая, на самом деле и не бросала им вызов. Она боялась одновременно и за отца, и за свое будущее. Элия ни в чем не провинилась, и все же жизнь младшей принцессы была разрушена. Она едва могла дышать: весь день кружилась голова и перехватывало дыхание.

– Я не хочу быть королевой Иннис Лира. Мне надо просто находиться дома и заботиться о нем.

– Он тебя не достоин, – отрезала Риган.

– Что же вы тогда с ним сделаете? – воскликнула Элия. – Умоляю вас – будьте с ним добры.

Гэла ответила:

– Мы распустим его свиту, однако разделим между собой бремя его жилья и нескольких сот оставшихся слуг.

– Ты сможешь остаться, Элия, – сказала Риган с искусительными нотками, – если выйдешь замуж за какого-нибудь безобидного жителя Лира и не будешь идти против нас.

– За какого-нибудь безобидного человека?

– Возможно, за Рори Эрригала, – сказала Гэла.

– Нет, – отрезала Элия, думая о Бане, хотя годами и не позволяла себе такую вольность. К Рори она испытывала лишь братские чувства.

– Нет, Гэла, – согласилась Риган. Она постучала ногтями по краю пролитого вина. – Ты хочешь, чтобы она присягнула железу Эрригала в стороне от моего Коннли, дорогая сестра.

Гэла и Риган улыбнулись.

Элия с трудом проглотила вино.

– Итак,

– сказала Гэла, – Элия здесь не может оставаться. Она должна проводить время в Аремории до середины зимы и держаться в стороне от тех, кто помнил, что Лир желал сделать Элию следующей королевой.

– Если ты вернешься до самой длинной ночи, мы воспримем это как враждебный акт, – добавила Риган.

Резко вздохнув, Элия допила вино. Скоро она будет пьяна, и не будет этому препятствовать. Девушка ощущала себя измученной. Молчание выглядело странным, наконец, Риган сказала:

– Берегись Моримароса.

– Что? – удивилась Элия. Она подумала о его руках, гранатово-перламутровом кольце, грубо зажимавшем костяшки пальцев.

Гэла добавила:

– В Аремории говорят, что величайший король воссоединит наш остров со своей страной. То, что было разорвано, будет возвращено. Амбиции Моримароса приведут его к желанию считать Иннис Лир своей землей. Надо доказать Моримаросу нашу силу, что нас трое Лир.

Элия прикрыла глаза:

– Неужели? Ты только что сказала, что мое присутствие здесь – угроза для вас.

– Элия! – взорвалась Риган. – Это то, что мы делаем сами, понимаешь?

– Я понимаю, – наклонилась вперед их младшая сестра, – что мои сестры сыграли в какую-то злобную игру, отец отрекся от меня, ненавидя, и из-за этого я должна покинуть свой дом.

Обе сестры, такие знакомые и все же непостижимые для Элии, снова улыбнулись. Улыбка Риган была слабой и холодной, а Гэлы достаточно широка, чтобы продемонстрировать белые зубы.

– Почему вы так его ненавидите? – прошептала Элия. Она хотела во что бы то ни стало разобраться, почему ощущала себя пустой и разбитой, в то время как ее сестры торжествовали.

Риган наклонилась, и Элия смогла рассмотреть крошечные голубые пятнышки в ее темных глазах.

– А почему бы и нет? – прошептала средняя сестра младщей.

Вино булькало в животе Элии. Она дотронулась до тела рукой, опустив чашку вниз.

– Вы будете ничем не лучше его. Вдвоем вы позволите острову погрязнуть в гуще войны. Хуже того: будете поощрять военные настроения в своих мужьях. Как же вы можете? Как же вы можете такого желать?

Гэла лишь произнесла:

– Мы будем поощрять то, что должны, чтобы достичь того, что желаем.

Она сказала это таинственным, низким, не свойственным ей голосом, Элия смотрела на старшую сестру, чье лицо напоминало ей материнское, и часто говорили, что Гэла похожа на королеву, и Элия придумала какие-то воспоминания, чтобы объяснить это. Она не знала, как было на самом деле.

– Я желаю мира Иннис Лиру. Я хочу, чтобы моя семья оставалась целой, – сказала Элия.

Риган потянулась к Гэле, их ладони встретились, и они сжали друг другу руки.

Элия понимала: у них было много общего, но отдельно от Элии. Их младшая сестра была слишком молода, чтобы отказаться от Лира, когда умерла их мать. Ее сестры многое могли ей дать. Теперь, столько лет спустя.

Элия сказала:

– Я не хочу быть здесь.

– Скоро ты уйдешь, – ответила Гэла.

Элия покачала головой. Она чувствовала себя не пораженной – переполненной гневом или горем – а опустошенной. Она ненавидела подобное оцепенение, но не знала, как изменить или прогнать его. О чем бы другом Элия ни думала, перед ней была гримаса отца, когда он забрал себе имя дочери, как он сказал, как он сказал…

Элия затряслась.

Сестры подняли ее на ноги и вдруг обняли. Девушка закрыла лицо, удивленная, и прижалась к Гэле и Риган.

– Вы будете о нем заботиться, – промолвила младшая принцесса, нарушая собственный порядок. – Вы сделаете так, как сегодня обещали, и полюбите его. Сделайте правдой эти слова.

– Не учи нас долгу, – парировала Гэла, ущипнув Элию за бедро.

Элия сжала твердую руку старшей сестры и тонкие бедра средней. Когда они в последний раз так стояли? Когда умерла их мать? Нет, когда выслали Бана Эрригала и Элия решила, что это ее вина. Она пришла к Риган, умоляя о заговоре для его возвращения, и Риган отвела Элию в комнату Гэлы. Сестры дали ей вина, и, хотя, как любой ребенок, она им подавилась, старшие сказали младшей: «Забудь своего друга». Гэла и Риган посоветовали Элии надеяться только на то, что когда-нибудь он вернется домой, но будет уже сильнее. «Так всегда бывает, – сказала Гэла. – Ушел и вернулся домой сильным». Риган добавила к словам старшей сестры: «Если тебе повезет и ты будешь своенравной и храброй. Лир хотел, чтобы мы ослабли вдали от него, но мы никогда не подчинимся его желанию, Элия. Мы скорее умрем, чем дадим королю то, чего он хочет, даже если это только звезды».

– Уйти, но вернуться домой уже сильнее, – прошептала Элия.

– Если сможешь, – произнесла Риган.

Гэла удивленно фыркнула:

– Если она сможет.

Элия освободилась от них. Спотыкаясь и продвигаясь к двери, она хотела зацепиться за единственное воспоминание о том времени, когда чувствовала себя их сестрой, их частью, настоящей триадой, или, если угодно, тройной звездой. Воспоминания находились там, выцветшие и запертые в пещерах соленого утеса, под высоким столом в самую длинную ночь и в загородном доме в центре Белого леса, но в этот момент девушка была

отрезана и от отца, и от семьи, поскольку в сестрах не было ничего, что бы связывало ее сердце.

Лис

Далеко за Летней резиденцией, у скал, обращенных к крепости, рваный полукруг камней стоял, словно нижний ряд зубов чудовища, выросшего в болотистой местности. Тринадцать камней, высотой в два раза выше человеческого роста и шириной на половину этой высоты, были изъедены соленым ветром.

Бану должно было это нравиться – храм из корней и камней, кусающий небо.

Ботинки молодого человека истерлись о песок и гравий. Ветер гудел вокруг камней, рисовал тонкие фиолетовые облака над океаном. Вереск, выросший на южной стороне нескольких камней, мягко погружался в сумерки. Бан дотянулся до ближайшего камня, испещренного черным и бледным лунным лишайником. Камень был теплым и мурлычущим, как ветер. Полностью войдя в полукруг, Бан приподнял голову. Фиолетовые полосы и ленты цвета насыщенного индиго ползли по небу, пропуская только самые сильные звезды. Полная луна светила над самым восточным камнем. Его вершина была наклонена, и Бан шел, пока луна не пронзила его своим высоким острым наконечником. Это всегда был аргумент в споре с Эрригалом и королем: узоры, которые видел Бан, зависели от того, где он стоял. Для понимания звезд нужна перспектива с земли.

Эрригал шлепнул мальчика, а король с нескрываемым отвращением объяснил:

– Человек должен встать там, где ему и следует стоять, и откуда видны знаки и узоры вокруг него. Так ты читаешь по звездам.

Сводный брат Бана, Рори, послушно занял место рядом с Лиром, схватил Бана за тощую зруку и потащил его.

– Давай со мной, – попросил Рори, приобнимая Бана за плечи и соединяя их лица вместе. – Смотри, брат!

Бан улыбнулся Рори, принял его объятия, и терпел, пока Рори держал его у себя.

Элия шагала вокруг камней, считая пространство, записывая номера, чтобы потом нарисовать карту круга. Лир был горд, когда дочь обложила каменную карту простой летней звездной картой и показала, насколько ясными и умными были древние чтецы звезд, раз выложили этот круг именно так.

– Видишь, Бан? Земля сама приняла форму звезды!

– Покажи мне! – попросил Лир, отвергая Бана как неуместный элемент.

Бан повернулся спиной к центральному камню и соскользнул вниз, присев у его основания. Распластав руки на холодной земле, он прошептал на языке деревьев благословения для Элии Лир.

Слова царапали его язык, а стоячий камень согревал спину. Бан вздохнул, лег на землю и камень, расслабляя свое тело. Глаза закрылись. Он прислушался.

Волны вырывались с острова вместе с исчезающим приливом. Мурлыканье камней и биение сердца. Ветер целовал щеки, а по щербенистой земле разлетались семенная шелуха и темные лепестки. Далекие шепчущие деревья сгрудились вокруг ручьев и узкой реки Дув, текущей с северной Горы Зубов через Белый лес, привлекая валуны и корни древнего дуба с ясенем, скользские от испарений. Бан прошептал:

– Меня зовут Бан Эрригал. Мои кости были созданы здесь.

– Бан Эрригал, – тихо шептали деревья.

Голос острова должен был быть сильнее. Он должен был разговаривать с ним прошлой ночью, еще на древних крепостных валах Летней резиденции. Или, возможно, Бан был избалован яркими, славными интонациями Аремории.

Иннис Лир.

Здесь он чуял запах поздних летних роз и сухой травы, соленого моря и слабый запах рыбного разложения. Камень и земля, его собственный пот. Может, воспоминания Бана о своем юношеском возрасте были слабы, может, остров всегда так туго говорил.

Однако Бан был уверен – это дело рук Лира. Глупый король ослабил древний голос острова, когда запретил течь водам корней. И земля, и звезды требовались для магии: корни и кровь – для власти, звезды – для их равновесия. Без того и другого все было диким, все было мертвым. Остров умирал.

Бан и не мог, и не позволил бы этому случиться. Не только деревьям и ветру. Не только этому голодному острову, который его породил. Единственный принцип в жизни Бана, которому он всегда следовал – никогда не перекладывать дела на других.

Опустившись на колени, Бан стянул с себя тонкую куртку, расстегнул льняную рубашку и снял ее тоже, она упала в кучу рядом с ним.

Из маленького затянутого мешочка на поясе он вытащил острый кремниевый нож-треугольник и прижал лезвие к груди, к сердцу. «Кровь», – прошептал он среди деревьев, быстро работая ножом. Кровь брызнула, как от укола. Она капала тонкой темной струйкой на его грудь. Бан это допустил, но поймал ручеек до того, как тот достиг талии. Он размазал кровь, написав на языке деревьев символами «Иннис Лир», словно голые зимние ветки.

Его грудь болела при каждом вздохе, и слабый огонь согревал кожу и сердце.

Бан прижал ладонь к ране, поймал струящуюся кровь, а затем соединил руки, пока обе ладони не стали алыми.

– Я здесь, – сказал он ветру и наклонился к рукам и коленям, оставляющим кровавые отпечатки на земле.

«Наша сила и твоя сила, Бан Эрригал, – шипели деревья острова. – Лис Бан, Лис, Лис».

Порез над сердцем Бана кровоточил на землю – т

склая, капающая, узкая нить жизни между ним и островом.

Лужица превратилась в полумесяц, и кончики его разошлись.

Бан открыл глаза и посмотрел на багровую лужу. Он увидел там некое слово, по смыслу близкое к обещанию.

– Я обещаю, – нежно прошептал Бан. – Я тебе клянусь.

Ветер сорвался с острова, пронес мимо Бана крик деревьев и увлекая за собой его волосы, слезы внезапно навернулись на его глаза. Ветер похитил эти слезы и закричал с обрыва, рушась вниз, вниз, вниз, к скалам и морской пене: «Добро пожаловать!»

Бан улыбнулся.

Он откинулся на пятки, держа окровавленные пыльные руки перед собой.

– Свет, – произнес Бан.

Пять крошечных серебряных безделушек лунного света расцвели на его ладонях.

Бан радостно рассмеялся.

В ответ раздался шорох, и человеческий голос произнес:

– Ты стал магом.

Бан поднял голову. Элия Лир, казавшаяся частью фиолетовых сумерек, стояла рядом. Интересно, как долго она наблюдала за ним? Она все еще понимает язык деревьев?

Луна омыла ее глаза и одежду, нашла красноватые отблески в темных кудрях. Это превратило лицо Элии в подобие золотой маски, которую мог бы носить земной святой: черные глаза, линия губ, дикие ленты, мох и лианы волос.

Покачивая крошечные звездочки в руках, Бан медленно встал, и на сердце как-то стало легче. Это всегда было подарком ему: Элия сглаживала все углы его гнева и нужды невидимой искрой мира. Бан произнес: «Элия, – а потом – Принцесса».

Лицо Элии изменилось, став снова человеческим, с его болезненными движениями.

– Больше нет, – прошептала девушка. Ее пальцы расправили складки в передней части платья.

Бан подошел к ней и, приподняв локти, наклонился, чтобы успокоить девушку. Шарики света падали медленно, как пузырьки, исчезая, перед тем как удариться о землю.

Элия прижалась к Бану, не обращая внимания на кровь и пыль на его груди и руках. Бан обхватил девушку руками, и его сердце замирало между ударами.

– Бан Эрригал, – прошептала она, прижавшись щекой к его плечу. – Я уж и не знала, увижу ли тебя еще. Я надеялась, но не больше того. Это хорошо, так хорошо, что ты меня держишь.

– Как и в прошлый раз, – сказал Бан, с трудом выталкивая слова, – когда твой отец принял ужасное решение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить