Последний ребенок
Джон Харт

Джон Харт. Триллер на грани реальностиДжонни Мерримон #1
Бестселлер New York Times

Роман-лауреат премий Edgar Award, Barry Award и Ian Fleming Steel Dagger Award

Джон Харт – единственный писатель в истории, дважды подряд получивший одну из главных остросюжетных литературных наград – премию Эдгара Аллана По. Его произведения переведены на 30 языков и продаются в 17 странах мира.

Перед вами – история, достойная пера Стивена Кинга. Феноменальная история потери и надежды, обретения себя, стойкости перед лицом зла.

Детство Джонни закончилось в одночасье – когда год назад пропала его сестра– близнец Алисса. Отец, не выдержав бремени вины, ушел из семьи. Мать нашла забвение в алкоголе и таблетках. А сам Джонни перестал быть обычным мальчишкой и превратился в одержимого. Каждый день он творит странные ритуалы и посвящает все свое время поискам сестры. Все окрестности и подозрительные соседи изучены вдоль и поперек. Но надежда разгорается с новой силой, когда Джонни внезапно становится свидетелем жуткой погони со смертельным исходом. Последние слова сбитого мотоциклиста дают ему новую зацепку…

«Этот роман окончательно утвердил место Харта в созвездии лучших».

Library Journal

«Абсолютно обязательное чтение для поклонников любого жанра».

Booklist

Джон Харт

Последний ребенок

John Hart

THE LAST CHILD

Text Copyright © 2018 by John Hart

Published by arrangement with St. Martin’s Press. All rights reserved

В коллаже на обложке использованы фотографии: OlScher, icemanphotos / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Перевод на русский язык, Самуйлов С. Н., 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Абсолютно обязательное чтение для поклонников любого жанра».

Booklist

«Вы прочувствуете эту историю всем своим сердцем – так же сильно, как и своим нутром».

Джеффри Дивер

«У романов Джона Харта сумасшедшая динамика».

Дэвид Болдаччи

«Этот роман окончательно утвердил место Харта в созвездии лучших».

Library Journal

Посвящаю эту книгу Нэнси и Биллу Стэнбек,

Энни и Джону Харт, Кей и Норду Уилсон.

Родителям, друзьям, верным советчикам

Благодарности

Множество людей способствовали тому, чтобы эта книга удалась. За все, что они сделали – задали тон, управляли ресурсами, создали такую сильную команду, – я хотел бы поблагодарить Сэлли Ричардсон, Мэтью Шира, Эндрю Мартина и Томаса Данна. За гениальную работу по продвижению книги спасибо Мэтту Болдаччи и прекрасным людям, которые работают с ним: Таре Чибелли, Ким Ладлэм и Нэнси Трайпак. Обложка восхитительна и в полной мере передает дух книги, и за это я благодарю Дэвида Ротштейна и Эрвина Серонну. За производство – мои благодарности Кеннету Дж. Сильверу, Кэти Туриано и Нине Фриман, за дизайн – Джонатану Беннету. Как всегда, особая благодарность трудолюбивым сотрудникам отдела продаж – вы лучшие. Не многие книги имели бы успех без мощной рекламы, поэтому моя признательность – работникам рекламного отдела: Гектору Дежану и Тэмми Ричардсу. Я счастлив, что у меня лучшие редакторы в этом бизнесе – Пит Вулвертон и Кэти Джиллиган. Они знают, сколь сильно я ценю их труд. И тем не менее я скажу это здесь: спасибо вам двоим, вы великолепны. Спасибо, как всегда, моему агенту Мики Чоэту. И читателям первых версий, Клинту Робинсу, Марку Уитту, Джеймсу Рэндольфу и Дебби Бернхардт – вы, ребята, продолжаете играть жизненно важную роль в процессе, так что спасибо за это. Особая благодарность – Клайду Ханту и Джону Йокаму, которые дали свои имена, прекрасно зная, что я могу злоупотребить ими. Спасибо Марку Стэнбеку и Биллу Стэнбеку, рассказавшим мне об орлах. И, наконец, самое важное: спасибо моей жене Кэти, которая остается лучшим другом и любовью всей жизни, а также моим дочерям, Сэйлор и Софи, большеглазым мастерицам круглосуточного веселья и невинной восторженности.

Пролог

Асфальт словно рассек землю шрамом, жарким, плавящимся следом черного лезвия. Воздух еще не колыхался от зноя, но водитель знал, что оно приближается, это обжигающее сияние, это приглушенное мерцание вдали, там, где куется раскаленная голубизна. Он поправил солнцезащитные очки и бросил взгляд в большое зеркало над ветровым стеклом. Зеркало показывало и салон автобуса во всю длину, и пассажиров: симпатичных девушек, поломанных жизнью мужчин, пьянчуг, чокнутых, грудастых женщин с краснолицыми с

орщенными детишками. Неприятность водитель чуял за милю и мог определить, кто в порядке, а кто в бегах.

Он посмотрел на паренька.

Мальчишка смахивал на беглеца.

Нос у него шелушился, но под загаром проступала болезненная бледность, возникающая обычно от недосыпа, или недоедания, или от того и другого вместе. Острые тонкие скулы туго натягивали кожу. Маленький, лет десяти, с растрепанными, торчащими во все стороны черными волосами. Волосы подрезаны неровно, ступеньками, как будто мальчишка стриг себя сам. Истрепанный воротник рубашки, протершиеся на коленях джинсы. Изношенная едва ли не до дыр обувь. На коленях синий рюкзак, если и не пустой, то уж точно не набитый.

Мальчишка был симпатичный, но больше всего водителя поразили его глаза. Большие и темные, они постоянно двигались, как будто реагируя на присутствие других пассажиров, жаркий людской пресс, типичный для разбитого автобуса в прокаленное солнцем утро посреди песчаных холмов Северной Каролины: полдюжины рабочих-мигрантов, кучка шумных типов, с виду бывших военных, пара семей, несколько старичков и двое уединившихся сзади панков, покрытых татуировками.

Чаще всего взгляд мальчика находил сидящего по другую сторону прохода мужчину с прилизанными волосами, похожего на торговца, в мятом костюме и лоферах с резиновой вставкой. Был и еще один пассажир, ловивший взгляд ребенка, – чернокожий, с помятой Библией и зажатой между коленями бутылкой газировки. Позади мальчика сидела пожилая леди в бумазейном платье. В какой-то момент она наклонилась вперед и о чем-то спросила; тогда он качнул головой и осторожно ответил.

«Нет, мэм».

Его слова потянулись вверх, словно дым, и женщина откинулась на спинку сиденья, сжав пальцами, прошитыми синими жилками вен, цепочку очков.

Она посмотрела в окно, стекла вспыхнули и тут же потемнели – дорога мягко вре?залась в сосновую рощу, где под кронами собирались зелеными лужами тени. Потом свет снова заполнил салон, и водитель внимательнее присмотрелся к мужчине в мятом костюме. Бледная кожа, нездоровый, будто с похмелья, пот, непривычно маленькие глаза и неспокойность, дергавшая водителя за нервы. Он то ерзал, то клал ногу на ногу, то подавался вперед, то отклонялся назад. Пальцы барабанили по колену; мужчина то и дело сглатывал, поглядывая на мальчишку и тут же отводя глаза, и снова косился.

Водитель разуверился в жизни и ничего хорошего от нее не ждал, но в своем автобусе поддерживал порядок и не терпел пьянства, распутства и громких криков. Таким пятьдесят лет назад воспитала его мать, и причин меняться он не видел. А потому, посматривая за мужчиной в мятом костюме, заметил, как тот сдвинулся подальше на засаленном сиденье, когда появился нож.

Паренек небрежно достал его из кармана и, зацепив ногтем большого пальца, открыл лезвие. Подержал секунду на виду, потом вытащил из рюкзака яблоко и разрезал его резким, точным движением. Запах тут же растекся над испачканными сиденьями и заляпанным полом. Острый сладкий аромат перебил даже неистребимую вонь дизеля, так что и водитель уловил его. Мальчишка посмотрел в широко расставленные глаза на сглаженном, размытом лице мужчины в мятом костюме, закрыл нож и убрал в карман.

Водитель расслабился и на несколько долгих минут сосредоточился на дороге. Мальчишка показался ему знакомым, но это ощущение прошло. Тридцать лет… Он подвинулся, поворочался, устраиваясь поудобнее в кресле.

Сколько он видел их, мальчишек…

Сколько их было, беглецов…

* * *

Каждый раз, когда водитель смотрел на него, мальчишка чувствовал этот взгляд. Такой у него был дар. Или способность. Он чувствовал взгляд, несмотря на темные очки шофера и кривизну зеркала, искажавшего его лицо. За три последних недели эта поездка в автобусе была у него третьей. Каждый раз он сидел на другом месте и в другой одежде, но понимал, что рано или поздно кто-нибудь спросит, что он делает в автобусе дальнего следования в семь часов обычного, школьного дня.

Но пока этого не случилось.

Мальчишка повернулся к окну и поднял плечи, чтобы ни у кого не возникло желания заговорить с ним. В стекле мелькали отражения, движения и лица. Он думал о высоченных деревьях и тронутых снегом коричневых перьях.

Нож тяжело оттягивал карман.

* * *

Через сорок минут автобус, качнувшись, остановился у заправочной станции, затерянной на широкой полосе сосновых рощ, жестких, колючих кустарников и прокаленных песков. Мальчишка прошел по узкому проходу и соскочил с нижней ступеньки, прежде чем водитель успел сказать, что на стоянке нет ничего, кроме тягача, и что поблизости не видать ни единого взрослого, который забрал бы его, тринадцатилетнего парнишку, которому никто не дал бы больше десяти. Он повернул голову так, чтобы солнце припекало шею, и забросил на спину рюкзак. Дизель выбросил облачко дыма, автобус дернулся и покатился на юг.

Две бензоколонки, длинная скамейка да тощий старик в синей, запачканной смазкой одежде – вот и вся заправочная станция. Он кивнул из-за грязного стекла, но не вышел в

зной. Стоящий в тени здания автомат с газировкой был такой древний, что попросил всего лишь пятьдесят центов. Мальчишка порылся в кармане, выудил пять тоненьких даймов и купил виноградную содовую, которая выкатилась холодной стеклянной бутылкой. Сковырнул крышку, повернулся в направлении, противоположном тому, в котором следовал автобус, и зашагал по черной пыльной дороге.

За спиной остались три мили и два поворота, когда дорога сузилась, асфальт сменился гравием, а гравий истончился. Дорожный знак не изменился и выглядел так же, как и в последний раз: старый и поцарапанный, с шелушащейся краской, под которой проступало дерево и надпись. «АЛЛИГАТОР-РИВЕР. ЗАПОВЕДНИК ХИЩНЫХ ЖИВОТНЫХ». Над буквами парил стилизованный орел, и на его крыльях шевелились перья краски.

Паренек выплюнул на ладонь комочек жвачки и, проходя мимо, пришлепнул к доске.

* * *

Чтобы найти гнездо, понадобилось два часа, наполненных по?том, колючими кустами и москитами, из-за которых кожа покрылась ярко-красными пятнами. Некий массивный клубок обнаружился на верхних ветвях болотной сосны, уходящей прямиком в небо на влажном берегу реки. Мальчишка дважды обошел дерево, но ни одного пера на земле не нашел. Солнечный свет пронзал лесную крону, и небо было таким ярким и голубым, что резало глаза. Снизу гнездо казалось пятнышком.

Мальчишка сбросил рюкзак и ухватился за нижнюю ветку. Жесткая грубая кора царапнула обожженную солнцем кожу. Карабкаясь вверх, он то и дело поглядывал по сторонам, настороженно и боязливо. Чучело орла занимало почетное место на пьедестале в музее Роли[1 - Роли – столица шт. Северная Каролина.], и в памяти сохранился свирепый облик могучей птицы. Глаза были стеклянные, но размах крыльев составлял пять футов[2 - Фут – ок. 30,5 см.], а когти не уступали в длину пальцам на его руке. Одним ударом клюва орел мог оторвать ухо у взрослого мужчины.

Ему было нужно только перо. Чистое белое из хвоста или огромное коричневое – из крыла. В конце концов, сошло бы даже мягкое и маленькое, размером с булавку, из-под плеча птицы.

Это не имело ровным счетом никакого значения.

Магия есть магия.

Чем выше он поднимался, тем сильнее гнулись ветви. Ветер качал дерево и мальчишку вместе с ним. При каждом порыве он прижимался лицом к коре, и сердце глухо колотилось в груди, а пальцы до побеления сжимали ствол. Сосна была настоящей королевой деревьев, такой высокой, что даже река как будто съеживалась под ней.

Он подобрался к верхушке. Вблизи гнездо выглядело широким, как обеденный стол, и весило, наверное, фунтов двести[3 - Фунт – ок. 450 г.]. Старое, провисевшее здесь несколько десятилетий, оно воняло гнилью, дерьмом и кроличьими останками. Мальчишка не отвернулся, а, наоборот, открылся этому запаху, принял его силу. Сдвинул руку, поставил ногу на серый, голый высушенный сук. Внизу уходил к далеким холмам сосновый лес. Черной, сверкающей как уголь лентой вилась река. Мальчишка поднялся над гнездом и увидел в чаше двух птенцов, бледных и пестрых. Раскрыв тонкие и хрупкие, как щепки, клювы, птахи требовали еды. Налетевший ветер принес звуки, похожие на хлопки развешанного на веревке белья. Собравшись с духом, мальчишка бросил взгляд через плечо, и в тот же миг с безоблачного неба упал орел. В первую секунду были видны лишь перья, потом – бьющие воздух крылья и выпущенные когти.

Орел пронзительно крикнул.

Когти впились в тело, и мальчик вскинул руки. В следующее мгновение он уже падал, и птица – ярко-желтые глаза и вцепившиеся в рубашку и кожу когти – падала вместе с ним.

* * *

В три сорок семь автобус вкатился на парковочную площадку той самой заправочной станции. На этот раз маршрут вел на север, и автобус был другой. И водитель был другой. Дверь, звякнув, открылась, и из салона высыпалась горстка ревматиков. Шофер, усталого вида сухопарый двадцатипятилетний латиноамериканец, едва взглянул на чахлого мальчонку, который, поднявшись со скамейки, проковылял к двери автобуса. Ни рваной одежды, ни близкого к отчаянию выражения на лице паренька водитель не заметил. Если на протянувшей билет руке и запеклась кровь, его это не касалось, и отпускать на этот счет какие-то комментарии в его обязанности не входило.

Мальчишка отдал билет, втащился по ступенькам в салон и попытался собрать расползающиеся обрывки рубашки. При себе у него был тяжелый на вид, набитый под завязку рюкзак с чем-то красным, просочившимся изнутри и запачкавшим швы внизу. Новый пассажир принес с собой запах глины, реки и чего-то сырого, но опять-таки шофер посчитал, что это не его ума дело. Мальчишка протолкался глубже в полумрак салона, завалился на спинку кресла, добрался до задних мест и сел, забившись в угол. На коже у него темнели раны, на шее зиял глубокий порез, но никто не обращал на него внимания, никому не было дела. Крепко прижав рюкзак, он ощутил еще оставшееся тепло и смятое тело, как будто держал в руках мешок с ломаным хворостом. Перед глазами возникли оставшиеся в гнезде пушистые птенцы. Одинокие и голодные.

Мальчишк

покачнулся в темноте.

Покачнулся и заплакал горючими слезами.

Глава 1

Джонни рано понял жизнь. Если его спрашивали, почему он не такой, как другие, почему держится так тихо и почему его глаза словно поглощают свет, – он вот так и отвечал. Джонни рано понял, что безопасного места не существует, что им не может быть ни задний двор, ни игровая площадка, ни веранда, ни тихая дорога на краю города. Нет безопасного места, и никто тебя не защитит.

Детство – иллюзия.

Он не спал уже час; ждал, пока растворятся звуки ночи, пока солнце подкатится ближе, и это можно будет назвать утром. Был понедельник, еще темно, но Джонни редко спал. Он всматривался в темные окна. Дважды за ночь проверил замки. Наблюдал за пустынной дорогой и проселком, похожим в свете луны на меловую полосу. Когда дома не было Кена, он проверял мать. Кен отличался дурным нравом и носил здоровенную золотую печатку, после которой оставались идеально овальные синяки.

Это был еще один урок.

Джонни натянул футболку и потрепанные джинсы, прошел к двери спальни и осторожно приоткрыл ее. В узкий коридор пролился свет и несвежий, будто использованный воздух. К запаху сигарет примешивался запах пролитого спиртного, вероятно бурбона. Ему вдруг вспомнились запахи прежних утр: яичницы и кофе, отцовского лосьона после бритья… Воспоминание было хорошее, приятное, поэтому Джонни загнал его поглубже, смял и придавил. Легче от таких воспоминаний не становилось.

В коридоре под босыми ногами лежал жесткий лохматый ковер. Дверь в комнату матери болталась на петлях, пустотелая, неокрашенная, неподходящего размера. Прежняя дверь валялась, сломанная, на заднем дворе, куда попала месяц назад после бурной сцены между Кеном и матерью Джонни. Она не сказала, из-за чего они поссорились, но мальчик догадывался, что это как-то связано с ним. Год назад Кен не посмел бы и приблизиться к такой женщине, как она, и Джонни не давал ему забыть об этом; но то год назад… Целая жизнь.

Они знали Кена давно, несколько лет. Точнее, думали, что знали. Отец Джонни был подрядчиком, а Кен построил в городе целый квартал. Они работали вместе, потому что один разбирался в делах и быстро принимал решения, а другому хватало ума уважать его. Вот почему Кен всегда, даже после похищения, был внимателен и услужлив, и так продолжалось до тех пор, пока отец Джонни не решил, что не может больше нести груз скорби и вины. От уважения не осталось и следа, и Кен приходил все чаще. Теперь он распоряжался всем и устроил так, чтобы мать Джонни оставалась одна и во всем от него зависела. Он обеспечивал ее спиртным и наркотиками. Он говорил ей, что делать, и она делала. Готовила стейк. Шла в ванную. Запирала дверь.

Джонни все видел своими черными глазами и по ночам не раз ловил себя на том, что стоит в кухне возле набора ножей, представляя впадинку над грудью Кена, и думает, как…

Этот человек оказался самым настоящим хищником, а мать Джонни напоминала тень себя прежней. Она весила меньше сотни фунтов и полностью ушла в себя, но Джонни видел, как смотрят на нее мужчины и как ревнует Кен, когда она все же выходит из дома. У нее была безупречная, пусть и бледная кожа, а в больших глубоких глазах затаилась боль от незаживающей раны. Ей исполнилось тридцать три, и она походила на ангела, если б они существовали, – темноволосая, хрупкая, неземная. Когда она появлялась в комнате, мужчины замирали, позабыв обо всем, и смотрели на нее так, словно она могла в любой момент подняться над землей.

Вот только сама она ничего не замечала. Еще до исчезновения дочери мать Джонни не придавала никакого значения тому, как выглядит. Джинсы и футболки. Волосы в хвост и лишь изредка макияж. Ее мир был крохотным уютным местечком, где она любила мужа и детей, ухаживала за садом, помогала в церкви и мурлыкала себе под нос в дождливый день. Ей этого хватало. Теперь, в мире молчания, пустоты и боли, она словно померкла и лишь отдаленно напоминала себя прежнюю; но красота осталась при ней. Джонни видел мать каждый день и каждый день проклинал столь щедро дарованное ей совершенство. Будь она уродиной, Кен не нашел бы ей никакого применения. Будь ее дети уродами, сестра до сих пор спала бы в соседней комнате. Но она же была красивой, как кукла, как что-то не вполне настоящее, словно и держать ее следовало в шкафчике, под замком. Никого прекраснее сестры Джонни не видел и не знал – и это в ней он ненавидел.

Ненавидел.

Вот как сильно изменилась его жизнь.

Он еще раз посмотрел на дверь в комнату матери. Может быть, Кен там, а может быть, нет. Джонни прижал ухо к дереву и затаил дыхание. Обычно определить это не составляло труда, но последние несколько дней сон успешно избегал его, а потом все же дождался и обрушился всей тяжестью, подмял под себя. Джонни как будто провалился в черную, без движений и сновидений, бездну. Проснулся он внезапно, словно от звона разбившегося стекла. На часах было три.

Джонни нерешительно отступил от двери, прокрался по коридору к ванной и щелкнул выключателем. Лампа

загудела. В открытом медицинском шкафчике он увидел ксанакс, прозак[4 - Транквилизатор и антидепрессант соответственно.], какие-то голубые таблетки, какие-то желтые. Джонни взял пузырек и посмотрел на этикетку – викодин[5 - Обезболивающее и противокашлевое средство, наркотический анальгетик.]. Что-то новенькое. Пузырек ксанакса был открыт, и Джонни вспыхнул от злости. Ксанакс помогал Кену прийти в себя после улета.

Так он это называл.

«Улет».

Джонни закрыл бутылочку и вышел из ванной.

Не дом, а свалка. Он напомнил себе, что вообще-то дом вовсе и не их. В их настоящем доме чистота и порядок. И там новая крыша, крыть которую он помогал отцу. Весной, на каникулах, Джонни каждый день ставил лестницу и поднимался по ней с кровельной дранкой и поясом, надписанным его собственным именем и набитым инструментами и гвоздями. Хороший получился дом – с каменными стенами и задним двором, который мог похвастать не только пылью и сорняками, – и стоял не так уж далеко, всего-то в нескольких милях; но воспринимался он как что-то далекое, потому что район был другой, и здания там выглядели ухоженными, а участки – просторными и зелеными. Картинка сохранилась в памяти, но теперь и дом, и участок принадлежали банку. Матери выдали какие-то бумаги, а во дворе поставили столбик с табличкой.

Тот, где они жили сейчас, был одним из сотни, которые Кен сдавал в аренду, и едва ли не худшим: паршивой дырой на краю города. На полу в маленькой кухне лежал серо-зеленый, истоптанный и с загнутыми углами линолеум. В свете висящей над плитой лампочки Джонни медленно прошел взглядом по кругу. Окурки в блюдце, пустые бутылки, рюмки. На кухонном столе – зеркало со следами белого порошка. У Джонни похолодело в груди. На полу валялась свернутая в трубочку стодолларовая бумажка. Он подобрал ее и разгладил, подумав, что за неделю ни разу толком не поел, а Кен собирает сотнягой кокс.

Джонни поднял зеркало, вытер влажным полотенцем и повесил на стену. Бывало, глядя в это зеркало, отец завязывал галстук по воскресеньям; большие, неуклюжие пальцы и неуступчивый галстук. Костюм он надевал только в церковь и смущался, когда замечал, что сын наблюдает за ним. Джонни помнил, как это было: внезапно вспыхнувший румянец, а потом беспечная улыбка. «Слава богу, у нас есть твоя мать», – говорил отец, и она завязывала узел.

Его руки лежали у нее на талии. Потом он целовал ее и подмигивал.

Джонни еще раз вытер зеркало, повесил на стену и поправил, чтобы висело ровно.

Дверь на переднюю веранду открылась с усилием. Он вышел в сырое, темное утро. Ярдах[6 - Ярд – ок. 91 см.] в пятидесяти от дома у дороги тускло мерцал фонарь. Вдалеке на вершину холма взбирались огоньки фар.

Машины Кена не было, и Джонни испытал слегка постыдное, но приятное облегчение. Кен жил на другом краю города, в огромном, красиво покрашенном доме с большими окнами и четырехместным гаражом. Джонни глубоко вздохнул, подумал о склонившейся над зеркалом матери и сказал себе, что у нее это не всерьез. Что это не ее дела, а Кена. Он распрямил стиснутые в кулаки пальцы. Воздух был свеж и чист, и Джонни заставил себя переключиться. Впереди новый день, и что-то хорошее еще может случиться; вот только матери утро давалось тяжело. Каждый раз, открывая глаза, она словно вспыхивала на мгновение прежним светом, прежде чем вспоминала, что они так и не нашли их единственную дочь.

Сестру Джонни.

Двойняшку.

Алисса появилась на свет через три минуты после Джонни, и они походили друг на друга настолько сильно, насколько это возможно для разнояйцевых близнецов. Одинаковые волосы и лица, одинаковый смех. Да, она была девочка, но с двадцати шагов их было почти не различить. Они одинаково стояли и одинаково ходили. По утрам едва ли не всегда просыпались в одно и то же время, хотя и спали в разных комнатах. Мать рассказывала, что когда-то, в детстве, у них был собственный язык, хотя Джонни этого не помнил. Зато он помнил, что почти никогда не был одинок, что их связывало особое чувство близости, почти единства, понятное только им двоим. Но потом Алиссы не стало, и вместе с ней исчезло все. Такова была правда, непреложная и неоспоримая, и эта правда иссушила мать изнутри. Джонни делал, что мог. Проверял, заперты ли двери на ночь. Убирал в доме. Сегодня уборка заняла двадцать минут, после чего он поставил кофе и задумался о свернутой в трубочку банкноте.

Сто долларов.

Продукты и одежда.

Джонни еще раз прошел по дому. Бутылки – убраны. Следы «дури» – стерты. Он открыл окна, чтобы проветрить в комнатах, и проверил холодильник. В молочном пакете почти ничего не осталось. В коробке одно-единственное яйцо. В маминой сумочке обнаружились девять долларов и мелочь. Джонни оставил деньги и закрыл сумочку. Налив воды в стакан и вытряхнув из пузырька две таблетки аспирина, прошел по коридору и открыл дверь в комнату матери.

Первый свет утренней зари уже коснулся стекла, оранжевый ком выпятился за черными деревьями. Мать лежала на боку, ее волосы разметались по лицу. На прикроватном ст

лике расползлись журналы и книги. Джонни сдвинул их, освободив место для стакана, и положил на поцарапанное дерево таблетки аспирина. Остановившись на секунду, прислушался к ее дыханию, перевел взгляд на сложенные стопкой деньги, оставленные Кеном у кровати. Двадцатки, полтинники. Всего, может быть, несколько сотен долларов. Мятых, захватанных грязными пальцами бумажек.

Отбракованных.

* * *

Стоявший на подъездной дорожке универсал отец купил несколько лет назад. Покрытая автомобильным воском краска оставалась чистой, давление в шинах проверялось каждую неделю, но это было все, что Джонни мог делать. Выхлопная труба, когда он повернул ключ, изрыгнула сизый дымок, стекло со стороны пассажира так и не поднялось до самого верха. Джонни подождал, пока дымок побелеет, включил передачу и покатил по дорожке. Прав у него не было и быть не могло, так что, прежде чем свернуть на улицу, он внимательно огляделся. Ехать нужно осторожно, избегая шумных улиц. Ближайший магазин находился всего лишь в двух милях от дома, но это был большой магазин на главной дороге, а значит, Джонни могли там узнать. Вот почему он выбрал другой маршрут, на три мили длиннее, и поехал к скромному бакалейному, где торговали недорогими продуктами. Бензин стоил денег, и покупки обходились дороже, но что еще оставалось? Люди из службы соцобеспечения уже дважды приходили к ним домой.

Универсал влился в поток машин, в большинстве своем старых и американских. Какой-то темный седан пристроился к нему сзади и, подкатив к магазину, остановился у входа. Солнце било в стекло, но сидевший за рулем одинокий безликий мужчина выходить не стал, и Джонни, направляясь в магазин, наблюдал за ним.

Такие одинокие мужчины в стоящих машинах вызывали у него страх.

Толкая вихляющуюся тележку, он прошел по одному проходу, потом по другому. Как и решил, брал только самое необходимое: молоко, сок, бекон, яйца, хлеб для сэндвичей, фрукты. Купил аспирин для матери. Похоже, помогал ей и томатный сок.

В конце прохода номер восемь его остановил коп. Высокий и широкоплечий, с карими глазами, слишком мягкими для изрезанного морщинами лица и твердого угла подбородка. По тому, как он стоял – без тележки, сунув руки в карманы, – Джонни понял, что полицейский вошел в магазин следом за ним. В пользу такого вывода говорила и вся его поза смиренного терпения.

Надо бежать.

– Эй, Джонни. Как дела?

Волосы у него были длиннее, чем помнилось Джонни, – каштановые, под цвет глаз, пронизанные недавно появившимися серебряными нитями. Спускаясь на воротник нечесаными космами, они слегка закручивались. Лицо осунулось, и какой-то частью сознания Джонни понял, что и с ним минувший год обошелся неласково. При всей своей огромности коп выглядел как будто придавленным, но поскольку таким же представлялся Джонни весь мир, наверняка он сказать бы не мог. Голос полицейского был глубокий, участливый, и вместе с ним нахлынуло столько плохих воспоминаний, что на мгновение Джонни как будто сковало. Коп подошел ближе; лицо выражало ту же задумчивость, которую Джонни видел так часто, ту же мягкую озабоченность. В нем было что-то располагающее, ему хотелось верить, но он же был одним из тех, кто допустил, чтобы Алисса исчезла. Одним из тех, кто потерял ее.

– Все хорошо, – сказал он. – Ну вы же знаете. Держусь.

Коп посмотрел на часы, потом на Джонни, его замызганную одежду, черные растрепанные волосы. Без двадцати семь, школьный день.

– От отца ничего?

– Ничего. – Джонни вдруг смутился, но попытался это скрыть. – Ни слова.

– Жаль.

Неловкий момент затягивался, но коп оставался на месте. Карие глаза не отпускали, и вблизи он выглядел таким же большим и спокойным, как и тогда, когда впервые пришел в их дом. Но то осталось в другой памяти, а теперь Джонни смотрел прямо перед собой и видел толстое запястье и чистые тупые ногти.

– Одно письмо мама получила. Сказала, что он в Чикаго и, может быть, собирается в Калифорнию. – Голос дрогнул, взгляд соскользнул с руки на пол. – Он вернется, – уверенно добавил Джонни.

Коп кивнул и отвернулся. Спенсер Мерримон ушел через две недели после исчезновения дочери. Не выдержал боли. Не выдержал бремени вины. Жена не позволяла ему забыть, что в тот день он должен был забрать девочку, и тогда, если б только он сделал то, что полагалось, Алиссе не пришлось бы идти одной по дороге в сумерках.

– Он не виноват, – сказал Джонни.

– Я и не говорил, что виноват.

– Он работал. Забыл про время. Он не виноват.

– Ошибки случаются у каждого, сынок. У всех до единого. Твой отец – хороший человек. Не сомневайся в этом.

– Я и не сомневаюсь. – Джонни возмущенно вспыхнул.

– Хорошо.

– И никогда ничего такого не подумаю. – Джонни почувствовал, как отливает от лица кровь. Он уже не помнил, когда в последний раз так долго разговаривал с взрослым, но было в этом полицейском что-то особенное. Старый, конечно, лет сорок, но не торопится и не подгоняет, лицо теплое, располагающее и вроде бы без притворства, без расчета обмануть, втер

ться в доверие. Глаза всегда спокойные, не бегают. В глубине души Джонни даже надеялся, что и коп он неплохой, и сделает все как надо; но прошел год, а сестра так и не вернулась. Теперь у Джонни появились иные заботы, и никаким другом этот полицейский являться не мог.

Была служба соцобеспечения, которая только и ждала подходящего повода; были дела, которые делал он сам, места, куда ходил, когда прогуливал школьные занятия, рискованные предприятия, за которые он брался, выскальзывая из дома после полуночи. Если б коп узнал, чем занимается Джонни, ему пришлось бы принимать какие-то меры. Приемные семьи. Суды. При желании он смог бы его остановить.

– Как твоя мама? – спросил полицейский, все еще держа руку на тележке.

– Устает. У нее волчанка[7 - Комплексное поражение соединительной ткани и связанных с ней сосудов.]. Поэтому быстро устает.

Полицейский нахмурился.

– В прошлый раз, когда я нашел тебя здесь, ты сказал, что у нее болезнь Лайма[8 - Поражение нервной системы и других внутренних органов в результате укуса кровососущего паразита.].

Так оно и было.

– Нет, я сказал, что у нее волчанка.

Лицо копа смягчилось, он убрал руку с тележки.

– Есть люди, они хотят помочь. Те, которые понимают.

Джонни вдруг разозлился. Никто ничего не понимал, и помощи никто не предлагал. Никогда.

– Ей просто нездоровится. Просто переутомилась.

Полицейский отвернулся, чтобы не слушать ложь, но его лицо осталось печальным, а взгляд упал на пузырек с аспирином и томатный сок. Судя по тому, на чем задержались его глаза, коп побольше многих знал и о пьяницах, и о наркоманах.

– Ты не один, кому больно, Джонни. Не один.

– И одного хватает.

Коп глубоко вздохнул, достал карточку из нагрудного кармана рубашки, написал телефонный номер на обратной ее стороне и протянул мальчику.

– Если что-то понадобится. В любое время дня и ночи. Я серьезно.

Джонни коротко взглянул на карточку и сунул ее в карман джинсов.

– Мы в порядке. – Он толкнул тележку, но полицейский опустил руку на его плечо.

– Если он еще раз тебя ударит… Тебя или твою мать…

Мальчишка напрягся и дернул плечом.

– Мы в порядке, – повторил он. – Я сам справлюсь.

С замиранием сердца – а вдруг коп остановит, станет задавать вопросы или вызовет женщину с суровым лицом из службы соцобеспечения – Джонни протиснулся мимо полицейского. Тележка зацепила прилавок возле кассы, и толстуха на продавленном стуле посмотрела на него сверху вниз. В магазине она работала недавно, и в ее лице Джонни увидел вопрос. Ему уже исполнилось тринадцать, но больше десяти никто не давал. Он достал из кармана и положил на конвейерную ленту сотенную.

– Можно, пожалуйста, побыстрее?

Кассирша надула пузырь из жвачки и недовольно нахмурилась.

– Легко, дорогуша. Давай.

Коп остался на месте, шагах в десяти у него за спиной, и, пока толстуха считала, Джонни ощущал на себе его взгляд. Он все же заставил себя дышать, и через минуту полицейский прошел мимо.

– Не потеряй карточку.

– Ладно. – Посмотреть ему в глаза Джонни не смог. Коп повернулся и улыбнулся, но не беззаботно и легкомысленно, а серьезно. – Всегда рад тебя видеть.

Он вышел из магазина, прошел мимо универсала, потом остановился и вернулся. Заглянул в окно, проверил номера и, похоже, удостоверившись, что всё в порядке, направился к своему седану, открыл дверцу и сел за руль.

Джонни постарался успокоиться и потянулся за сдачей в потной и мягкой ладони кассирши.

Копа звали Клайд Лафайет Хант. Детектив. Так было написано на карточке. Джонни собрал их целую коллекцию, и они лежали в верхнем ящике, засунутые под носки и фотографию отца. Иногда он думал о номере на карточке, а потом – о приютах и приемных семьях. Еще он думал об исчезнувшей сестре, отрезке свинцовой трубы под кроватью и о стене, от которой тянуло холодком. Скорее всего, коп по фамилии Хант говорил серьезно. Наверное, он был хорошим парнем. Но, глядя на него, Джонни невольно вспоминал сестру, а чтобы думать о ней, требовалось умственное напряжение. Нужно было представить ее живой и улыбающейся, а не лежащей в каком-нибудь подвале или багажнике автомобиля. Когда он видел ее в последний раз, ей было еще двенадцать. Двенадцать лет, черные, постриженные, как у мальчишки, волосы. Парень, видевший, как все случилось, говорил, что, когда дверца открылась, Алисса подошла к машине с улыбкой.

Так и улыбалась, пока ее не схватили.

Джонни постоянно слышал это слово. «Улыбалась». Оно застряло у него в голове и крутилось, будто короткая запись, избавиться от которой не получалось. Во сне он видел ее лицо. Видел, как она оборачивается и смотрит на убегающие вдаль дома. Видел проступающую на ее лице тревогу, видел ее крик…

Джонни вдруг заметил, что кассирша пристально смотрит на него, а он стоит с протянутой рукой, держит сдачу, а в другой у него пакет с покупками. Продолжая жевать, толстуха вскинула бровь.

– Что-нибудь еще, дорогуша?

Смущенный, Джонни скомкал бумажки и сунул их в карман.

Кассирша посмотрела

мимо него на менеджера отдела за низенькой стеклянной перегородкой, и мальчик, перехватив взгляд, потянулся за пакетами. Женщина пожала плечами, и он вышел из магазина и, стараясь не смотреть в сторону детектива Ханта, направился к машине под успевшим поголубеть небом. Пакеты терлись друг о друга и поскрипывали. Плескалось молоко. Джонни поставил пакеты на заднее сиденье и задержался у дверцы. Полицейский наблюдал за ним из своей машины, стоявшей неподалеку, футах в двадцати от универсала. Когда мальчик выпрямился, детектив поднял руку.

– Я умею водить, – сказал Джонни.

– Не сомневаюсь. – Ответ удивил, коп как будто улыбался. – Знаю, ты парень крутой. – Улыбка пропала. – Ты со многим можешь справиться, но закон есть закон. – Джонни вытянулся в полный рост. – Я не могу позволить тебе вести машину.

– Оставлять ее здесь нельзя. У нас другой нет.

– Я отвезу тебя домой.

Джонни промолчал. Остался ли в доме запах бурбона? Все ли пузырьки он вынес?

– Я хочу помочь. – Коп помолчал, потом добавил: – Знаешь, люди помогают друг другу.

– Какие люди? – Горечь все-таки выплеснулась.

– Ладно, – сказал детектив Хант. – Просто скажи мне адрес.

– Вы же знаете, где я живу. Вы даже притормаживаете, когда едете мимо. Так что не притворяйтесь, будто не знаете.

– Я не пытаюсь обмануть тебя, сынок. Мне нужен точный адрес, чтобы вызвать туда патрульную машину. Потом они подбросят меня сюда.

Джонни недоверчиво посмотрел на него.

– А почему вы так часто там проезжаете?

– Как я уже сказал, есть люди, которые хотели бы вам помочь.

Джонни так и не решил, стоит верить копу или нет, но адрес назвал. Хант связался с патрульной машиной и попросил их ждать его у дома.

– Поехали.

Детектив выбрался из полицейской машины без опознавательных знаков. Джонни открыл правую дверцу, пристегнулся и затих, а коп сел за руль. Некоторое время оба молчали и не двигались.

– Я переживаю за твою сестру, – сказал наконец Хант. – И очень сожалею, что не могу вернуть ее домой. Ты ведь понимаешь, да?

Сжав на коленях кулаки, Джонни упрямо смотрел прямо перед собой. Солнце уже выскользнуло из-за деревьев и теперь гнало жар через ветровое стекло.

– Можешь что-то сказать? – спросил детектив.

Джонни повернулся.

– Вчера был год, – произнес он бесстрастным голосом и подумал, что получилось тихо и неубедительно. – Это вы знаете?

Полицейский неловко замялся.

– Да, знаю.

Джонни отвернулся.

– Может, просто поедем? Пожалуйста.

Мотор заработал, мимо окна проплыла сизая дымка.

– Ладно, – сказал Хант и переключил передачу. – Ладно.

Через город ехали молча. От копа пахло мылом и машинным маслом, и еще, может быть, впитавшимся в одежду сигаретным дымом. Машину детектив вел так, как это делал отец Джонни, быстро и уверенно, глядя на дорогу и в зеркало заднего вида. Подъезжая к дому, Хант насупился, на скулах обозначились желваки, а Джонни вспомнил, как он сказал, что приведет Алиссу домой. Пообещал. Ровно год назад.

На подъездной дорожке их уже ждала патрульная машина. Джонни выбрался из универсала и открыл багажник, где лежали пакеты.

– Могу помочь, – предложил Хант.

Джонни посмотрел на него. Что ему нужно? Он же ее потерял.

– Я сам.

Не сводя глаз с мальчика, детектив подождал еще, а когда стало ясно, что тому нечего больше сказать, коротко кивнул.

– Ну пока.

Коп сел в машину, а Джонни, держа в руках пакеты, остался на месте. Хант помахал на прощание – он не ответил, но, стоя на пыльной дорожке, провожал машину взглядом, пока она не поднялась на холм, а потом скрылась из виду. Он подождал еще и, только когда сердце успокоилось, понес пакеты в дом.

* * *

Сложенные на столе покупки выглядели жалким холмиком, но холмиком со знаменем победы. Джонни убрал все на место, поставил кофе и разбил на сковородку одно яйцо. Голубой огонек разбежался по железному кругу, и белок потерял прозрачность. Он осторожно перевернул яйцо, потом переложил на бумажную тарелку. Зазвонил телефон. Джонни потянулся за салфеткой и, узнав номер на определителе, взял трубку еще до второго звонка. Мальчишеский голос на другом конце звучал шероховато. Пареньку тоже было тринадцать, но он курил и пил, как взрослый.

– Пропускаешь сегодня? Давай пропустим.

Джонни выглянул в коридор.

– Привет, Джек.

– Присматривал домишки на западной стороне. Дурной район. Не, точно. Там полно бывших зэков. Смысл есть, если подумать.

Старая песня. Джек знал, чем занимается Джонни, когда прогуливает школу и смывается вечером из дома. И он хотел помочь – отчасти потому, что был хорошим парнем, и отчасти потому, что был плохим.

– Это тебе не игра, – сказал Джонни.

– Сам знаешь, что говорят про дареного коня. Предлагается бесплатная помощь. Такое не каждый день приваливает.

– Извини, Джек. – Джонни шумно выдохнул. – С утра всё не так.

– Мама?

Горло сдавило, и Джонни только кивнул. Джек был последним другом, единственным, кто не принимал его за фрика или жалкого бедолагу.

– Надо бы, наверное, пой

и сегодня.

– А задание по истории? – напомнил Джек. – Ты сделал?

– Сдал на прошлой неделе.

– Вот дерьмо… Что, правда? А я так и не брался еще.

Джек всегда опаздывал, и учителя всегда смотрели на это сквозь пальцы. Мама Джонни однажды назвала его плутом, и это определение подходило ему как нельзя лучше. Он воровал сигареты из учительской и прилизывал волосы по пятницам. Пил больше любого подростка и врал как профессиональный лжец. Но Джек умел хранить секреты, держал слово и мог, если надо, прикрыть. Он был приятен в общении, искренен, если сам того хотел, и в какой-то момент Джонни даже приободрился, но утро с его проблемами навалилось снова.

Детектив Хант.

Стопка замусоленных бумажек у кровати матери.

– Надо идти.

– Так что, сорвешься с уроков?

– Надо идти, – повторил Джонни и положил трубку. Обидел друга, но по-другому не мог.

Он взял тарелку, сел на крыльце и съел яичницу с тремя кусочками хлеба и стаканом молока, а когда закончил, понял, что не наелся. Но до ланча оставалось всего-то четыре с половиной часа. Можно и подождать.

Добавив в молоко кофе, Джонни снова прошел по коридору к комнате матери. Аспирина на столе не было, воды в стакане тоже. Волосы соскользнули с лица, и на глазах лежала полоска солнечного света. Джонни поставил кружку на стол и открыл окно. С затененной стороны дома хлынул прохладный воздух. Джонни посмотрел на мать. Она выглядела бледнее, утомленнее, моложе и потеряннее. Так и не проснулась, чтобы выпить кофе. Но все равно, пусть стоит. На всякий случай. Чтобы знала.

Джонни уже повернулся к двери, но мать застонала во сне и задергалась. Пробормотала что-то невнятное, дрыгнула ногами, заметалась и вдруг села – в распахнутых глазах ужас.

– Господи! Господи!

Джонни стоял перед ней, но она не видела его. То, что напугало ее, не ушло. Он наклонился, сказал, что это только сон, и она как будто узнала его.

– Алисса… – Имя прозвучало вопросом.

Джонни чувствовал – грядет буря.

– Это Джонни, – сказал он.

– Джонни? – Она моргнула, и тут день догнал ее. Отчаяние сомкнуло веки, рука упала, и она свалилась на постель.

Джонни подождал несколько секунд, но мать так и не открыла глаза.

– Ты в порядке? – спросил он наконец.

– Сон… плохой…

– Есть кофе. Хочешь позавтракать?

– К черту. – Она отбросила одеяло и вышла из комнаты. Не оглянулась. В ванной хлопнула дверь.

Джонни вышел и сел на крыльцо. Через пять минут на пыльной обочине остановился школьный автобус. Джонни не поднялся, не сдвинулся с места. Автобус постоял и покатил дальше.

* * *

Прошел почти час, прежде чем она оделась и нашла его на крыльце. Опустилась рядом, обхватила тонкими руками колени. Попытка улыбнуться закончилась жалким ничем, а ведь когда-то – Джонни помнил – ее улыбка освещала всю комнату.

– Извини. – Мать толкнула его в плечо. Он посмотрел на дорогу. Она снова толкнула его. – Извини. Ты же знаешь…

Джонни не знал, что сказать, не мог объяснить, каково это – знать, что ей больно смотреть на него. Он пожал плечами.

– Ничего.

Она искала нужные слова. И не нашла.

– Ты пропустил автобус.

– Неважно.

– Важно. Для школы.

– У меня отличные оценки. Всем все равно, есть я там или нет.

– Ты ходишь к школьному консультанту?

Джонни посмотрел на нее холодным, непрощающим взглядом.

– Нет. Уже полгода.

– О…

Джонни снова повернулся к дороге. Он чувствовал, что мать наблюдает за ним. Когда-то она была в курсе всего. Они разговаривали.

– Он не вернется, – с надрывом сказала мать.

– Что?

– Ты постоянно смотришь на дорогу. Как будто надеешься увидеть, как он появится на холме.

Джонни открыл рот, но она опередила его.

– Он не вернется.

– Ты этого не знаешь.

– Я только пытаюсь…

– Ты этого не знаешь!

Джонни не помнил, когда успел встать. Второй раз за утро он стоял, сжав кулаки, и что-то горячее билось в стенки груди. Мать отклонилась назад, но не убрала руки с колен. Свет в ее глазах погас, и Джонни уже знал, что будет дальше. Она протянула было руку, но уронила ее, так и не коснувшись сына.

– Он бросил нас, Джонни. Ты не виноват.

Мать начала подниматься. Ее губы смягчились, на лице проступило выражение мучительного понимания, то выражение, с которым взрослые смотрят на несмышленых детей, которые не представляют, как устроен мир. Но Джонни представлял. А еще он знал это ее выражение и терпеть его не мог.

– Ты не должна была говорить то, что сказала.

– Джонни…

– Он не виноват, что ее забрали. Ты не должна была так ему говорить.

Она шагнула к нему, но Джонни сделал вид, что не заметил.

– Он ушел из-за тебя.

Мать замерла на полушаге, и теперь в ее голосе зазвенел лед.

– Он виноват. Он, и никто больше. Теперь ее нет, и у меня не осталось ничего.

Дрожь началась в ногах, но через несколько секунд разбежалась по телу. Они спорили не впервые, и каждый раз внутри у него все разрывалось.

Мать выпрямилась и отвернулась.

– Ты всегда принимаешь его сторону.

Она вернулась в дом. Ук

ылась от мира и своего последнего оставшегося в нем ребенка.

Джонни посмотрел на дверь с облезшей краской, потом на свои руки. Они дрожали. Он с усилием сглотнул и снова сел. Ветер гнал пыль по дороге.

Джонни подумал о словах матери. Посмотрел на далекий холм. Ничего особенного. Неровно обрезанный край леса, пятнышки домиков, грунтовые дорожки, нити телефонных проводов, провисшие между столбами и кажущиеся черными на фоне чистого, новенького неба. Джонни смотрел на холм, пока не заныла шея, а потом поднялся и вернулся в дом – проверить, как там мать.

Глава 2

Пузырек с викодином стоял на полочке в ванной, дверь в комнату матери была закрыта. Джонни осторожно приоткрыл ее и, присмотревшись, увидел, что мать лежит под простыней и, похоже, спит. Под хриплым дыханием покоилась глубокая, ничем не нарушаемая тишина. Он притворил дверь и вернулся в свою комнату.

Старая кожа лежащего под кроватью чемодана местами потрескалась и потемнела вокруг петель, один ремень давно оторвался, но Джонни не выбрасывал чемодан, потому что когда-то он принадлежал его прапрадеду. Факт этот подтверждала стершаяся монограмма, разглядеть которую можно было под наклоном. «Дж. П. М.» – Джон Пендлтон Мерримон; предок носил то же имя, что и Джонни.

Он вытащил чемодан, положил его на кровать и расстегнул последнюю пряжку. Неуклюже вскинутая крышка прильнула к стене. Ее внутреннюю сторону украшал коллаж из дюжины фотографий. На большинстве была его сестра, но на двух они стояли вместе, как двойняшки, деля одну на двоих улыбку. Джонни коротко коснулся одного из снимков и прошел взглядом по другим, с его отцом. Спенсер Мерримон был крупным мужчиной с большими, квадратными зубами и беззаботной улыбкой, строителем с грубыми, сильными руками, спокойной уверенностью в себе и той внутренней моральной твердостью, что всегда отзывалась у Джонни сыновней гордостью. Отец многому научил Джонни: водить машину, высоко держать голову и принимать верные решения. Отец показал ему, как устроен мир, научил, чему и во что верить: семья, Бог, сообщество. Отцу Джонни был обязан своим пониманием того, что значит быть мужчиной.

Так было до самого конца, когда отец ушел из дома.

И теперь все, чему Джонни научился и во что твердо верил, оказалось под вопросом. Богу не было никакого дела до тех, кому больно. До тех, кто мал. В мире не было ни справедливости, ни воздаяния, ни сообщества; соседи не протягивали руку помощи соседям, и кроткие не наследовали землю. Все это оказалось чушью. Церковь, копы, его мать – никто из них не мог исправить зло, никто из них не обладал такой силой. Вот уже год Джонни жил с новой, жестокой истиной, состоявшей в том, что он предоставлен сам себе. Но так оно и было. То, что считалось незыблемым и твердым вчера, сегодня рассыпалось в песок; сила оказалась иллюзией; вера не значила ровным счетом ничего. И что? А то, что прежний, яркий, солнечный мир погрузился в холодный, влажный туман. Такой была теперь жизнь, новый порядок. Кроме себя, верить было не во что, и теперь Джонни шел своим путем, не оглядывался и сам принимал решения.

Фотографии отца… Вот он за рулем пикапа, в солнцезащитных очках, улыбающийся. А вот стоит на гребне крыши со сползшим на одну сторону поясом для инструментов. Отец выглядел сильным: подбородок, плечи, густые баки. Намек на те же черты Джонни искал и в себе, но он был слишком хрупким, мелким, слишком светлокожим. Он не выглядел сильным, но так только казалось.

На самом деле Джонни был сильным.

Так и сказал себе: буду сильным.

С остальным было труднее, поэтому он и не пробовал, не желал слушать тихий детский голосок, звучавший из какого-то дальнего уголка сознания. Стиснул зубы, еще раз дотронулся до фотографии и закрыл глаза, а когда снова открыл, мимолетное чувство уже ушло.

Он не был одинок.

В чемодане хранились все те вещи, по которым Алисса скучала бы больше всего, вещи, которые хотела бы увидеть, вернувшись домой. Джонни начал перебирать их одну за другой: ее нечитаный дневник; две мягкие игрушки, сохранившиеся с незапамятных времен; три фотоальбома; школьные ежегодники; любимые компакт-диски; коробочка с записками, которые она получила в школе и хранила как сокровище.

Не раз и не два мать спрашивала, что такое он держит в чемодане, но Джонни хватало ума не говорить. Мало ли что случится, если она вдруг перепутает таблетки. Вполне может выбросить все или сложит во дворе и подожжет, а сама будет стоять, будто зомби, или кричать, как тяжелы воспоминания… Такая судьба уже постигла другие фотографии отца и всякие дорогие сердцу Алиссы мелочи, заполнявшие когда-то комнату сестры. Они либо растворились в ночи, либо были поглощены клокочущим ураганом, носившим имя ее матери.

На дне чемодана хранилась зеленая папка, а в папке – тонкая стопка карт и фотография Алиссы, восемь на десять. Джонни отложил в сторонку фотографию и расстелил карты. Одна, крупномасштабная, показывала округ, угнездившийся в восточной части Северной Каролины таким образом, что оказался не вп

лне в песчаных холмах, не вполне в предгорьях и не вполне в пойме реки; в двух часах езды от Роли и в часе езды от побережья. Северную часть округа занимали лес, болото и тридцатимильный гранитный выступ, где когда-то добывали золото. Текущая с севера река пересекала округ, проходя в нескольких милях от города. К западу от него лежали черноземные земли, идеально подходящие для виноградарства и земледелия, к востоку – песчаные холмы, славящиеся высококлассными полями для гольфа, а еще дальше – цепочка бедных, из последних сил выживающих городишек. Некоторые из них Джонни проезжал и помнил заросшие травой сточные канавы, заколоченные фабрики и магазины спиртных напитков, сломленных мужчин, сидящих в тени и пьющих из бутылок в коричневых бумажных пакетах. В пятидесяти милях за последним из этих умирающих городков дорога упиралась в Уилмингтон и Атлантический океан. Ниже, за изгибом карты, находилась другая, незнакомая страна – Южная Каролина.

Джонни вернул большую карту в папку. Другие карты показывали городские улицы. Красными чернилами были помечены номера улиц, маленькими крестиками – отдельные дома, поля исписаны примечаниями. Некоторые кварталы оставались свободными от пометок, а несколько были полностью перечеркнуты. Джонни посмотрел на западную сторону города. Интересно, о какой ее части говорил Джек? Надо будет спросить. Потом.

Он задержался над картой еще на несколько секунд, потом сложил ее и отодвинул. Вещи Алиссы вернулись на место, чемодан – под кровать. Джонни взял большую фотографию и сунул в задний карман красную ручку.

Он уже вышел на крыльцо и закрывал за собой дверь, когда на подъездную дорожку свернул фургон с облупленным капотом и помятым, ржавым правым крылом. Трясясь и дребезжа, машина покатилась по дорожке, и Джонни при виде ее испытал что-то вроде смятения. Он отвернулся, скатал карту и сунул в тот же карман, где уже лежала ручка. Фотография осталась в руке, чтобы не мять ее. Фургон остановился, и за стеклом мелькнуло что-то синее. Стекло опустилось, явив необычайно бледное, опухшее лицо.

– Залазь, – сказал мужчина.

Джонни сошел с крыльца, пересек узкую полоску травы и остановился, не дойдя до края дорожки.

– Что ты здесь делаешь, Стив?

– Дядя Стив.

– Ты мне не дядя.

Дверца скрипнула, из машины вышел мужчина в синем комбинезоне с золотой нашивкой на правом плече и тяжелым черным ремнем на поясе.

– Я – двоюродный брат твоего отца, а это почти дядя. К тому же ты сам с трех лет называл меня дядей Стивом.

– Дядя – это родной человек, семья, а в семье все помогают друг другу. Тебя мы не видели шесть недель, а до того – еще месяц. Где ты был?

Стив зацепился большими пальцами за ремень, отчего жесткий винил скрипнул.

– Твоя мамочка водит теперь компанию с богатенькими ребятами… Хорошо устроилась, жизнь – лафа. – Он махнул рукой. – Бесплатный дом. Работать не надо. Черт, сынок, что такое я могу сделать для нее, чего не сделает, да еще в тысячу раз лучше, ее бойфренд? У него торговый центр, у него кинотеатры. Да у него полгорода в кармане. Зачем ему нужно, чтобы такие, как я, становились у него на дороге?

– Становились на дороге? – недоверчиво повторил Джонни.

– Я не то…

– Да ты его боишься…

– Он подписывает мне чеки. Мне и еще четырем сотням ребят. Если б он твою мать обижал или что-то такое, это одно. Но он же ей помогает, да? Так зачем мне ему мешать? Твой отец меня понял бы.

Джонни отвернулся.

– Ты на смену не опаздываешь?

– Опаздываю. Так что садись давай.

Джонни остался на месте.

– Что ты здесь делаешь, дядя Стив?

– Твоя мать позвонила. Спросила, не могу ли я отвезти тебя в школу. Сказала, что ты автобус пропустил.

– Я в школу не пойду.

– Пойдешь.

– Не пойду.

– Господи, Джонни, почему с тобой так трудно? Почему ты все превращаешь в проблему? Давай садись.

– А почему бы тебе просто не сказать ей, что отвез меня, и дело с концом?

– Обещал отвезти, так что придется. И пока ты в машину не сядешь, я никуда не поеду. А если понадобится, силой заставлю.

– Ты же не коп, Стив. – Голос Джонни сочился презрением. – Ты всего лишь охранник. И заставить меня не можешь.

– Чтоб тебя, – выругался Стив. – Подожди здесь.

Он прошел мимо Джонни, и на ремне у него что-то звякнуло. Форма выглядела как новая, и штанины терлись одна о другую.

– Ты что делаешь?

– Поговорю с твоей мамашей.

– Она спит.

– Значит, разбужу. А ты не вздумай уйти. Я серьезно.

С этими словами он вошел в дом, пропахший пролитой выпивкой и чистящим средством. Дверь захлопнулась. Джонни посмотрел на свой велосипед. Можно, пока дядя Стив не вернулся, сесть и уехать, но сильный человек так не поступает. Он вынул из кармана карту, разгладил ее на груди, перевел дух и вошел в дом – решать проблему.

В доме было тихо и все еще сумрачно. Джонни свернул в короткий коридор и остановился. Дверь в комнату матери была открыта, и перед ней, словно замерев, стоял дядя Стив. Джонни наблюдал за ним целую секунду, но Стив даже не пошевелился и ни

его не сказал. Джонни шагнул ближе, и ему открылся узкий угол комнаты. Мать спала, лежа на спине и укрывшись рукой от солнца. Одеяло сползло, и Джонни увидел, что она раздета. Теперь он понял, что случилось.

– Какого черта? Какого черта, Стив?

Дядя виновато дернулся и вскинул руки с растопыренными пальцами.

– Это не то, что ты думаешь.

Джонни не слушал. Сделав пять быстрых шагов, он закрыл дверь. Мать не проснулась. Джонни прислонился спиной к стене и вдруг почувствовал, что в глазах будто полыхнул огонь.

– Ты больной, Стив. Она моя мать. – Он огляделся, словно искал взглядом палку или биту, но ничего такого не обнаружил. – Да что с тобой такое?

Глаза дяди Стива переполнились отчаянием.

– Я только открыл дверь. У меня и в мыслях ничего такого не было… Богом клянусь. Я не такой, не думай. Клянусь тебе.

Лицо его покрылось пленкой мутного сального пота. Он так испугался, что на него было жалко смотреть. Джонни так и подмывало врезать ему ногой по яйцам, повалить на пол, достать из-под кровати обрезок трубы и расплющить эти чертовы яйца. Но он подумал о фотографии Алиссы и обо всем том, что еще предстояло сделать. Прошедший год многому его научил, и теперь Джонни знал, как сдерживать эмоции. У него дела, и помощь Стива лишней не будет.

– Скажешь ей, что отвез меня в школу, – твердо, не повышая голоса, сказал Джонни и подошел ближе. – Так и скажешь, если спросит.

– И ты ничего ей…

– Нет, если сделаешь, как я говорю.

– Честно?

– Иди, дядя Стив. Поезжай на работу.

Все еще держа руки вверх, Стив протиснулся мимо.

– Я ничего такого…

Джонни не ответил. Он закрыл дверь, расстелил карту на кухонном столе и достал красную ручку. Разгладил ладонью смятую бумагу, провел пальцем к кварталу, в котором работал последние три недели.

И выбрал наугад улицу.

Глава 3

Детектив Хант сидел за заваленным бумагами столом в своем тесном офисе. Папки лежали и на картотечных шкафах, и на незанятых стульях. Немытые кофейные чашки соседствовали со служебными записками, которые так и остались непрочитанными. Часы показывали без четверти десять. Здесь давно требовалось навести порядок, но ни твердости духа, ни сил для решения задачи не находилось. Хант поскреб лицо и с ожесточением – так что посыпались искры – потер глаза. Лицо под ладонями ощущалось как что-то грубое и щетинистое, и детектив знал, что выглядит никак не меньше, чем на все свои сорок и еще один год. За последнее время он так сильно похудел, что костюмы висели на нем как на вешалке. В спортзале и стрелковом тире его не видели месяцев шесть. Поесть больше одного раза в день получалось редко, но все это не имело значения.

Сейчас перед ним лежала копия дела Алиссы Мерримон. Вторая копия, захватанная, с загнувшимися уголками страниц, хранилась дома, в запертом на ключ ящике стола. Хант листал страницы методично, вчитываясь в каждое слово: полицейские отчеты, протоколы опроса свидетелей, заключения. Сама Алисса смотрела на него с увеличенной школьной фотографии. Черные, как у брата, волосы. То же телосложение, те же темные глаза. Затаенная улыбка. Воздушная легкость, унаследованная от матери, нечто неуловимо-изысканное, для определения чего Хант, как ни старался, так и не нашел подходящего слова. Может быть, дело в слегка раскосых глазах? Или в прижатых ушах и фарфоровой коже? В общем выражении невинности? К этому последнему Хант возвращался чаще всего. Девочка выглядела так, словно за всю свою жизнь не допустила ни одной нечестивой мысли, не сотворила ни одного недостойного поступка. Качество это, в той или иной степени, было присуще и ее матери, и брату, но в ней оно проявлялось сильнее всего.

Хант еще раз потер колючую физиономию.

Он понимал, что принял дело слишком близко к сердцу, но оно взяло его за горло и не отпускало. Один лишь беглый взгляд на офис показывал всю глубину его падения. Другие дела, другие люди требовали к себе внимания. Реальные, живые люди, пострадавшие так же, как Мерримоны. Но они отступили на второй план, отошли в тень, а почему, он и сам не мог бы объяснить. Пропавшая девочка проникла даже в его сны. Она приходила в той же, что и в день похищения, одежде: линялых желтых шортах и белом топе. Бледная. С короткими волосами. Восемьдесят фунтов. Жаркий весенний день. Никакого указания на то, когда именно это случилось. Сон начинался внезапно, словно вдруг выстреливала пушка, и сцена заполнялась цветом и звуком. Что-то затягивало ее в некое темное место под деревьями, тащило сквозь теплые, прелые листья. Протянутая рука, раскрытый в крике рот, белые-белые зубы. Он нырял за этой рукой, промахивался, и она вскрикивала, а длинные пальцы увлекали ее в неведомый темный тайник.

Когда такое случалось, Хант просыпался в поту, размахивая руками, будто разбрасывал листья. Сон находил его два-три раза в неделю и повторялся без изменений, совпадая во всех деталях. Он выбирался из постели, обычно около трех часов ночи, еще дрожа, умывался холодной водой и долго смотрел в покрасневшие глаза, потом

спускался вниз и корпел над бумагами оставшиеся до утра часы, пока не вставал сын и новый день не вцеплялся в него длинными пальцами.

Сон стал его персональным адом, дело – религиозным ритуалом, и вместе они пожирали детектива заживо.

– Доброе утро.

Хант вздрогнул, поднял голову. На пороге стоял Джон Йокам, его напарник и друг.

– А, Джон… Доброе утро.

Йокаму шел шестьдесят четвертый год. Его каштановые волосы сильно поредели, а эспаньолку прошили серые нити. Худощавый, но подтянутый, умный, но чересчур сметливый и донельзя циничный. Напарниками они были четыре года, вместе отработали с дюжину дел, и Хант относился к Йокаму с большой симпатией. Сдержанный и смекалистый, Джон обладал редкой проницательностью для работы, которая и не требовала меньшего. Он работал сколько нужно, когда того требовало дело, прикрывал напарника с тыла, а если и бывал чуточку мрачноват, чуточку замкнут, то Ханту это не мешало.

Йокам покачал головой.

– Хотел бы я прожить ночь так, чтобы выглядеть, как ты сейчас.

– Вот уж нет.

– Знаю, Клайд, – тут же посерьезнел Йокам. – Это я так, шучу. – Он показал пальцем за спину. – Там звонят. Подумал, может, возьмешь…

– Возьму. А что такое?

– Насчет Джонни Мерримона.

– Серьезно?

– Какая-то леди. Хочет поговорить с копом. Я сказал, что единственный настоящий коп здесь сегодня – это я. Что есть еще эмоционально покалеченный и с навязчивым неврозом, вроде бы смахивавший когда-то на копа. Что она может и его поиметь. То есть обоих. Одновременно.

– Ладно, умник. На какой линии?

Йокам продемонстрировал свои прекрасные фарфоровые зубы.

– На третьей, – сказал он и вышел с видом важной птицы.

Хант взял трубку и нажал кнопку «флэш».

– Детектив Хант.

Молчание, потом женский голос. Старческий.

– Детектив? Не знаю, нужен ли мне детектив… Вообще-то дело не такое уж и важное. Я просто подумала, что кто-то должен знать.

– Все в порядке, мэм. Ваше имя, пожалуйста.

– Луиза Спэрроу. Как птичка[9 - Sparrow (англ.) – воробей.].

Голос подходящий.

– Что вас беспокоит, миз[10 - Универсальное обращение к женщине в англоязычных странах (вне зависимости от возраста, семейного положения и прочих факторов), принятое под воздействием женского эмансипационного движения. Часто используется только до тех пор, пока собеседник не понимает точно или не решает по своим личным критериям, с замужней или незамужней женщиной он имеет дело.] Спэрроу?

– Тот бедненький мальчик. Вы, наверное, знаете, у него пропала сестра…

– Джонни Мерримон.

– Да, он самый. Бедняжка… – Она помолчала секунду-другую, после чего ее голос окреп. – Он был у меня дома… только что.

– С фотографией сестры, – вставил Хант.

– О… Да. А как вы узнали?

Хант не ответил.

– Пожалуйста, мэм, ваш адрес.

– У него же все хорошо, да? Знаю, пройти через такое… Просто сегодня ведь обычный день, дети в школе, и это все так печально… видеть ее фотографию, и его самого… они так похожи, а он как будто и не вырос, но задает эти вопросы, словно я могла иметь какое-то отношение…

Мальчишка у бакалейного магазина. Глубоко посаженные глаза. Настороженность.

– Миссис Спэрроу…

– Да.

– Мне все же нужен ваш адрес.

* * *

Джонни Мерримона Хант нашел в квартале от дома Луизы Спэрроу. Мальчик сидел на бордюре, свесив ноги в сточную канаву. На рубашке темнели пятна пота, влажные волосы склеились на лбу. Видавший виды велосипед лежал там, где бросили, наполовину в траве чьей-то лужайки. Склонившись над развернутой картой, накрывавшей его ноги, как одеяло, Джонни задумчиво кусал ручку. Из состояния полной сосредоточенности его вывел лишь стук дверцы. В этот момент мальчик напомнил детективу испуганного зверька, но уже в следующий он взял себя в руки. В его глазах промелькнуло узнавание, потом решимость и что-то более глубокое.

Согласие с собой.

И коварство.

Мальчишка смерил глазами расстояние, словно прикидывая, успеет ли вскочить на велик и сбежать. Он даже рискнул бросить взгляд на ближайший лесок, но Хант уже подошел ближе.

– Здравствуйте, детектив.

Хант снял очки. Его тень упала на ноги мальчика.

– Здравствуй, Джонни.

Тот начал складывать карту.

– Я знаю, что вы хотите сказать, так что можете не говорить.

Хант протянул руку.

– Можно посмотреть карту? – Джонни замер, и на его лице снова появилось выражение загнанного зверька. Он пробежал взглядом по длинной улице, потом посмотрел на карту. – Видишь ли, я слышал про нее, – продолжал Хант, глядя мальчику в глаза. – Сначала не поверил, но люди говорили… Сколько раз, Джонни? Сколько раз я предупреждал тебя об этом? Четыре? Пять?

– Семь, – едва слышно ответил Джонни, вцепившись в карту побелевшими от напряжения пальцами.

– Я верну ее тебе.

Мальчик поднял голову, и в его глазах уже не было никакой хитрости. Детектив видел перед собой ребенка. Испуганного ребенка.

– Обещаете?

Какой же он маленький.

– Обещаю.

Джонни поднял руку, и Хант взял карту. Мятая, мягкая, с бледными полосами от скл

док. Детектив опустился на бордюр рядом с мальчиком, развернул большой лист с фиолетовыми чернильными пометками на белой бумаге. Это была так называемая налоговая карта, с фамилиями и адресами, и она покрывала лишь часть города, может быть, около тысячи домохозяйств. Примерно половину из них перечеркивал красный крестик.

– Где ты ее взял?

– У налогового инспектора. Они недорогие.

– Есть все? На весь округ?

Джонни кивнул.

– Красные пометки?

– Дома, где я был. Люди, с которыми разговаривал.

Хант даже не нашелся что сказать. Это сколько ж надо времени, чтобы объехать такую территорию на разбитом велосипеде…

– А те, что со звездочкой?

– Одинокие мужчины. У меня от этих типов мурашки по коже бегали.

Хант сложил карту и протянул ее мальчику.

– На других картах такие же пометки?

– На некоторых.

– Это нужно прекратить.

– Но…

– Нет, Джонни. Это нужно прекратить. Ты вторгаешься в частную жизнь. К нам поступают жалобы.

Джонни поднялся.

– Я никаких законов не нарушаю.

– Ты – прогульщик. Вот и сейчас пропускаешь занятия. К тому же это опасно. Ты понятия не имеешь, кто живет в этих домах. – Хант щелкнул по карте, и Джонни убрал ее. – Я не могу потерять еще одного ребенка.

– Я сам о себе позабочусь.

– Да, ты уже говорил это сегодня утром.

Джонни отвернулся, а Хант, скользнув взглядом по узкой скуле с желваком под натянутой кожей, заметил на его шее шнурок с перышком. Яркое, светло-серое, оно выделялось на фоне застиранной рубашки.

– Это что? – спросил он, меняя тему.

Джонни торопливо убрал перо под рубашку.

– Пенек.

– Пенек?

– Ну зачаток пера. На удачу.

Еще одно перо детектив увидел на велосипеде, большое, коричневое.

– А то? – Он показал на перо. – Оно чье? Ястреба? Совы?

Джонни не ответил, и его лицо не выразило никаких эмоций.

– Тоже на удачу?

– Нет. – Джонни помолчал, отвел глаза. – Это другое.

– Послушай…

– Вы видели в новостях на прошлой неделе? Нашли ту похищенную в Колорадо. Знаете про нее?

– Знаю.

– Пропала год назад, а нашли в трех кварталах от дома. И все это время была там, меньше чем в миле от семьи. Сидела под замком в какой-то вонючей дыре, в подвале. С ведром и матрасом.

– Джонни…

– В новостях показывали фотографии. Ведро. Свеча. Грязный матрас. Низкий потолок, четыре фута. Но ее же нашли.

– Всего лишь один такой случай.

– Они все похожи. – Джонни повернулся к Ханту; казалось, глаза его потемнели еще больше. – Всегда сосед или друг, кто-то, кого ребенок знает или мимо чьего дома проходит каждый день. И находят их всегда неподалеку. Даже если мертвые, они всегда близко.

– Это не всегда так.

– Но иногда, иногда так.

Хант поднялся.

– Иногда, – мягко сказал он.

– Если вы бросили дело, это не значит, что и я должен.

Глядя на мальчишку, видя его отчаянную убежденность, Хант испытал глубокую печаль. Будучи ведущим детективом департамента полиции, он участвовал во многих расследованиях и потому взял дело об исчезновении Алиссы на себя, сделав больше, чем кто-либо другой, для возвращения бедной девочки домой. Он отдал расследованию многие месяцы и настолько пренебрег собственной семьей, что жена, в отчаянии и тихом гневе, в конце концов ушла от него. И все ради чего? Алисса пропала. Пропала бесследно, и им еще повезет, если удастся обнаружить хотя бы ее останки. Случай в Колорадо не значил ровным счетом ничего. Хант знал статистику: большинство похищенных не доживали до следующего дня. Вот только легче от этого не становилось. Он по-прежнему хотел вернуть девочку домой. Так или иначе.

– Дело не закрыто, сынок. Никто ничего не бросил.

Джонни поднял велосипед, скатал карту и сунул в задний карман.

– Мне надо идти.

Детектив положил руку на руль, горячий от солнца и шершавый от ржавчины.

– Я давал тебе послабление. Больше не могу. Это нужно прекратить.

Джонни потянул велосипед на себя, но не сдвинул и на дюйм[11 - Дюйм – ок. 2,5 см.].

– Я могу сам о себе позаботиться, – едва ли не прокричал он.

Хант впервые услышал, чтобы мальчишка говорил так громко.

– В том-то все и дело. Не ты должен заботиться о себе. Это обязанность твоей матери, а она, честно говоря, и за собой-то приглядеть не может, не говоря уже о тринадцатилетнем мальчишке.

– Думайте что хотите, но вы ничего не знаете.

Удержав его взгляд еще на секунду, Хант увидел, что злость в темных глазах сменилась испугом, и понял, как сильно нужна мальчику его надежда. Но мир недобр к детям, и запас терпения в отношении Джонни Мерримона у него исчерпан.

– Если поднимешь сейчас рубашку, сколько синяков я увижу?

– Я сам могу о себе позаботиться.

Заявление прозвучало заученно и неубедительно, и Хант понизил голос.

– Я ничего не могу сделать, если ты перестанешь со мной разговаривать.

Джонни выпрямился и отпустил велосипед.

– Я пойду пешком, – сказал он и повернулся.

– Джонни.

Мальчишка будто и не слышал.

– Джонни!

Теперь он остановился.

Хант подвел к нему велосипед. Спицы на

оду пощелкивали.

Джонни положил руки на руль.

– У тебя есть моя карточка?

Паренек кивнул.

Хант шумно выдохнул. Он и сам не мог объяснить, что так тянуло его к Джонни. Может, он видел в нем что-то? Или острее, чем следовало бы, чувствовал его боль?

– Не потеряй. Держи при себе. Звони в любое время. О’кей?

– О’кей.

– И я не хочу больше слушать жалобы на тебя.

Джонни промолчал.

– Сейчас прямо в школу?

Молчание.

Хант посмотрел на чистое голубое небо, потом снова на мальчика. Черные влажные волосы, упрямый подбородок.

– Будь осторожен, Джонни.

Глава 4

Люди – не праведники. Копу это прекрасно известно. Джонни столько раз заглядывал через чужие заборы и в чужие окна, что уже и счет потерял. Невзирая на время, он стучался в чужие двери и повидал немало такого, чего и быть не должно. Он видел, что делают люди, когда думают, что они одни и за ними никто не наблюдает. Видел, как дети нюхают «дурь» и как старики едят валявшуюся на полу пищу. Видел, как краснорожий проповедник в одном нижнем белье орет на плачущую жену. Но Джонни был не дурак и знал, что безумцы могут выглядеть как нормальные люди. Вот почему он старался не поднимать головы, завязывал шнурки потуже и носил в кармане нож.

Джонни был осторожен.

Джонни был умен.

Он проехал не оглядываясь два квартала, а когда обернулся, увидел, что Хант все еще стоит на дороге – далекое пестрое пятнышко рядом с темной машиной и зеленой травой. Еще секунду детектив был неподвижен, потом поднял руку и медленно помахал, а Джонни налег на педали и больше назад уже не смотрел.

Коп пугал его – откуда ему известно то, что известно?

Пять.

Число само выскочило в голове.

Пять синяков.

Джонни наподдал еще и давил на педали, пока рубашка не приклеилась к спине, как вторая кожа. Он мчался на север, к дальней окраине города, к тому месту, где река ныряла под мост и расширялась, замедляя ход. Проехав по берегу, остановился и бросил велосипед в траву. В ушах гудела кровь, во рту ощущался соленый привкус. Пот жег глаза, и он вытер их грязным рукавом рубашки. Здесь они рыбачили с отцом. Джонни знал, где найти окуня и гигантского сома, зарывающегося в ил на пять футов, но теперь это было уже не важно. Он больше не рыбачил, но по-прежнему приезжал сюда.

Это место оставалось его местом.

Джонни сел на землю развязать шнурки. Пальцы почему-то дрожали. Разувшись, коснулся пером щеки и завернул его в рубашку. Солнце обжигало кожу. Он осмотрел синяки, самый большой из которых размером и формой напоминал колено взрослого мужчины. Пятно расползлось по ребрам с левой стороны, там, где Кен удерживал его коленом, надавливая каждый раз, когда Джонни дергался, пытаясь вывернуться.

Он поворочал плечами, стараясь забыть и колено на груди, и нацеленный в лицо палец.

«Будешь, гаденыш, делать, что я скажу…»

И оплеуха – сначала по одной щеке, потом по другой. А мать, отключившись, лежала в задней комнате.

«Маленький говнюк…»

Еще одна пощечина, сильнее.

«Ну и где твой папочка?»

Синяк пожелтел по краям и позеленел в середине; если надавить пальцем, больно было и сейчас. Кожа на секунду побелела – еще один идеально ровный овал – и снова заплыла синюшным цветом. Джонни снова потер глаза и, направившись к реке, споткнулся. Он ступил на дно, и оно протиснулось между пальцами; потом нырнул, и теплая вода сомкнулась над ним. Обняла, отключила от мира и понесла, легко, словно и не заметив, с собой.

* * *

На реке Джонни провел часа два. Рисковать и продолжать поиски он после предупреждений детектива не решился. Переплыл реку туда и обратно, понырял, прыгая с плоских раскаленных камней. На берегу серебристыми штабелями лежал сплавной лес, ветерок облизывал воду. Ближе к полудню Джонни так вымотался, что растянулся на большом камне футах в сорока от моста, укрытый раскидистой ивой, полоскавшей длинные ветви в черной воде. Мост гудел от проезжавших по нему машин. Возле головы звякнул камушек. Джонни сел, и тут же другой ударил его в плечо. Он огляделся – никого. Третий задел ногу. Этот был побольше, так что получилось больно.

– Бросишь еще – и ты мертвец.

Тишина.

– Я же знаю, что это ты, Джек.

Сначала раздался смех, а потом из-за деревьев вышел Джек – в обрезанных джинсах и грязных кедах. На желтовато-белой рубашке красовался черный силуэт Элвиса. На спине у него висел рюкзак, в руке Джек держал еще несколько камешков. Рот скривила гримаса, волосы зачесаны назад. Джонни и забыл, что уже пятница.

– За то, что сдернул с уроков без меня. – Джек подошел ближе – мелкий, светловолосый парнишка с карими глазами и покалеченной рукой. Правая была в порядке, но взгляд невольно тянулся к другой, съежившейся и выглядевшей так, словно ее взяли у шестилетнего ребенка и приколотили к мальчишке вдвое старшего возраста.

– Сердишься? – спросил Джонни.

– Ага.

– Можешь стукнуть меня бесплатно – и мы квиты.

– Три раза, – с жестокой улыбочкой сказал Джек.

– Твоей девчоночьей рукой можно три.

– Два – кувалд

й. – Джек сжал правый, здоровый кулак, и улыбка съехала набок. – Не дергаться. – Он подступил еще ближе, и Джонни расслабил и опустил руку. Джек расставил ноги и отвел кулак. – Будет больно.

– Да бей ты, слабак.

Джек дважды ударил друга в руку. Ударил серьезно, сильно – и отступил, довольный.

– Вот тебе, получил.

Джонни помял руку и бросил в Джека камешком. Тот уклонился.

– Ты как догадался, что я здесь?

– Да как два пальца об асфальт.

– Тогда почему так долго?

Джек сел на камень рядом с Джонни, сбросил с плеч рюкзак, стащил рубашку. Кожа у него обгорела и шелушилась на плечах. С шеи свисал серебряный крестик на тонкой стальной цепочке. Джек стал открывать рюкзак, и крестик перевернулся и блеснул на солнце.

– Пришлось сходить домой за припасами. Там еще и отец был.

– Он же тебя не видел? – Отец Джека, мужчина серьезный и строгий, был полицейским, и сын избегал его как чумы.

– Я что, похож на идиота? – Джек сунул руку в рюкзак. – Еще холодное, – сказал он, доставая банку пива и передавая ее другу. За первой последовала вторая.

– Крадешь пиво… – Джонни покачал головой. – Гореть тебе в аду.

Джек улыбнулся, как будто оскалился.

– Господь прощает мелкие прегрешения.

– Твоя мама не так говорит.

Он коротко усмехнулся.

– Моя мама уже готова омывать ноги и заклинать змей. Да ты сам знаешь. Она молится за мою душу так, словно я в любой момент могу вспыхнуть и сгореть. И дома молится. И на людях.

– Ну да?

– Помнишь, меня застукали, когда я сжульничал?

Три месяца назад.

– Да. На уроке истории.

– Нас вызвали к директору. Так она заставила его опуститься на колени и молить Бога, чтобы направил меня на путь истинный.

– Чушь.

– Никакая и не чушь. Она так его напугала, ты бы видел: весь скорчился, а сам одним глазом щурится – не смотрит ли она на него. – Джек открыл банку и пожал плечами. – Да только он не виноват. Она ж сама с дуба рухнула и теперь меня за собой тащит. На прошлой неделе упросила проповедника молиться за меня.

– С какой стати?

– На тот случай, если я себя трогаю.

– Поверить не могу.

– Жизнь – комедия, – изрек Джек, но на улыбку его уже не хватило.

Его мать была жутко религиозной, заново рожденной и спуску никому не давала. Джеку она постоянно грозила адским пламенем и вечным проклятьем. Он отбивался, но защита уже давала трещины.

Джонни открыл свое пиво.

– Она знает, что твой отец еще выпивает?

– Сказала, что Господь это осуждает, так что папаня перенес пивной холодильник в гараж. И крепкую выпивку тоже. Похоже, вопрос решен.

Джек фыркнул. Джонни приложился к банке.

– Дерьмовое пиво.

– Бедняки, приятель, не выбирают. Не напрашивайся, а то стукну. – Джек выдул остаток, сунул пустую банку в рюкзак и достал третью.

– Ты историю сделал?

– Что я сказал насчет маленьких прегрешений? – Джек поискал что-то взглядом за спиной друга.

– Где твой велик?

– Не знаю.

– То есть как это ты не знаешь?

– Не хотелось ехать.

– У тебя же «Трек» за шесть сотен.

Джек отвел глаза. Пожал плечами.

– Я по старому скучаю. Вот и всё.

– И пока никаких следов?

– Увели, наверное. С концами.

Вот она, сила чувства, подумал Джонни. Старый велик Джека был желтой, как моча, железякой лет пятнадцати, с тремя передачами и длинным сиденьем типа «банан». Отец купил его с рук, но некоторое время назад велосипед пропал.

– Так ты на поезд запрыгнул?

Взгляд Джонни скользнул на покалеченную руку. Джек сломал ее в четыре года, когда свалился с пикапа. Тогда-то и обнаружилось, что у него полая кость. Джеку сделали операцию по заполнению сердцевины коровьей костью, но хирург попался не самый лучший, потому что после нее рука перестала расти. Пальцы не работали. Рука потеряла почти всю силу. Джонни говорил, что это ерунда, что ему наплевать, какая у друга рука. Но на самом деле все было не так просто. И для Джека вопрос оставался болезненным. Вот и теперь он заметил взгляд.

– Думаешь, я могу на поезд запрыгнуть? – сердито спросил он.

– Просто подумал о том парне. Ну ты знаешь.

Ту историю оба знали хорошо. Четырнадцатилетний парень одной из школ округа попытался вскочить на идущий поезд и не удержался. Попал под колеса и потерял обе ноги – одну отрезало у бедра, другую под коленом. Наглядное предупреждение для ребят вроде Джека.

– Парень был слабак. – Джек порылся в кармашке рюкзака и достал пачку ментоловых сигарет. Вытащив одну и держа ее между двумя детскими пальчиками, щелкнул зажигалкой, затянулся и выпустил на выдохе колечко дыма.

– И сигареты твой папаша покупает дерьмовые.

Джек посмотрел в безоблачное голубое небо и снова затянулся. Сигарета в его ручонке выглядела неестественно большой.

– Хочешь?

– Почему бы и нет?

Джек протянул другу сигарету и дал прикурить от тлеющего кончика своей.

Джонни затянулся и тут же закашлялся. Джек рассмеялся.

– Какой из тебя курильщик…

Джонни щелчком отправил окурок в реку.

– Дерьмовые сигареты, – повторил он и, подняв голову, увидел, ч

о Джек уставился на синяки на его груди и ребрах.

– Свежие.

– Не такие уж и свежие. – Мимо их камня течение несло бревно. – Расскажи-ка мне еще раз.

– Что тебе рассказать еще раз?

– Про тот фургон.

– Черт, Джонни… Умеешь ты испортить хороший денек. Сколько раз повторять одно и то же? С последнего ничего не изменилось. И с предпоследнего тоже.

– Просто расскажи.

Джек затянулся и отвел глаза.

– Фургон был самый обычный.

– Какого цвета?

– Ты знаешь какого. – Джек вздохнул. – Белого.

– Вмятины? Царапины? Что еще ты помнишь?

– Год уже прошел.

– Что еще?

– Да чтоб тебя… Это был белый фургон. Белый. Как я уже говорил. И тебе, и копам.

Джонни ждал, и Джек в конце концов успокоился.

– Простой белый фургон. Такой, каким мог бы пользоваться разъездной маляр.

– Этого ты раньше не говорил.

– Говорил.

– Нет. Вот что ты говорил: белый, без заднего окна. Ты не говорил, что он был похож на фургон маляра. Почему ты сейчас так сказал? Может, было пятно сбоку от пролитой краски?

– Нет.

– Лестница на крыше? Решетка для лестницы?

Джек докурил сигарету и запулил окурок в реку.

– Просто фургон, Джонни. До нее было ярдов двести, когда это случилось. Я даже сомневался, что там была Алисса, пока не узнал, что она пропала. Шел домой из библиотеки. Как и она. Увидел, как фургон съехал с холма и остановился. Из окна высунулась рука, и твоя сестра подошла к машине. Не испугалась, ничего такого. Просто подошла. – Джек помолчал. – Потом открылась дверца, и кто-то ее схватил. Какой-то белый парень. В черной рубашке. Я уже сто раз говорил. Дверца закрылась, и они уехали. Все заняло, может, секунд десять. А больше мне и вспомнить нечего. – Джонни опустил голову, поддал ногой камешек. – Извини. Надо было что-то сделать, но я ничего не сделал. Как-то оно случилось… будто не по-настоящему.

Джонни поднялся и повернулся к реке. Потом кивнул.

– Дай мне еще пива.

Мальчишки пили пиво и купались. Джек покурил. Прошел час.

– Хочешь проверить кое-какие дома? – спросил Джек.

Джонни покачал головой. Джеку нравилась эта игра, нравился риск. Нравилось пробираться крадучись между домами, подсматривать, видеть то, что детям видеть не положено. Для Джека главным был адреналин.

– Не сегодня.

Джек прошел к велосипеду, взял засунутую между спицами карту, помахал над головой.

– А как насчет этого?

Джонни посмотрел на друга, а потом рассказал о своей встрече с детективом Хантом.

– Крепко за меня взялся.

Джек отмахнулся – чепуха.

– Он же просто коп.

– Твой отец тоже коп.

– Да, и я таскаю пиво из его холодильника. И о чем это тебе говорит? – Джек плюнул на землю в знак презрения. – Идем, сделаем что-нибудь, и тебе станет легче. Мы же оба это знаем. Не могу я сидеть здесь весь день.

– Нет.

– Ну как хочешь. – Джек засунул карту между спицами и увидел привязанное к велосипеду перо. – Эй, а это что?

Джонни посмотрел на друга.

– Ничего.

Джек повертел перо между пальцами, и оно заблестело по краям на солнце.

– Клевое.

– Я же сказал, не трогай.

Джек увидел, как нахохлился друг, выпустил перо из пальцев, и оно повисло на шнурке.

– Да я просто спросил.

Джонни расслабился. Джек – это Джек. Ничего плохого у него и в мыслях нет.

– Слышал, твой брат выбрал Клемсон[12 - Клемсонский университет в Южной Каролине.].

– Ты уже слышал?

– Об этом во всех новостях говорят.

Джек подобрал камешек, перекатил из здоровой руки в больную.

– Его уже зовут в профессионалы. Побил рекорд на прошлой неделе.

– Какой рекорд?

– По хоумранам[13 - Хоумран – один из наиболее зрелищных моментов в бейсболе, когда игрок нападающей команды (бэттер) выбивает мяч, брошенный подающим (питчером), за пределы игрового поля.].

– Рекорд школы?

Джек покачал головой.

– Штата.

– Твой старик, должно быть, гордится им.

– Его сын станет знаменитостью. – Джек улыбнулся, на этот раз по-настоящему, но Джонни заметил, как друг еще крепче прижал больную руку к телу. – Конечно, гордится.

Они вернулись к пиву. Солнце поднялось еще выше, но дневной свет как будто потускнел. В воздухе пахнуло прохладой, словно сама река остыла. Джонни наполовину осушил третью банку, но потом отставил ее в сторону.

Джек захмелел.

О его брате больше не говорили.

В полдень с дороги долетел звук останавливающейся машины. Притормозив у моста, она свернула на старую транспортировочную колею, ведшую к высокому берегу над ними.

– Вот дерьмо. – Джек спрятал пивные банки. Джонни накинул рубашку, чтобы скрыть синяки, и Джек притворился, будто в этом нет ничего особенного. Рассказывать или нет – они давно об этом спорили. Высокая металлическая решетка выдвинулась из зарослей сорной травы, поднявшейся между двумя колеями, и Джонни увидел вощеное крыло пикапа. Хром отбрасывал солнечные блики, зеркальное ветровое стекло отражало мир. Пикап остановился, мотор взревел и затих.

Из четырех дверей открылись три. Джек выпрямился. Голубые джинсы. Сапоги. Крепкие руки. Перед пика

ом встали парни-старшеклассники. Он знал их – по крайней мере, с виду. Лет по семнадцать-восемнадцать. Взрослые ребята. Почти. Сейчас они стояли на высоком обрыве над рекой. Стояли и смотрели на Джонни, и один из них, высокий блондин с малинового цвета родимым пятном на шее, толкнул в бок того, что сидел за рулем.

– Ты только посмотри на этих сопливых лодырей.

Лицо его приятеля осталось безучастным. Парень с бутылкой бурбона вынул пробку.

– Отстань, Уэйн, – сказал Джек.

Помеченный родимым пятном перестал смеяться.

– Вот так, – добавил Джек. – Я знаю, кто ты такой.

Тот, что сидел за рулем, ткнул приятеля рукой в грудь. Высокий, ладно скроенный красавчик с постера. Равнодушно взглянув на Уэйна, он указал пальцем на Джека.

– Это брат Джеральда Кросса, выкажи немного уважения.

Уэйн скривил физиономию.

– Этот шибздик? Не может быть. – Он шагнул к краю обрыва и крикнул: – Пусть твой брат подписывается за Каролинский универ. Скажи, Клемсон – для слабаков.

– Ты туда собираешься? – поинтересовался Джонни.

Водила рассмеялся. Парень с бурбоном – тоже. Лицо Уэйна потемнело, но водила шагнул вперед и остановил его.

– Тебя я тоже знаю, – сказал он Джонни и, помолчав, затянулся. – Мне жаль, что с твоей сестрой так получилось.

– Минутку. – Уэйн указал на Джонни. – Это тот парень?

– Да, он самый.

Это было сказано без каких-либо видимых эмоций, и Джонни почувствовал, как от лица отхлынула кровь.

– Тебя я не знаю, – сказал Джонни.

Джек тронул его за руку.

– Это сын Ханта. Копа. Зовут Аллен. Заканчивает в этом году.

Джонни присмотрелся и действительно заметил сходство. Цвет волос разный, но телосложение одинаковое. Те же мягкие глаза.

– Место наше, – сказал он. – Мы первые пришли.

Сын Ханта склонился над склоном, но враждебный тон, похоже, нисколько его не задел, потому что обратился он к Джеку:

– Давненько тебя не видел.

– И что? Нам с тобой говорить не о чем, – сказал Джек. – И Джеральду, если уж на то пошло, тоже.

Джонни посмотрел на друга.

– Он знает твоего брата?

– Знал когда-то, в незапамятные времена.

– В незапамятные времена, – бесстрастно прокомментировал Аллен и выпрямился. – Найдем другое местечко. – Он повернулся, остановился и взглянул на Джека. – Передай брату привет от меня.

– Сам передай.

Аллен постоял секунду, улыбнулся без всякого выражения, кивнул своим приятелям, сел за руль и включил мотор. Пикап дал задний ход и исчез. Остались только река и ветер.

– Так это сын Ханта? – спросил Джонни.

– Да. – Джек плюнул на землю.

– А что за дела у него с твоим братом?

– Из-за девушки. – Джек повернулся к реке. – Прошло и быльем поросло.

Настроение испортилось. Они поймали и отпустили ленточную змею. Построгали ножами пла?вник – не помогло. Джонни было не до разговоров, и Джек это чувствовал, а потому, когда вдалеке свистнул идущий на юг грузовой поезд, он торопливо обулся и собрался.

– Я побежал.

– Точно?

– Ну разве что ты отвезешь меня в город на раме.

Джонни поднялся по склону вслед за Джеком.

– Не хочешь вечерком состыкнуться? – спросил тот. – Сходить в кино? Поиграть в видеоигры?

Свисток прозвучал ближе.

– Поторопись, – сказал Джонни.

– Созвонимся попозже.

Джонни подождал, пока друг исчезнет, развернул рубашку, достал пенек на шнурке и повесил на шею. Потом окунул руки в реку, побрызгал на лицо, разгладил перо на велосипеде, и оно сверкнуло и скользнуло между пальцами, посвежевшее, прохладное, совершенное.

Паренек побросал камешки, потом вернулся к большому камню и растянулся на нем. Теплое солнышко пригревало, воздух укрывал невесомым одеялом, и в какой-то момент он задремал. А проснулся неожиданно и сразу. День клонился к вечеру, было часов пять, а может, полшестого. На дальнем горизонте собирались темные тучи. Ветерок доносил запах невидимого дождя.

Джонни спрыгнул с камня и стал искать обувь, а когда нашел и уже начал обуваться, услышал звук мотора, который быстро приближался с севера. Судя по натужному вою, мотоцикл тянул из последних сил. Он уже почти достиг моста, когда Джонни услышал второй двигатель. Этот был мощнее и работал увереннее. Мальчишка вытянул шею, увидел идущую вдоль моста бетонную подпору, а за ней – зеленые листья и полоску неба цвета пепла. Мост задрожал – что-то выскочило на него, не снижая скорости. На середине пролета металл врезался в металл, и вверх взлетел сноп искр. Джонни увидел крышу автомобиля и кувыркнувшийся мотоцикл, с которого сорвалось и перелетело через перила человеческое тело. Одна нога была неестественно вывернута, руки колотили воздух, и Джонни понял, что это какая-то ошибка – вертушка на палочке, кричащая человеческим голосом…

Приземлилась она у ног Джонни – с тяжелым глухим ударом и хрустом ломающихся костей. Это все-таки был человек – в перепачканной рубашке и коричневых штанах. Одна рука попала под спину, грудь будто вдавилась. Открытые глаза незнакомца поражали удивительной голубизной.

На дороге скрипнули тормоза. Джонни подошел

ближе к раненому и увидел ободранное лицо и наливающийся кровью правый глаз. Второй, целый, смотрел на мальчика так, словно тот мог спасти его. На дороге рыкнул мощный мотор. Взвизгнули покрышки. Машина вернулась на мост, и Джонни ощутил вибрацию. Раненый пошевелил губами.

– Он возвращается.

– Всё в порядке. Мы вам поможем. – Джонни опустился на колени и взял незнакомца за руку. – Все будет хорошо.

Но мужчина, словно не слыша, с неожиданной силой притянул мальчика к себе.

– Я нашел ее.

– Кого вы нашли?

– Ту девочку, которую похитили.

Джонни похолодел от шока. Незнакомец задергался, изо рта на рубашку хлынула кровь.

– Кого? – повторил Джонни громче. – Кого вы нашли?

– Я нашел ее…

Двигатель вверху работал вхолостую. Раненый закатил глаза и притянул Джонни еще ближе, так что мальчик почувствовал запах крови и поврежденных органов.

– Беги, – выдохнул он одно-единственное слово.

– Что?

Мужчина сжал пальцы так сильно, что ногти вонзились в кожу Джонни. Мотор заурчал и как будто закашлялся; что-то лязгнуло, как сталь о бетон.

– Бога ради… – По телу прошла дрожь, сломанная рука выгнулась. – Беги…

Каблук ботинка взрыл землю, и в голове у Джонни что-то щелкнуло.

Так это не несчастный случай.

Джонни взглянул на мост и увидел голову и плечи обходящего машину человека. Даже не человека, а только силуэт. Он вдруг ощутил кровь у себя на руках как что-то липкое и холодное.

Это не несчастный случай.

Раненого снова затрясло, голова упала, каблук забарабанил по земле.

Джонни попытался высвободить руку, для чего ему пришлось вырвать ее из тисков незнакомца. Шум на мосту. Какое-то движение. Страх, подобно лезвию ножа, глубоко проник в него и коснулся там чего-то.

Никогда еще Джонни не было так страшно – ни в тот день, когда он, проснувшись, узнал, что отец ушел из дому, ни тогда, когда мать отключалась, а в глазу у Кена вспыхивал тот огонек.

Скованный ужасом, Джонни застыл.

А потом повернулся и помчался по тропинке вдоль реки. Он бежал, пока не склеилось горло, пока сердце не стало рваться когтями из груди. Бежал, подгоняемый страхом, пока из теней не выступил и не схватил его монстр.

И тогда мальчишка закричал.

Глава 5

Ливай Фримантл нес свое сокровище на плече. Тяжелый ящик был обернут двумя слоями черного пластика и перехвачен серебристой лентой. Немногие смогли бы перенести подобный груз на такое расстояние, но тем Ливай и отличался от других. Он не обращал внимания на боль, не воспринимал ее – просто шел по тропинке, перенося вперед то одну, то другую ногу и шевеля губами, когда в голову приходили слова. Слушая голос Господа, Ливай шел вдоль реки, как учила мама, когда он был еще ребенком. Река оставалась рекой, она не менялась, и Ливай ходил этой тропой, может быть, сотню раз. Вот только вряд ли он смог бы досчитать до ста.

Сто – это много.

И по тропе он ходил много.

Белого мальчика Ливай сначала увидел и только потом услышал. Тот летел прямо на него, будто сам дьявол, голодный до белых мальчиков, гнался за ним. Голова прыгала на худеньких плечах, лицо раскраснелось, ноги перескакивали через камни и рытвины; ветки хватали его за лицо, но промахивались. Мальчик не оглядывался, но мчался как преследуемый зверь.

Ливай хотел пропустить мальчика, но отступить было некуда. С одной стороны – река, с другой – деревья, а сам Ливай весил три сотни фунтов и был ростом в шесть футов и пять дюймов[14 - Ок. 136 кг и 195,5 см.]. Мальчика искали люди с оружием. Копы с блестящими железками на ремне, охранники с дубинками и гадкими улыбками. Ливай спросил Господа, что делать, и Господь сказал: хватай мальчика, но не сделай ему больно. Просто возьми его.

– Правда? – спросил шепотом Ливай, но Господь не ответил, и тогда Ливай пожал плечами, выступил из-за дерева и схватил мальчика одной рукой. Тот закричал, но Ливай держал его, стараясь ничего не повредить. Потом Бог подсказал, что сказать мальчику.

– Бог говорит… – начал он, но мальчишка укусил его за палец, да так сильно, что кожа лопнула, словно виноградина, а из пальца полилась кровь. Было больно, больно по-настоящему, и Ливай швырнул мальчишку на землю. Он тут же устыдился, как будто каким-то образом подвел Господа.

Однако было больно.

Мальчишка прокатился по земле, вскочил на ноги и, как заяц, кинулся наутек, но Ливай и не думал его преследовать. Бежать с тяжелым ящиком на плече он не мог, как не мог и оставить ящик даже на минуту, а потому просто стоял и хотел лишь одного: чтобы палец перестал болеть.

Боль навела его на мысль о жене, и это было хуже всего, так что Ливай держал окровавленный палец и ждал, что скажет Бог. Когда Он наконец заговорил, то сказал, что было бы неплохо узнать, от чего убегал мальчик.

Ливай пожал своими здоровенными плечами.

– Бог говорит, а Ливай делает.

Забавно.

К мосту он подошел минут через двадцать. Кровь на камнях казалась черной. Ливай хорошенько прислушался, а потом опустил ящик на землю и выступил из-за ивы. Он хотел, чтобы кто-

ибудь сказал ему, что делать, но Господь молчал. Горячий палец ветра коснулся щеки, далеко на западе полыхнула молния.

В воздухе висел сухой, тяжелый запах, поднимавшийся от пыли под мостом и как будто заряженный статическим электричеством.

Ливаю показалось, что из реки доносится голос. Наклонив голову, он прислушивался целую минуту, пока не решил, что это только шум воды. Или шорох змеи в траве. Или плеск карпа в прибрежных камышах.

Но не Бог.

Когда говорил Бог, над головой Ливая собирался прохладный воздух и в душу приходил покой, несмотря даже на то, что он вспоминал то плохое, что сделал в тот или иной день.

Значит, это был не Бог.

Ливай стоял над телом, и голова у него работала не так, как надо. Ему не было страшно, хотя в затылок будто вонзились острые гвоздики; но он испытал жалость к несчастному, поломанному человеку. В том, что тот выглядел таким, поломанным и истекающим красным, было что-то неправильное. А еще неправильной была его неподвижность, открытые, неживые глаза.

Ливай стоял, переминаясь с ноги на ногу, потирая шрамы на лице, на правой стороне, где кожа будто оплавилась. Он не знал, что делать, и поэтому сел и стал ждать, что скажет Господь.

Господь ведь знает, что делать.

Глава 6

На свою улицу Джонни свернул, когда солнце уже садилось и дневной свет окрасился пурпурными тонами. Лес ожил ночными звуками. Джонни прихрамывал и морщился от боли, но его мысли будила новая надежда.

«Я нашел ее».

«Кого вы нашли?»

«Ту девочку, которую похитили».

Снова и снова Джонни прокручивал эти слова у себя в голове, отыскивая какую-нибудь причину, чтобы усомниться в чувстве, пробивавшемся сквозь боль, которая поднималась от ног. Восемь миль, и все почти бегом, и все босиком. Он исколол ноги, а правую еще и порезал, наступив на разбитую бутылку через пару миль после того, как его схватил жуткий гоблин с черной коробкой. Во рту до сих пор оставался вкус его крови, а на коже – его грязь. Впрочем, о черном монстре Джонни старался не думать, а думал о сестре и матери.

Он поднялся на предпоследний холм и попал под порыв сырого, прохладного ветра. Вдоль дороги растянулись цепочки огоньков. Окна. Дома. Под багровым небом они казались крохотными, сгрудившимися там, куда оттеснил их темный лес, у тонкой черной ленты дороги. Еще миля, сказал себе Джонни. Еще один холм.

Мать должна узнать то, что узнал он.

Начав спуск, Джонни не услышал машину, въехавшую на холм за его спиной. Он пытался представить, какое впечатление может оказать на мать принесенная им новость. Вытащит из постели? Заставит отказаться от таблеток? Все могло бы начаться заново. Они вдвоем, а потом Алисса…

Вернулся бы отец.

Они даже стали бы жить в их старом доме.

Свет фар нашел его, и Джонни отступил с дороги. Тени уплыли влево и исчезли – машина поравнялась с ним и остановилась. Джонни ощутил укол страха и тут же узнал автомобиль Кена, большой белый «Кадиллак» с резкими краями и золотыми буквами, складывающимися в слово «Эскалейд».

Стекло опустилось. Мешки под глазами благополучно прятались под загорелой кожей лица.

– Тебя где, черт возьми, носило? – Запыхавшийся Джонни смог лишь покачать головой. – Садись в машину. Поживей.

Джонни наклонился.

– Я не…

Кен остановил машину и открыл дверцу.

– Не пререкайся, парень. Залезай. Твоя мать места себе не находит. Весь город только об этом и говорит.

Он вышел – высокий, массивный, бесформенный. Раньше Джонни думал, что такими расплывшимися бывают только пожилые. Еще у Кена были золотые часы, редкие волосы и то, что называют морщинками от смеха, – полная ерунда, по мнению Джонни.

– Места не находит? – пробормотал Джонни. – Из-за чего?

– В машину. Быстро. – Кен подкрепил слова решительным жестом.

Джонни проскользнул на гладкое кожаное сиденье, и ему снова вспомнился мертвец. Кен включил передачу.

«Я нашел ее».

* * *

Дом был освещен, словно на Рождество: свет горел внутри и снаружи, а стоящие на подъездной дорожке патрульные машины раскрашивали стены и двор голубыми полосами. Тут и там под темнеющим небом стояли полицейские в форме – с оружием, рациями и висевшими на металлических кольцах черными дубинками.

– Что происходит?

Кен открыл дверь и положил руку на шею мальчику. Пальцы сдавили тонкие полоски мышц, и Джонни дернул плечами.

– Больно.

– Не так, как надо бы. – Кен протащил его по сиденью, выволок из машины и с улыбкой подтолкнул к полицейским. – Нашел, – объявил он, и копы остановились.

На крыльцо вышла мать – в джинсах и коричневой рубашке, полинявшей до цвета шоколадного молока. За спиной у нее появился дядя Стив. Джонни сделал шаг вперед, и мать – с растрепанными волосами и безумными, заплаканными глазами – сорвалась с крыльца, обняла его и, путаясь и запинаясь, запричитала:

– Боже… Где ты был?

Джонни ничего не понимал. Он и раньше, много раз, приходил домой в сумерках, и в большинстве случаев она и вовсе не знала, спит ее сын, или его вообще здесь нет.

Один из полицейских п

днял рацию.

– Дежурный. Двадцать седьмой. Пожалуйста, сообщите детективу Ханту, что мы обнаружили Джонни Мерримона. Мальчик дома.

Перебиваемый потрескиваниями голос подтвердил получение информации. Через несколько секунд рация зашипела снова:

– Двадцать седьмой, сообщаю: детектив Хант направляется к вам.

– Десять-четыре, дежурный.

Материнские объятия ослабли, а в следующий момент она оттолкнула его и, задрожав всем телом, закричала:

– Никогда больше так не делай! Никогда! Ты меня слышишь? Слышишь? Скажи, что не будешь! Скажи! – Она снова схватила его за плечи. – Боже мой, я так беспокоилась…

Мать трясла его и тискала, так что он не мог произнести ни слова. Копы спустились по ступенькам, и Джонни взглянул наконец на дядю Стива, который смотрел на него умоляющими глазами.

– Из школы звонили? – догадался он наконец.

Мать кивнула.

– После ланча они остановили занятия, никого не выпускали и провели перекличку. Потом позвонили сюда и сказали, что не могут тебя найти. Я позвонила дяде Стиву, но он сказал, что отвез тебя. Клялся, что отвез. Тебя все не было и не было, и я подумала…

Джонни высвободился из ее объятий.

– Из-за чего они проводили перекличку?

Мать погладила его ладонью по щеке.

– Ох, Джонни… – Пальцы у нее были теплые и дрожали. – Это случилось снова.

– Что случилось?

– Еще одна девочка пропала. – Голос у матери сорвался. – Они думают, что ее забрали прямо со школьного двора. Семиклассница. Тиффани Шор.

Джонни моргнул.

– Я знаю Тиффани.

– Я тоже.

Мать ничего больше не сказала, но Джонни знал, о чем она думает. Тиффани Шор училась в седьмом классе. Как и Алисса, когда ее похитили. Он покачал головой, вспомнив слова умирающего. «Я нашел ее». Они относились к его сестре, Алиссе. Не к Тиффани. Не к какой-то другой девочке.

– Этого не может быть, – сказал Джонни, но мать кивала и плакала, и он чувствовал, как остывает надежда. Как все обращается в пепел. – Этого не может быть.

Мать отстранилась, пошатнувшись на каблуках, но прежде чем она успела найти и произнести нужные слова, к ним подошел один из полицейских.

– Сынок, – сказал он и, когда Джонни поднял голову, спросил: – Это кровь у тебя на рубашке?

Глава 7

Солнце уже село, а Ливай все ждал у поломанного тела. Донимали мухи, и палец болел так сильно, что он уже начал подумывать, а не устроил ли Господь ему испытание. В церкви говорили, что такое бывает, но Ливай ничего особенного собой не представлял. На жизнь он зарабатывал тем, что подметал полы. Мир сбивал его с толку и смущал, но голос Бога пребывал с ним семь дней. Голос приходил как шепот и нес покой и умиротворение, когда мир как будто темнел и наклонялся влево. Когда, после недели шепота, голос вдруг умолкал, в голове оставалась дыра, и вот теперь Ливай мог только гадать, почему Господь умолк.

Беглый преступник, он сидел на земле в десяти футах от мертвеца. В бегах Ливай был седьмые сутки.

«Я создал мир за семь дней».

Голос ворвался в Ливая стремительным потоком, но звучал иначе, чем прежде. Он пришел и ушел, и мысль осталась незавершенной. Ливай задержал дыхание и повернул голову, но голос не возвратился. Ливай знал, что не блещет умом – так ему сказала жена, – но и дураком он не был. Преступник и мертвые тела вместе выглядят не очень хорошо. Дорога проходила у него над головой, и Ливай решил, что Господу придется подождать.

Хотя бы в этот раз.

Опустившись на колени перед мертвецом, беглый заключенный проверил его карманы и, обнаружив бумажник, забрал деньги, потому что был голоден. Потом, попросив у Бога прощения, бросил кошелек на землю, повернул тело на спину и сложил руки на груди. Обмакнув палец в липкой крови, изобразил крест на бледном, гладком лбу и закрыл остававшиеся открытыми глаза. После чего помолился Господу о душе умершего.

Прими ее.

Позаботься о ней.

Уже поднявшись, Ливай заметил что-то белое.

То был клочок ткани, зажатый между пальцами мертвеца. Ливай потянул, и тряпица легко выскользнула. Светлая, с неровными краями, она могла быть оторванным или отрезанным кусочком рубашки. В детский палец длиной, грязная и линялая, с пришитой именной биркой. Читать Ливай не мог, и буквы ничего для него не значили, но сама ткань была нужного размера. Он обвязал ею окровавленный палец, затянул потуже, держа один конец зубами, и завязал узел.

Под сенью ивы Ливай поднял обмотанную пластиком ношу и положил на плечо. Для кого-то другого вещь была бы слишком тяжела, и мысль о ней угнетала бы, но в случае с Ливаем дело обстояло иначе. Он не только обладал силой, но и видел цель, и когда пластик зашуршал возле уха, Ливай услышал голос Бога. Он сказал, что Ливай поступил хорошо и что ему нужно продолжать путь.

Через пятьдесят минут после того, как Ливай ушел, на место прибыла полиция.

* * *

Машина детектива Ханта въехала на мост и остановилась. Здесь не было жилых домов, не было фонарей. Небо уже почернело, и только на западе вдоль горизонта протянулась багровая линия. Грозовые туч

теснились все ниже, и молния дважды расколола сухое небо, прежде чем издалека прикатили раскаты грома.

Вслед за машиной Ханта вытянулись с включенными мигалками полицейские машины. Поворотные фары осветили мост. Хант повернулся к Джонни, сидевшему с матерью на заднем сиденье. Лица их оставались в тени, и в бьющем сзади свете детектив видел только прядки волос.

– Вы в порядке? – Ему никто не ответил, а мать лишь крепче прижала к себе сына. – Это место, Джонни?

Мальчик сглотнул.

– Вон там. – Он протянул руку. – С той стороны моста. Прямо вниз.

– Повтори еще раз, что именно он сказал. Слово в слово.

– «Я нашел ее». – Голос Джонни звучал будто из могилы. – «Ту девочку, которую похитили».

– Больше ничего?

– Потом он сказал мне бежать. Говорил что-то про парня в машине.

Хант кивнул. Они прошлись по всему эпизоду раз шесть или семь.

– Ничего такого, что указывало бы на то, что он говорит именно о твоей сестре? Ни имени, ни описания, ничего подобного?

– Он говорил об Алиссе.

– Джонни…

– Да!

Джонни упрямо кивнул, и Ханту захотелось положить руку ему на плечо, сказать, что все будет в порядке, но место, где они находились, не годилось для починки всего сломанного, как бы сильно ему этого ни хотелось.

Детектив посмотрел на Кэтрин Мерримон, маленькую и словно застывшую на месте. К ней ему тоже хотелось бы прикоснуться, но тут чувства были сложнее. Красивая, нежная, надломленная, она считалась пострадавшей, и здесь все определялось правилами. Так что отвлекаться Хант себе не позволил, и голос его, когда он заговорил, прозвучал твердо.

– Шансы невелики. Тебе нужно быть готовым к этому. Прошел уже год. Весьма вероятно, что он имел в виду Тиффани Шор.

Джонни покачал головой, но ничего не сказал.

– Я знаю Тиффани, – словно ребенок, пробормотала его мать.

Никто не стал напоминать ей, что она уже говорила это. Джонни моргнул – пропавшая девочка стояла перед ним как живая. Маленькая, со светлыми волосами, зелеными глазами, шрамом на левой руке и глупой шуткой, которую рассказывала всем пожелавшим слушать. Что-то насчет трех обезьян, слона и пробки. Хорошая девочка. Всегда была такой.

– Тот человек на мосту, – начал Хант. – Помнишь что-нибудь еще? Ты мог бы его опознать?

– Я и не видел его толком. Что-то двигалось, вот и всё. Лица не видел.

– Машина?

– Нет. Я же говорил.

Хант выглянул в окно. Полицейские уже выходили из машин, и их тени четко выделялись на бетонной стене моста.

– Оставайтесь здесь, – сказал он. – Не выходите из машины.

Детектив вышел, захлопнул дверцу и огляделся. В тяжелом, сыром воздухе стоял запах реки. Из-под моста поднималась тьма, и Хант взглянул на север, словно хотел увидеть вдалеке каменные леса и, у подножия холмов, растянувшееся на двадцать миль и питающее реку болото.

Холодная капля упала на щеку, и детектив кивнул ближайшему копу:

– Посвети в ту сторону. Туда.

Он подошел к контрфорсу в тот самый момент, когда копье света ударило в ночь и упало на лежащее на берегу тело.

Неподалеку, футах в пяти от него, валялся велосипед Джонни Мерримона.

Господи.

Мальчишка прав.

Вокруг Ханта все пришло в движение. С ним прибыли четверо полицейских в форме и группа экспертов-криминалистов для осмотра места преступления. Несколько капель простучали по ветровому стеклу, а две или три попали ему на макушку. Дождь приближался.

– Накройте тело. Быстрее. Растяните брезент как можно шире. Накройте перила. – Детектив думал о соскобах краски и поблескивавших на дорожном покрытии осколках стекла. – Где-то там должен быть мотоцикл. Найдите его. И пусть сюда доставят палатку. – Бухнул гром. Хант посмотрел на небо. – Сейчас польет.

* * *

Джонни почувствовал, что мать начала дрожать. Руки… потом плечи…

– Мам?

Она, словно не слыша, только еще сильнее сжала ремешок. В задней части салона было темно, и ей пришлось подтянуть сумочку, чтобы заглянуть в нее в свете бьющих сзади фар. Подглядывая одним глазом, Джонни увидел, как мать роется в содержимом, достает пластиковый пузырек, вытряхивает на ладонь таблетку, бросает в рот и, закинув голову, глотает всухую, не запивая. Сумочка упала в темноту, а голова – на подголовник.

– Никогда больше так не делай, – произнесла она бесстрастным голосом.

– Ты про школу? – спросил Джонни.

– Нет.

Пауза. В груди у него похолодело.

– Никогда больше не подавай мне надежду. – Она повернулась и посмотрела на него. – Никогда больше не поступай со мной так.

* * *

Палатку успели поставить до того, как небеса разразились ливнем. Хлипкое сооружение тряслось и содрогалось. Хант опустился на корточки рядом с телом. Брезент хлопал так, что приходилось кричать. Два полицейских в форме держали лампы, эксперт-криминалист и два судмедэксперта склонились над трупом с другой стороны.

– Вода скоро просочится, – сказал за спиной детектива один из полицейских.

Хант согласно кивнул. Грозы в конце весны приходили и уходили быстро, но воды приносили много. Сейчас это было совсем н

к чему.

Он осмотрел испачканное кровью лицо, обломок кости в месте изгиба руки. На одежде мертвеца запеклась глубоко въевшаяся грязь; черная, с зеленоватым отливом глина въелась в подошвы и ткань обуви. Запах еще сохранился; пахло чем-то органическим, не связанным ни с рекой, ни с недавней смертью.

– Что узнали? – спросил Хант, обращаясь к медэксперту.

– В хорошей форме. Развитая мускулатура. Возраст… Я бы сказал, между тридцатью и сорока. Бумажник у вашего парня.

Хант посмотрел на детектива Кросса, уже положившего бумажник в прозрачный пластиковый пакет для вещественных улик. Кросс был крупный, солидный мужчина, лицо которого в ярком свете выглядело тяжелым и как будто стянутым швами. Ему исполнилось тридцать восемь, и последние десять лет он работал в полиции. В свое время Кросс заслужил репутацию сурового патрульного сержанта, проявившего смелость в опасных для жизни ситуациях. В детективный отдел его перевели менее шести месяцев назад.

Протягивая пакет, Кросс доложил:

– Водительские права на имя Дэвида Уилсона. Донор органов. Коррекционных линз не носит. Жил в дорогом районе, при себе имел библиотечную карточку и несколько чеков: из ресторанов Роли и Уилмингтона. Следов обручального кольца незаметно. Наличных нет. Есть две кредитные карты.

Хант посмотрел на бумажник.

– Вы его трогали?

– Да.

– Ведущий детектив по этому делу – я. Понятно, Кросс? – сдержанно спросил он, с явным усилием контролируя себя.

Кросс расправил плечи.

– Да, сэр.

– На месте преступления никогда ничего без разрешения не трогайте. Сделаете так еще раз – выгоню.

– Я просто хотел помочь.

– Выйдите из палатки. – Ханта уже трясло от злости. Если он потеряет еще одну девочку…

Кросс вышел, виновато наклонив голову. Хант перевел дух и снова обратился к телу. Рубашка – обычная футболка, серая и пахнущая потом, кровью и глиной; ремень – коричневый, ничем не примечательный, с латунной, сильно поцарапанной пряжкой. Штаны из прочного, хорошо поношенного хлопка. Один глаз приоткрыт и выглядит в ярком свете безжизненным и тусклым.

– Ну и духота ж в этой палатке…

Звали медэксперта Трентон Мур. Невысокий, неброского телосложения, с густыми волосами и пористой кожей, он слегка пришепетывал, и этот дефект проявлялся тем явственнее, чем громче он говорил.

– Думаю, он был скалолазом.

– Прощу прощения.

Доктор Мур кивнул подбородком.

– Посмотри на его руки.

Хант посмотрел – руки у Дэвида Уилсона были грубые, с царапинами, ссадинами и мозолями. Ногти коротко постриженные и ровные, но грязные. Такие руки вполне могли быть, например, у рабочего-строителя.

– А что в них такого?

Медэксперт выпрямил один палец.

– Видишь мозоль?

Мозоль, загрубевшее утолщение кожи, находилась на кончике пальца. Доктор Мур выпрямил остальные пальцы, и на каждом была такая же мозоль.

– У меня в колледже сосед по комнате был, скалолаз. Подтягивался на пальцах. Иногда просто висел на двери и разговаривал. Смотреть противно. Вот, потрогай.

Доктор Мур поднял мертвую руку, и Хант дотронулся до мозоли. Ощущение было такое, словно притрагиваешься к кожаному ботинку.

– Вот и у моего приятеля были такие же. И мускулатура соответствует. Чрезмерно развитые предплечья. Множественные шрамы. Конечно, это только предположения. Никаких официальных комментариев не будет до тех пор, пока я не заполучу его на стол.

Хант присмотрелся к положению рук, скрещенных на груди мертвеца. Ноги вытянуты, лежат ровно.

– Его кто-то передвинул.

– Возможно. Но до вскрытия – ничего определенного.

Хант наморщил лоб и кивком указал на тело.

– Ты же не думаешь, что он приземлился в таком положении?

Медэксперт ухмыльнулся и внезапно как будто сбросил десяток-другой лет.

– Шутка, детектив.

– Не надо так шутить. – Хант указал на сломанную руку, на вывернутую неестественно ногу. – По-твоему, сломалась, когда его машина ударила или когда он с моста свалился?

– А ты уверен, что его на мосту сбила машина?

– Мотоцикл определенно передвинули после удара. Кто-то его столкнул. При этом сверху упали несколько сломанных веток. Рано или поздно на него кто-то наткнулся бы. На мосту нашли чешуйки краски, по цвету совпадающие с краской на бензобаке. Подозреваю, что и химия покажет совпадение. К тому же мальчик. Он видел.

– Он здесь? – спросил доктор Мур.

Хант покачал головой.

– Отправили домой с сопровождающим. Его и мать. Им быть здесь необязательно.

– Сколько ему?

– Тринадцать.

– Надежный?

Хант задумался.

– Не знаю. Может быть. Мальчишка сообразительный. Немножко запутался, но сообразительный.

– Что со временем?

– По его словам, инцидент произошел часа два, может быть, два с половиной назад.

Медэксперт пожал плечами.

– Возможно. Синюшность еще не проявилась. – Он снова повернулся к мертвецу, склонился над его лицом и указал на кровавый крест на лбу. – Нечасто такое вижу.

– Что скажешь?

– Я занимаюсь телами, а не мотивами. На веках тоже кровь. Можно взять отпечатки.

– Дума

шь?

– Есть предчувствие. Размер и форма подходящие. – Доктор Мур в последний раз пожал плечами. – Кто бы его ни убил, большим умом он не отличается.

* * *

Одежда и волосы промокли мгновенно, едва только Хант вышел из машины. Глядя на мост, детектив попытался представить, как все было: хруст металла, полет и падение тела, и впечатление, которое это произвело на мальчишку, выбранного судьбой в свидетели. Он наклонился за велосипедом, который отодвинули в сторону, когда ставили палатку, потянул и, приложив усилие, вырвал его из объятий глины. С рамы потекла бурая вода, и Хант отвел велосипед на сухое место под мостом. Там же прятались от дождя несколько полицейских. Кое-кто курил, и только один выглядел занятым. Кросс стоял в сторонке с фонариком в одной руке и картой Джека Мерримона в другой.

Все еще злясь за эпизод с бумажником, Хант направился к нему, но Кросс заговорил первым.

– Извините, – сказал он, похоже, с искренним раскаянием.

Хант вспомнил прошедший со дня похищения Алиссы год: кошмары, тщета, бесплодные усилия. Вымещать раздражение на подчиненном было бы несправедливо. У него это еще впереди, и черные ночи тоже.

Детектив принужденно улыбнулся. Да, это немного, зато все, что есть.

– Где вы это нашли? – Он указал на карту.

Опустив карту, Кросс ткнул фонариком вниз по течению.

– На велосипеде. Это ведь не улика?

Вообще-то карта тоже была уликой, но Хант приказал себе расслабиться.

– Она мне понадобится.

– Без проблем. – Хант повернулся, но Кросс окликнул его: – Детектив…

Он остановился и обернулся. В темноте Кросс выглядел внушительной громадиной с оливково-зеленой кожей и цепкими глазами.

– Послушайте. К делу это не относится, но вам, наверное, следует быть в курсе… Знаете моего сына?

– Джеральда? Бейсболиста? Да, знаю.

Уголки рта Кросса съехали вниз.

– Не Джеральда, нет. Другого. Джека. Младшего.

– Нет, Джека не знаю.

– Он был здесь сегодня с этим парнишкой, Мерримоном. Тоже прогулял школу. Но ушел задолго до того, как здесь все случилось. Мне позвонили из школы после переклички. Джека я нашел дома, он смотрел мультики.

Хант ненадолго задумался.

– Мне стоит с ним поговорить?

– Он ничего не знает, но если сочтете необходимым – пожалуйста.

– По-моему, это несущественно.

– Хорошо. Потому что он говорит, что ваш парень тоже был здесь.

Хант покачал головой.

– Не думаю.

– Примерно во время ланча. С парой друзей. – Лицо Кросса не выражало никаких эмоций. – Решил, что вам стоит знать.

– И Джек уверен…

– Мой сын ленив, но не глуп.

– О’кей, Кросс. – Хант снова повернулся, но подчиненный снова остановил его.

– А теперь о том, что важно. Парень, напавший на мальчишку Мерримона… ну черный, со шрамами на лице…

– А что такое?

– Думаете, он со всем, что здесь случилось, никак не связан? С жертвой?

– С убийством?

– Верно.

– Нет, – сказал Хант. – Не представляю, как он может быть связан. Когда это произошло, он был примерно в миле отсюда.

– Уверены?

– Вы о чем?

– Мы исходим из того, что у Джонни Мерримона было здесь три контакта. Мертвец, Уилсон. Тот, кто вел машину, сбившую Уилсона. И здоровенный черный парень со шрамами на лице. Так?

– Такова рабочая теория. Да.

– Но водителя машины Джонни Мерримон не видел, только тень. Опознать его он не может и не может даже сказать, черный он был или нет. – Кросс поднял карту. – Вот налоговая карта этой части города, и здесь все подробно показано. Улицы, кварталы. Здесь, справа, вверху. Вот река, а вот… – он указал пальцем, – место, где мы сейчас. Видите мост?

– Вижу.

– А теперь пройдите вдоль реки.

Хант увидел сразу. К югу от моста река выгибалась петлей, оборачиваясь вокруг выступа длиной около мили и шириной не более четверти мили. Злость – не на Кросса, а на себя – уколола огненной пикой.

– Тропа идет за рекой, – сказал он.

– Если мальчишка Мерримонов оставался на тропинке, ему пришлось пройти немалое расстояние, чтобы выйти на то место, где его схватили. Даже бегом это заняло бы минут десять-пятнадцать. – Кросс постучал пальцем по карте. – Если же сойти с тропы и срезать вот здесь, то успеть можно и минут за пять.

– Срезать через лес…

– Это близко.

Хант выглянул из палатки – дождь шел не переставая. Человека столкнули с дороги…

– Если Дэвида Уилсона убили из-за того, что он что-то услышал…

– Узнал что-то о пропавшей девочке… – Хант не договорил. – Тот, кто убил его, попытался бы убить и Джонни. И если он знал про поворот реки…

– То мог пересечь ее здесь и ждать мальчика. Джонни бежит минут двенадцать-пятнадцать. Убийце достаточно пяти, и когда парнишка выбегает из-за поворота, он уже на месте.

– Черт. – Хант выпрямился. – Нужно дать ориентировку. Разыскивается чернокожий мужчина, высокий, крупного телосложения, возраст – от сорока до шестидесяти, со шрамами на правой стороне лица. Автомобиль имеет заметные повреждения, вероятно, левого переднего крыла. Передать дежурному, что розыск объявлен в связи с убийством

эвида Уилсона, но также по причине возможной связи с похищением Тиффани Шор. При задержании проявлять особую осторожность. Нам нужно допросить его. Передайте незамедлительно.

Кросс достал рацию и вызвал дежурного.

Хант ждал, переживая очередную волну злости. Прошлый год вымотал его – и вот как результат неряшливость… Он должен был сам посмотреть карту и обратить внимание на изгиб реки, а не выслушивать подсказки от новичка-детектива. Но дело сделано. Сейчас главное – девочка. С момента исчезновения Тиффани не прошло и дня; часов, может быть, восемь или девять. На этот раз он вернет ребенка домой. Хант сжал кулаки, мысленно повторяя слова клятвы. На этот раз будет по-другому.

Он посмотрел на велосипед и как будто услышал в голове голос мальчика.

«Обещаете?»

Детектив протянул руку к большому коричневому перу, висевшему под седлом велосипеда. Мокрое, грязное, шершавое на ощупь, оно и выглядело жалко. Хант потер его, разгладил.

«Обещаю».

За спиной у него Кросс опустил рацию.

– Готово.

Хант кивнул.

– Что это у вас там?

Он выпустил перо из пальцев, и оно повисло на шнурке. Качнулось и замерло, прилепившись к мокрой спице.

– Ничего. Перо.

Кросс шагнул к велосипеду, взялся за шнурок, подтянул.

– Перо орла.

– Откуда знаете?

Он смущенно пожал плечами.

– Я родился в горах. Моя бабушка наполовину чероки. Разбиралась во всех этих тотемных штучках.

– Тотемных штучках?

– Ну знаете, ритуалы, священные растения… – Он протянул руку в сторону реки. – Река – чистота. Змеи – мудрость. И все такое. Мне это казалось полной чепухой. – Пожал плечами.

– Тотемы? – повторил Хант.

– Да. – Кросс посмотрел на перо. – Это – хорошая магия.

– Что значит хорошая магия?

– Та, что дает силу. – Полыхнула молния, и детектив выпустил шнурок из пальцев. – Перья орла носят только вожди.

Глава 8

На заднем сиденье патрульной машины мать Джонни дремала, привалившись к сыну. На особенно быстрых поворотах ее голова каталась по его плечу, а когда колесо налетало на выщербину или неровность, подпрыгивала. Река осталась позади, мертвец тоже, а с ними и последние крохи веры Джонни в мудрость копов. Хант отказался даже рассматривать предположение, что речь могла идти об Алиссе, и Джонни это бесило.

«Может быть!»

Он произнес это вслух, а потом повторил, когда глаза у Ханта смягчились.

«Может быть!»

Но коп был занят, и ему вполне хватало собственных идей. Устав от настойчивых напоминаний Джонни, он сначала отказался от дальнейших обсуждений, а потом и вовсе отправил их домой.

«Оставь это дело в покое, – сказал детектив. – Оно – не твоя проблема».

Но он ошибался. Джонни чувствовал это всем сердцем. Дело было его проблемой.

Патрульная машина остановилась на подъездной дорожке. Дождь настойчиво барабанил по железной крыше, и Джонни смотрел на дом со стороны. В тесном, грязном дворе моргал свет; в окне мелькали тени. На дорожке стояли две машины – Кена и дяди Стива. Мать после таблеток задремала. Глаза ее были закрыты, с губ слетели невнятные звуки.

Джонни колебался, и патрульный повернулся к стеклянной перегородке со следами грязных пальцев и засохших плевков.

– Она в порядке?

Джонни кивнул.

– Ну вот мы и на месте, приятель. – Глядя на мать Джонни, полицейский тоже заколебался. – Может, ей помощь какая требуется?

Защитные механизмы наконец включились.

– Она в порядке.

– Ну тогда идем.

Джонни потряс мать за плечо. Ее голова скатилась к спинке, и он потряс сильнее, а когда она открыла глаза, сжал ее руку.

– Надо идти. Мы дома.

– Дома, – повторила она.

– Да. Дома. Пойдем. – Джонни открыл дверцу, и звук дождя изменился с металлического стука на приглушенный гул. Потоки воды обрушивались на мокрую землю и поникшие листья. В машину хлынул теплый воздух. – Не забудь сумочку.

Джонни помог матери выйти и повернулся к крыльцу. Патрульная машина сдала назад, выехала из грязи и развернулась на скользком покрытии. Джонни уже дошел до крыльца, когда заметил, что матери рядом нет. Она стояла под дождем, подняв лицо к небу и подставив ладони. Сумочка валялась в грязи, там, где выскользнула из пальцев.

Топая по лужам, Джонни вернулся к матери. Падая с неба, струи больно хлестали по коже.

– Мам? – Он снова взял ее за руку. – Пойдем. Пойдем домой. – Она не открыла глаза, но произнесла что-то тихо и неразборчиво. – Что?

– Я хочу уйти.

– Мам…

– Хочу, чтобы меня смыло и унесло отсюда.

Джонни поднял сумочку и крепко сжал ее руку.

– Идем. Быстро. – Он поймал себя на том, что говорит, как Кен, но мать послушно пошла за ним.

Свет в доме был яркий, горели серные лампы. Дядя Стив сидел за кухонным столом перед шеренгой пивных банок. Кен расхаживал взад-вперед, держа в толстых пальцах стакан с бурбоном. Оба повернулись и посмотрели на Джонни и его мать.

– Наконец-то, – сказал Кен. – Ну и наглец же тот коп – сказал, что мне там нечего делать, что я могу отправиться домой или ждать здесь. С ним, – добавил он презрительно, кивая в

сторону дяди Стива, чья голова будто целиком ушла в плечи. – Я еще поговорю кое с кем. Пусть узнает меня получше.

– Он знает, кто ты. И ему наплевать. – Слова выскочили из Джонни раньше, чем он успел как следует подумать. Кен остановился и уставился на него, и Джонни понял, что дальше может быть два варианта. Но тут к нему подошла мать. С рассеянным взглядом, мокрая до нитки, она встала рядом с сыном. Джонни взял ее за руку. – Идем. Я отведу тебя в твою комнату.

– Я сам ее отведу. – Кен шагнул к ним, и Джонни почувствовал, как внутри него что-то лопнуло.

– Нет. Отойди, Кен. Сейчас ты ей не нужен. Ей надо лечь и поспать. Спокойно и тихо, чтобы никто не мешал.

Кровь бросилась Кену в лицо.

– Чтобы не мешал…

В какой-то момент у Джонни мелькнула мысль насчет складного ножа в кармане. Он встал между матерью и Кеном. Пауза затягивалась, но в конце концов Кен решил закончить дело улыбкой с демонстрацией своих ровных, сияющих белоснежных зубов.

– Кэтрин, скажи своему сыну, что всё в порядке.

– Всё в порядке, Джонни. – Слова долетели как будто издалека. Она покачнулась и добавила: – Со мной все хорошо. – Волоча ноги, вышла в темный коридор. – Давайте просто ляжем спать. – Опираясь рукой о стену, постояла секунды три – вода все еще стекала по ее лицу, – потом повернулась и сказала: – Поезжай домой, Стив.

Кен прошел за ней до конца коридора, оглянулся и закрыл дверь. Джонни не слышал, как щелкнул замок, но знал, что щелкнул. Ему хотелось врезать кулаком в стену, но он лишь смотрел на дядю Стива, который молча собрал свои банки, бросил их в мусорную корзину и забрал огромную связку ключей от всех дверей в торговом центре. Для любого другого ребенка эта связка была бы мечтой. Для Джонни же – набором железок.

У двери дядя Стив остановился и посмотрел на него уже другими глазами.

– Так вот оно как? – спросил он, раскрыв ладонь и сопровождая вопрос жестом, включавшим в себя и Джонни, и короткий коридор до запертой двери.

– Вот так.

– Черт. – Дядя Стив кивнул, и Джонни подумал, что это, в общем-то, все, на что он способен. – Насчет утра…

– А что такое?

– Она и вправду красивая. – Джонни отвернулся. – Спасибо, что не сказал.

Вернувшись в комнату, мальчишка сел на край кровати и посмотрел на стоящие на столе часы. Маленькая стрелка бойко прыгала от одной белой риски к другой. Он считал секунды, пока из комнаты на другой стороне коридора не послышался тяжелый ритмичный стук спинки кровати о стену, потом поднялся и отправился на поиски ключей матери.

«Девяносто четыре», – подумал Джонни, закрывая за собой входную дверь.

Девяносто четыре секунды.

Он прошел по грязи, сел в машину и завел мотор, а в конце подъездной дорожки открыл дверцу, высунулся и подобрал камень размером с теннисный мяч. Дом исчез из виду. Джонни ехал осторожно. Ветровое стекло запотело, одна фара не работала. Он видел мокрую дорогу и что-то похожее на сточную канаву. Через некоторое время протер ладонью стекло, чтобы не пропустить поворот в богатую часть города.

Выехав на улицу, где жил Кен, он сбросил скорость. Дома смутно вырисовывались в темноте за широкими лужайками. Через бархатистую траву пролегали змейкой длинные дорожки; въезд охраняли ворота из металла, такого черного, что он казался холодным. Колесо коснулось бордюра. Джонни остановился и потушил фары, но мотор выключать не стал – дело-то секундное. Камень удобно лег в руку.

Глава 9

Хант мчался по узкой мокрой дороге. От места преступления детектива уже отделяли три мили, хотя там еще оставались его люди, а медэксперт готовил тело к перевозке. Ситуация изменилась после того, как Кросс показал ему карту. Какие-то кусочки мозаики сдвинулись в мозгу, составляя новые возможности и варианты. Дэвида Уилсона убили потому, что он обнаружил Тиффани Шор. Так считал теперь Хант.

«Я нашел ее», – сказал раненый мальчику. Теперь он мертв.

Но где Уилсон нашел девочку? Как? При каких обстоятельствах? И, самое главное, кто убил его? Хант считал, что это сделал человек, сидевший за рулем машины, которая и столкнула Уилсона с моста. Такой сценарий представлялся логичным, но поворот реки нанес этой логике сильный удар. Также Хант полагал, что в момент происшествия на мосту или поблизости находились три человека: Уилсон, ныне мертвый; водитель убившей его машины; некий чернокожий мужчина, случайно оказавшийся в двух милях ниже по течению реки. Теперь такая расстановка оказалась под вопросом. Возможно, описанный Джонни великан не просто так оказался не в том месте и не в то время. Может быть, он сидел за рулем сбившей Дэвида Уилсона машины. А может быть, нет…

Двое или трое?

Черт!

Ему нужно было поговорить с Джонни. Не потом, а сейчас, сию минуту. Появились новые вопросы. Хант уже связался с дежурным и попросил соединить его с патрульным, отвозившим Кэтрин и Джонни домой. Пока шло соединение, он посмотрел на часы и выругался. Тиффани пропала десять часов назад, а данные статистики, бесстрастные и точные, какими только могут быть цифры,

показывали, что лишь немногие похищенные доживали до второго дня.

Скорость.

Все свелось к скорости.

«Я нашел ее».

Нужно расспросить Джонни о человеке со шрамами на лице. О том, что он видел на мосту. Нужно знать, не один ли и тот же человек эти двое. Не рассуждения, не предположения, но факты – вот что ему нужно.

– Соединяю, – сказал дежурный.

Сквозь треск помех пробился второй голос. Хант представился и спросил патрульного о мальчике.

– Только что отъехал от дома. Он еще стоял на дорожке.

– Сколько прошло времени? Точно!

Пауза.

– Двадцать минут.

– Двадцать минут. Понял. – Хант отключился. До дома оставалось минут пять. Ну же, давай. Он добавил газу, и машина как будто заскользила над скользкой, мокрой дорогой.

После столкновения на мосту прошло три часа. Человек, сбивший Дэвида Уилсона, мог быть где угодно – за пределами округа или даже за границами штата, – но Хант так не думал. Убегать с похищенным ребенком – дело рискованное. Стоит только объявить «Эмбер алерт»[15 - «Желтая тревога», разворачивание операции по поиску пропавшего и распространению информации о нем.], как люди мгновенно включаются и высматривают все подозрительное. Большинство извращенцев хотят одного: схватить ребенка и зарыться поглубже. В этом отношении Джонни Мерримон был прав. Лишь немногие похищения подготавливаются тщательно, значительная же их часть – дело случая. Ребенка оставляют в машине, его теряют из вида в торгово-развлекательном центре, он идет один погулять…

Как Алисса Мерримон.

Девочка шла в сумерках домой. Одна на пустом участке дороги. Никто не мог предвидеть, что она будет там. Никто не мог ничего спланировать. То же и с Тиффани Шор. После звонка девочка задержалась возле парковки. Дело случая. И желания.

Хант притормозил на красный свет, повернул, не останавливаясь, налево и почувствовал, как его заносит. Справившись с заносом, подумал о живущем в мире зле и ощутил увесистую тяжесть в кобуре.

Получив первое же сообщение о похищении Тиффани, он первым делом отправил патрульные группы проверить местонахождение всех, кому когда-либо предъявлялись обвинения в сексуальных преступлениях. Большинство из них составляли вуайеристы и эксгибиционисты, причастность которых к похищению представлялась маловероятной, но немало было и осужденных за изнасилование, жестокое обращение с детьми и другие гнусные деяния.

В отдельный короткий список входили худшие из худших: невменяемые, сумасшедшие, садисты, способные буквально на все. Этими людьми владело зло, одолеть которое им было не по силам. Никакое лечение не помогало. Вопрос заключался лишь во времени, поэтому за ними Хант наблюдал в первую очередь. Он знал, где они живут и на каких машинах ездят, знал их привычки и пристрастия. Он видел фотографии, разговаривал с жертвами, смотрел на их шрамы. Этих отморозков следовало держать за решеткой и не выпускать из мест заключения.

Никогда.

Отчеты по большинству поступили. Объекты обнаружены и допрошены. Почти по всем были даны разрешения на обыск дома, и результат по всем получился один и тот же: отрицательный. Те, в отношении кого разрешения получить не удалось, находились под постоянным наблюдением, и Хант получал по ним регулярные отчеты. Он знал, что и где они едят, одни они или нет, а если не одни, то с кем. Он знал их местонахождение, знал, чем они занимаются. Бодрствуют или спят. Пребывают в одном месте или перемещаются. Его люди прорабатывали список, и Хант не давал им скучать.

Он еще раз мысленно пробежал по списку. Никто из числившихся в нем не дотягивал до шести с половиной футов. Ни у кого не было шрамов, подобных тем, которые описал Джонни Мерримон. Если Кросс прав, это означало, что у них появился новый игрок, некто, не попавший в систему. Если же Кросс ошибся…

Тогда вариантам нет конца.

Хант достал из кармана пиджака фотографию Тиффани Шор. Взглянул. Снимок он взял всего лишь несколько часов назад у убитой горем матери. Фотография школьная, и Тиффани на ней улыбающаяся и сдержанная. Он искал сходство с Алиссой, но общего было немного. Волосы у Алиссы темные, черты лица тонкие, выражение лица невинное, глаза тоже темные, как у брата. У Тиффани полные губы, идеальный нос, волосы напоминают желтый шелк. На снимке у нее изящная шея, холмики грудей и понимающая улыбка, дающая некоторое представление о той женщине, которой она может когда-нибудь стать.

Вроде бы такие разные… Но было и то, что объединяло девочек.

Обе они были невинны, и ответственность за обеих лежала на нем.

На нем.

И больше ни на ком.

Эта мысль все еще билась в голове, когда зазвонил сотовый. Он взглянул на определитель. Шеф. Начальник полиции. Хант протянул четыре гудка, потом, понимая, что лучше от этого не будет, ответил.

– Ты где? – не тратя попусту время, спросил шеф. После исчезновения Алиссы прошло чуть больше двенадцати месяцев, и вот исчезает еще одна девочка. Хант понимал, что на него будут давить: семья Тиффани, городские власти, пресса.

– Еду к дому Кэтрин Мерримон.

Буду там через несколько минут.

– Ты – ведущий детектив и должен находиться у дома Дэвида Уилсона или на месте преступления. Это что, требует разъяснений?

– Нет.

Тем не менее именно этим шеф и занялся.

– Если исходить из того, что Уилсон нашел Тиффани Шор – а именно из этого мы и исходим, – то ты должен выяснить, чем он занимался. Где был. Куда ходил. С кем разговаривал. Ты должен узнать, какие решения он принимал, на каком маршруте мог пересечься с Тиффани Шор…

– Я знаю все это, – резко оборвал его Хант. – Домой к Уилсону послал Йоакама и скоро с ним встречусь, но сначала выясню кое-что здесь.

– Мне нужно знать, зачем ты едешь к Кэтрин Мерримон. – В голосе шефа прозвучало и сомнение, и даже недоверие.

– У ее сына может быть кое-какая информация.

Хант представил шефа в кабинете: кучка лакеев рядом, на рубашке пятна от пота. В голосе нотки политикана.

– Я должен знать, что ты занимаешься делом. Ты делом занимаешься?

– Дурацкий вопрос.

Хант знал источник сомнений шефа, но совладать со злостью не смог. Значит, он тратит время на дело Алиссы Мерримон… И что с того? Может, он чувствует острее, чем большинство копов. Дело было важное, вот только шеф смотрел на все с иной точки зрения. Нет. Он знал, что Хант просыпается в три часа ночи; что по воскресеньям, пораньше с утра, просматривает показания, которые видел по сто раз; осаждает судей, требуя подписать ордера на очередной обыск; задействует людские ресурсы, которые можно было бы употребить на другие дела. Шеф видел, что Хант работает на износ. Что он бледнеет на глазах, худеет и недосыпает. Видел стопки папок на полу в кабинете своего ведущего детектива…

А еще были другие вопросы.

Слухи.

– Я не спрашиваю, детектив. Я требую. Это приказ.

Хант стиснул зубы, сдерживая рвущиеся чувства. Он расследовал тяжелые преступления. Был ведущим детективом. И это было его работой, его жизнью.

– Я же сказал, что занимаюсь делом.

Паузу заполнило дыхание в трубке, потом чей-то приглушенный голос на заднем плане. Наконец шеф снова заговорил, но теперь уже четко и ясно:

– Сейчас не время и не место для личного. Не тот случай, детектив.

– Понял, – ответил Хант, глядя прямо перед собой. – Ничего личного.

– Речь идет о Тиффани Шор. Ее семье. Не об Алиссе Мерримон. Не о ее брате. И не о ее матери. Это ясно?

– Кристально.

Долгая пауза, потом с ноткой сожаления:

– Личный интерес до добра не доведет. Вылетишь к чертям из моего департамента. Не вынуждай меня делать это.

– Без нотаций обойдусь, – ответил Хант, подумав про себя: «Чья бы корова мычала, жирный пройдоха».

– Жену ты уже потерял. Не потеряй еще и работу.

Хант заглянул в зеркало – в его собственных глазах уже кипела ярость. Он глубоко вдохнул.

– Только не надо мне мешать. – И тоном человека, склонного слушать голос разума, добавил: – Выкажите немного доверия.

– Ты моим доверием год пользуешься, да только от него мало что осталось. Завтра к вечеру хочу видеть в газетах фотографию Тиффани Шор, улыбающейся на коленях у матери. На первой странице. Вот как мы остаемся при работе, Клайд. – Шеф помолчал. Хант, не доверяя собственному голосу, тоже ничего не говорил. – Дай мне хеппи-энд, Клайд. Хеппи-энд, и я сделаю вид, что ты тот же коп, каким был год назад.

Шеф дал отбой.

Хант двинул кулаком в потолок и свернул на подъездную дорожку к дому Мерримонов. Первым, что бросилось в глаза, было отсутствие универсала. Передняя дверь, когда он постучал, задребезжала так, словно дом был пустой. Заглянув в окошечко, детектив увидел выходящего из темного коридора Кена Холлоуэя. Под слегка помятыми брюками поблескивали начищенные туфли. Рубашку Кен заправлял на ходу. Застегнув ремень из кожи аллигатора, он остановился у зеркала, пригладил волосы и проверил зубы. В правой руке Кен держал револьвер.

– Полиция, мистер Холлоуэй. Положите оружие и откройте дверь.

Холлоуэй вздрогнул, поняв вдруг, что его могут видеть через окно, и презрительно улыбнулся.

– Полиция? Кто именно?

– Детектив Клайд Хант. Мне нужно поговорить с Джонни.

Холлоуэй уже не улыбался.

– Можно увидеть жетон?

Хант прижал к стеклу жетон и, отступив от двери, положил руку на рукоятку служебного револьвера. Холлоуэй жаловал немалые суммы на добрые дела, входил в управляющие советы и играл в гольф с влиятельными людьми.

Но Хант знал его и с другой стороны.

Знал, потому что целый год наблюдал за Кэтрин и Джонни. Встречая мальчишку вроде бы случайно, как недавно в бакалейном, он брал на заметку сказанное и несказанное, подмечал синяк или хромоту, читал скрытое в глазах парнишки, когда тот изображал крутизну. Хант пошел бы дальше, но Кэтрин по большей части пребывала в отключке, а Джонни боялся. Ничего конкретного детектив не собрал.

Но он знал.

Еще шаг назад. Теперь его отделяло от двери не меньше трех футов. За прорезью окна виднелась темная массивная фигура Холлоуэя, мужчины плотного, загорелого, с широкой грудью над тяжелым животом. Потом возникло лицо.

– Поздноват

, детектив. Ночь на дворе.

– Еще и девяти нет, мистер Холлоуэй. Похитили ребенка. Откройте, пожалуйста, дверь.

Щелкнул замок. Дверь открылась на фут. Лицо Холлоуэя выглядело помятым, но два влажных пятна на лбу говорили о том, что он пытался взбодриться. В руках у него ничего не было.

– Похитили Тиффани Шор, при чем же тут Джонни?

– Будьте добры, отступите, пожалуйста, от двери, – твердым тоном полицейского потребовал Хант.

– Хорошо. – Холлоуэй распахнул шире дверь и опустил руки по швам.

Хант переступил порог и бросил взгляд влево-вправо. Револьвер калибра.38 лежал на телевизоре, стволом к стене.

– Оружие зарегистрировано, – сказал Холлоуэй.

– Не сомневаюсь. Мне нужно поговорить с Джонни.

– О сегодняшнем случае?

Хант уловил запах алкоголя.

– Разве вам не все равно?

Холлоуэй невесело улыбнулся.

– Минутку. Джонни! – позвал он, повысив голос.

Никто не ответил. Он позвал еще раз и, негромко выругавшись, исчез в коридоре. Открылась, потом закрылась дверь. Немного погодя Холлоуэй вернулся. Один.

– Его нет.

– А где он?

– Понятия не имею.

– Мальчику тринадцать лет. – Хант повысил голос. – На улице темно, идет дождь. На стоянке нет машины, а вы понятия не имеете, где он? На мой взгляд, это и есть недолжное исполнение обязанностей.

– Как я понимаю закон, мальчишка – проблема матери. Я в этом доме лишь гость.

Их взгляды встретились, и Хант шагнул ближе. Холлоуэй был человеком двуличным, скользким и услужливым, когда это отвечало его интересам. И пусть в колледже в честь него называли здания, Хант не мог скрыть своей неприязни к нему.

– Поосторожнее со мной.

– Угрожаете?

Детектив не ответил.

– Вы не понимаете, кто я, – сказал Холлоуэй.

– Если с мальчиком что-то случится…

Он холодно улыбнулся.

– Вашу фамилию еще раз назовите… У меня завтра встреча с мэром и сити-менеджером. Не хотелось бы ошибиться.

Хант повторил.

– Насчет мальчика.

– Мальчишка – малолетний правонарушитель. Что прикажете с ним делать? Джонни мне не сын, никакой ответственности я за него не несу. Могу разбудить его мать. Она, конечно, тоже не знает, где он, но я притащу ее сюда, если вам станет от этого легче.

Матерью Джонни Хант восхищался с их первой встречи. Миниатюрная, но полная жизни, она даже в невыносимых обстоятельствах продемонстрировала смелость и веру и оставалась стойкой и сильной вплоть до того дня, когда сломалась. Может быть, ее добила скорбь, может быть, чувство вины, – но она пережила трагедию, утрату и ужас, представить который могли немногие родители. Мысль о том, что она зависит от такого человека, как Кен Холлоуэй, была неприятна сама по себе. Видеть же, как он вытащит Кэтрин из постели, было бы еще хуже. Иначе как деградацией такое и не назовешь.

– Я найду его сам, – сказал Хант.

– Мы не закончили, детектив.

– Нет, не закончили.

Хант уже взялся за ручку двери, когда у Холлоуэя зазвонил сотовый. Он задержался на пороге.

– Да? – Повернулся к полицейскому спиной. – Вы уверены? Хорошо. Да, позвоните в полицию. Буду через десять минут. – Он сложил телефон и повернулся к детективу. – Моя охранная компания. Если еще хотите найти Джонни, взгляните для начала на мой дом.

– Почему вы так говорите?

– Потому что этот мелкий говнюк бросил камень в мое окно.

– Почему вы считаете, что это сделал Джонни?

Холлоуэй взял связку с ключами.

– Потому что это всегда Джонни.

– Всегда?

– Этот случай уже пятый.

* * *

Джонни ехал по темным улицам, и дождь сбегал по стеклу, оставляя ртутные следы. Родители Тиффани Шор, люди богатые, жили в трех кварталах от Кена Холлоуэя. Джонни даже был однажды дома у Тиффани на какой-то вечеринке. Подъезжая, он сбросил газ, а потом остановился, увидев полицейские машины и тени, мелькавшие за зашторенными окнами. Понаблюдав некоторое время за домом Шоров, посмотрел на два соседних, справа и слева. Оба изливали мягкий, теплый свет, и в темноте улицы он почувствовал себя жутко одиноким, потому что никто больше не знал. Никто не мог понять, что происходит за стенами дома Тиффани, как страдает ее семья, их страх и злость, медленное иссякание надежды и конец всего.

Никто не знал того, что знал Джонни.

«Кроме ее родителей», – подумал он.

Ее родители знали.

* * *

Сидя в машине, Хант видел, как Холлоуэй вышел из дома и сел в свою машину, предварительно бросив в его сторону неприязненный взгляд. Детектив с удовольствием ответил тем же. Взревел мотор, и «Эскалейд» вылетел на дорогу. Хант слушал дождь и смотрел на дом с освещенным окном. Там спала Кэтрин, и он представлял ее под одеялом, свернувшуюся спиной к ночи.

Включив лэптоп, Хант набрал в строке поиска имя Джонни Мерримона. Кен несколько раз подавал жалобы, но записи об арестах отсутствовали. Ордера не выдавались. Что бы там ни думал Холлоуэй о причастности парнишки к актам вандализма в отношении его собственности, доказательств у него не было. И зачем Джонни бросать камни в окна Холлоуэя? Логичным представлялось лишь одно о

ъяснение: Джонни хотел выгнать его из своего дома, оторвать от матери, и он придумал единственный верный способ, как этого добиться. Такой человек, как Холлоуэй, не мог оставить дом без присмотра на целую ночь.

Пять раз – и не попался… Хант покачал головой и постарался сдержать улыбку.

Парнишка и впрямь ему нравился.

* * *

Еще две минуты Хант потратил на материалы по делу Тиффани Шор. Папка тоненькая. Он уже знал, как она была одета, когда ее видели в последний раз. В папке лежал список идентификационных признаков. Родимое пятно размером с десятицентовую монету на правой лопатке; розоватый крючкообразный шрам на левой икре. Тиффани было двенадцать лет, дантист еще не работал с ее зубами, и на теле отсутствовали хирургические шрамы. В деле имелись данные о ее росте, весе, дате рождения. У девочки был сотовый телефон, но с него со вчерашнего дня не звонили. Материала немного. Двое детей показали, что слышали крик, но разошлись во мнении относительно цвета машины, в которую ее затащили. Хант уже поговорил с ближайшими подругами Тиффани. Из их показаний следовало, что никакого тайного бойфренда у нее не было, как и проблем дома. Училась Тиффани хорошо, увлекалась лошадьми и, может быть, один раз поцеловалась с мальчиком. Самая обычная девочка.

Хант сделал пометку: «Тиффани и Алисса были подругами?» Может быть, они обе познакомились с кем-то.

Просмотрев имеющееся, Хант задумался об отсутствующем. Прежде всего, у него не было описания преступника. Не было сообщений о чем-либо подозрительном. Не была установлена марка машины. Фактически вообще ничего. Оставался Джонни Мерримон – и слова Дэвида Уилсона, сказанные мальчику перед смертью. Якобы он нашел похищенную девочку. Где нашел? Как нашел? Живую или мертвую? Тот, кто сбросил Дэвида Уилсона с моста, сделал это намеренно. Но был ли это, как считал Кросс, великан, на которого наткнулся Джонни, или кто-то другой?

Хант позвонил в участок и попал на одного из детективов.

– Есть что-нибудь?

– Ничего хорошего. Майерс и Холидей все еще с родителями Тиффани.

– Как они, держатся?

– У них там доктор. Дают успокоительное матери.

– Что по сотовому Тиффани?

– Ничего. По джи-пи-эс никаких данных.

– Йокам работает по Дэвиду Уилсону?

– Он сейчас в доме.

– Что-нибудь узнали?

– Только то, что Уилсон преподавал в колледже биологию.

– Что с отпечатками?

– С века жертвы сняли отпечаток большого пальца. Прогоняем по базе данных. Скоро что-нибудь узнаем.

– Волонтеры?

– Пока что чуть больше сотни. Пытаемся организовать всех, чтобы начать поиски с утра пораньше. Выйдем к шести.

Они помолчали, думая об одном и том же: округ-то чертовски большой.

– Людей нужно больше, – сказал Хант. – Подключите церкви, городские клубы. Когда пропала Алисса Мерримон, у нас была сотня ребят из колледжа. Позвоните декану. – Хант продиктовал телефон по памяти. – Он человек отзывчивый. Посмотрим, что у него получится. Дальше. Завтра утром отправьте в школу несколько человек, не самых грозных. Тех, кто помоложе. Женщин. Что делать, сами знаете. Нельзя, чтобы что-то упустили только потому, что какой-то ребенок боится с нами разговаривать.

– Понятно. Что еще я могу сделать?

– Подожди. – Хант нашел регистрационный номер универсала Кэтрин Мерримон. – Запиши вот это и передай патрульным. – Он продиктовал номер, модель и марку автомобиля. – За рулем мальчишка, а машина принадлежит его матери. Битая, заметить нетрудно. В первую очередь посмотреть на Тейт-стрит, где дом Кена Холлоуэя. Сомневаюсь, что парень там, но на всякий случай проверить стоит. Если кто-то увидит, немедленно сообщить мне. Остановить, задержать и позвонить мне.

– Понял.

– Хорошо. А теперь дай мне адрес Дэвида Уилсона…

Хант потянулся за ручкой, но заметил движение на крыльце дома. В темноте мелькнула бледная рука.

Что за черт?

Приглушенный дождем крик. Пальцы сами нашли кнопку, и яркие лучи пронзили темноту и дождь.

– Вот дерьмо…

– Детектив?

Хант прижал телефон к уху.

– Мне нужно идти.

– Но…

Он закрыл телефон, протянул руку к дверце, и дождь ударил в лицо.

– Вот дерьмо…

Но и эти слова заглушил еще один крик.

Глава 10

Держась боковых улочек, Джонни перебрался из одной части города в другую. Джек жил в районе, застроенном небольшими домами с аккуратными двориками, где полно копов, бакалейщиков и доставщиков. На лужайках стояли качели и валялись игрушки. В солнечные дни детишки играли на улице в догонялки. Хорошее место, если сам здесь живешь, но на чужие машины здесь обращали внимание, так что Джонни припарковался, не доезжая двух кварталов, и пробежал дальше под дождем. В комнате Джека горел свет. Джонни приподнялся над подоконником и увидел друга. Джек растянулся на кровати с разбросанными комиксами и, почесываясь, читал что-то.

Джонни уже собирался постучать в стекло, когда дверь открылась, и в комнату вошел Джеральд. Высокий, мускулистый, в джинсах, но без рубашки и в сдвинутой на затылок бейсболке с эмблемой Клемсона,

он сказал, похоже, что-то обидное в адрес брата, потому что Джек бросил в него книжкой, а когда Джеральд отступил в коридор, запер дверь.

Джонни постучал наконец по стеклу, и друг поднял голову. Постучал еще раз – и Джек пересек комнату, приподнял раму на несколько дюймов и опустился на колени.

– Господи! Ты в порядке? Я слышал, что случилось. Дело дрянь. А я, надо же, пропустил… Настоящего живого мертвеца не увидел.

Джонни посмотрел на дверь за спиной Джека.

– Выйти можешь?

– Вряд ли, – смущенно признался тот. – Слышал про перекличку в школе? Про Тиффани Шор?

– Знаю.

– Они, когда в школе меня не нашли, позвонили отцу.

– Моей маме тоже звонили.

– Да. Ну так вот, он засек меня с пивом, и я был еще малость не в себе. Так что влип сильно. Мама в церкви, молится за жизнь Тиффани и мою бессмертную душу. – Джек закатил глаза и ткнул большим пальцем в сторону двери. – Этому придурку поручено следить за мной. – Он прижался к окну. – Тот мертвец… Что вообще происходит? Я слышал, как отец разговаривал с кем-то по телефону. Он точно имеет какое-то отношение к Тиффани?

– Или к моей сестре.

– Сомневаюсь.

– Может, он про нее говорил.

– Год прошел. Будь реалистом. Шансы…

– Не рассказывай мне про шансы!

Джек помолчал.

– Так ты пойдешь?

– Придется.

– Не надо. – Джек покачал головой, и лицо его сделалось серьезным. – В такую ночь лучше не высовываться. Сегодня всех копов в городе подняли. Кто бы это ни сделал, он будет настороже.

– Тиффани забрали сегодня. Еще рано. Обычно именно так люди и ошибаются.

– Куда пойдешь?

– Ты знаешь куда.

– Не надо. Я серьезно. У меня плохое предчувствие.

Джонни от своего не отступал.

– Мне надо, чтобы ты пошел со мной. – Джек оглянулся через плечо. Дверь все еще была закрыта. Джонни положил руку на подоконник. – Мне нужна помощь.

– Идти с тобой к тем домам я не соглашался. С самого начала так и говорил, и ты это знаешь.

– Тут другое.

– Тебя там убьют. Попадешься какому-нибудь уроду, он и смотреть не станет – закопает. – Джек побледнел, и его даже начало трясти. – Не ходи, слышишь?

Джонни отвернулся, взгляд его ушел в темноту.

– Не могу, понимаешь?

– Ты о чем?

– Тот парень упал прямо к моим ногам. Я слышал, как ломались его кости. Кровь повсюду. Один глаз из головы выскочил.

– Да ты что? Правда?

– Он знал, где она. Понимаешь? Тот, кто сбросил его с моста, сделал это специально, чтобы он никому не рассказал. – Джонни поднял кулак. – Я был там.

– И что?

– Я испугался. И убежал.

– Ну и убежал. И что? Я бы сейчас уже в Вирджинии был.

Джонни не слушал друга. Казалось, вся сцена у моста снова прокручивается перед его глазами.

– Тот парень обошел машину… Я слышал скрежет металла, как будто он тащил за собой железную трубу. И мотор еще урчал… большой мотор. Этот парень, он только что не обделался от страха. Сказал, чтобы я уходил.

– Ну вот ты и ушел. Он же так и сказал.

– Ты что, не понял? Он знал, где она, а я убежал! Она, моя сестра. Моя двойняшка.

– Нет, Джонни.

– Я должен сделать все как надо. – Он подался вперед, и его лицо заполнило щель внизу окна. – Сделать сегодня. Это мой шанс. Я должен все поправить, но не уверен, что смогу в одиночку. Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

Джек заерзал и бросил отчаянный взгляд на закрытую дверь.

– Даже не проси – не могу. Не сегодня.

Разочарованный и злой, Джонни отстранился.

– Да что с тобой, Джек? Ты ж сам сегодня хотел выбраться туда и посмотреть. Поиграть хотел…

– Но это же не игра, ведь так? Сам видишь, что случилось. – В голосе Джека зазвучали просительные нотки. – Это ведь по-настоящему. Ну ладно, найдешь ты того парня. Так он тебя самого как пить дать закопает.

– Сейчас самое время. Другого такого не будет.

– Джонни…

– Да или нет?

– Джонни… – Джек мог и не говорить – ответ выражала вся его поза.

Джонни понял без слов.

– Не парься, – сказал он и был таков.

* * *

Кэтрин Мерримон сделала последний шаг, оступилась и оказалась под дождем. Наклонившись вперед, она выглянула во двор.

– Джонни!

В свете лампы ее рот казался бледно-розовым. Босая, с мечущимся по сторонам растерянным взглядом, Кэтрин сделала еще шаг и попала в грязь. Не по размеру большая, свисающая до колен футболка моментально промокла насквозь, глина липла к ногам.

Видя, что женщина напугана и, возможно, не вполне в себе, Хант действовал осторожно. Ему приходилось видеть людей в состоянии психического расстройства, и здесь, похоже, был именно такой случай: Кэтрин словно расходилась по швам.

– Миссис Мерримон. – Детектив протянул руки ладонями вперед.

– Джонни! – Она смотрела вверх, и дождь бил в лицо.

Похоже, известие о похищении Тиффани Шор разворошило неглубокую, чуть присыпанную могилу для мыслей о судьбе ее дочери. Проснувшись, женщина обнаружила себя в пустом доме, в пустой постели…

– Миссис Мерримон, – негромко повторил он.

Она повернулась к нему. Свет падал на ее лицо, но глаза оставались широко откр

тыми и темными.

– Где мой сын?

Хант опустился на колени и положил руки ей на плечи.

– Всё в порядке. Всё будет хорошо.

На секунду Кэтрин успокоилась, но потом ее лицо словно раскололось, и голос, когда она заговорила, прозвучал лишь чуть громче шепота:

– Где Алисса?

Хант не ответил, только смотрел, как горе пригибает ее к земле. Сломавшись в талии, она упала на землю, раскинула руки и впилась пальцами в мягкую землю.

– Остановите это.

Хант понимал, что нужно делать. Женщина нуждалась в помощи. Джонни необходимо забрать у нее и поместить в стабильную среду. Ему следовало прямо сейчас позвонить в службу социального обеспечения. Но Хант знал и кое-что еще. Забрать у Кэтрин сына означало бы сломать ее окончательно, а этого он сделать не мог.

– Пожалуйста, остановите это, – повторяла она.

– Кэтрин…

– Мои дети…

Хант протянул руку.

– Доверьтесь мне.

Она взглянула на него измученными глазами. Детектив снова назвал ее по имени, а потом взял за руку и помог подняться.

* * *

Минут через двадцать дождь прекратился. На подъездную дорожку свернула полицейская машина, под мигнувшим потолочным плафоном мелькнули блондинистые волосы, и Хант увидел идущую к веранде Лору Тейлор. Широкоплечая, но с узким лицом, тридцатилетняя Лора некогда питала слабость к Ханту, однако то время давно прошло. Теперь ее избранником был участник гонок NASCAR из Шарлотт[16 - Город в Северной Каролине, где располагается трасса NASCAR, Национальной ассоцииации гонок серийных автомобилей.]. Сам гонщик о существовании воздыхательницы не догадывался, но ее это не беспокоило. По мнению Лоры Тейлор, упорство было одним из ее достоинств.

Поднявшись по ступенькам, она посмотрела на него и покачала головой:

– Круто выглядишь.

– Что ты имеешь в виду?

Лора неопределенно махнула рукой.

– Мокрая одежда. Грязь на костюме. – Жест растянулся и включил в себя его голову. – Ты кто теперь, серфер?

– Серфер? – Хант потрогал волосы. Промокшие, они падали ему на воротник.

– Могу подрезать, если хочешь.

– Меня и так устраивает.

– Как хочешь. – Она протиснулась мимо и заглянула в открытую дверь. – Ты, когда звонил, так и не объяснил толком, что надо.

Тейлор всегда следовала правилам, но Хант выбрал ее не просто так. Под жестким панцирем – коп, инструкции, грозный вид – пряталась отзывчивая натура. Хант полагал, что она поступит правильно.

– Мне надо лишь, чтобы ты присмотрела за ней. Не дала наделать глупостей.

– Насколько все плохо?

– Она сейчас в постели. Спокойна. Но принимает что-то. Наверное, таблетки. Ее уже вырвало. Может, снова вырвет. Но она хороший человек, и еще не вечер. Думаю, свой шанс она заслужила.

Судя по тому, с каким видом отстранилась Тейлор, должного впечатления он не произвел.

– В городе поговаривают, что, мол, она в полном раздрае.

– Это как?

– Только не надо ее защищать.

– Я и не думаю.

Под сверкнувшими глазами растянулась улыбка.

– Чушь. Посмотри на себя. Бледные губы. Жилы на шее вздулись. Ты выглядишь так, будто о собственной матери говоришь. Или о жене.

Хант сбавил тон, заставил себя расслабиться.

– Так что за раздрай?

Тейлор равнодушно пожала плечами и кивком указала на дом.

– Заявилась однажды в школу. Через четыре месяца после похищения девочки. Ей сказали, что Алиссы в школе нет, но она не ушла. Сообщила, что хочет увидеть дочь. Когда кто-то попытался объяснить, что и как, раскричалась, устроила сцену… Ситуация вышла из-под контроля, и охраннику пришлось выпроводить ее с территории школы. Потом она три часа сидела в машине и плакала. Ты ведь знаешь Дэниелса?

– Новый парень?

– Шесть недель назад Дэниелс выехал на вызов – поступил сигнал о взломе с проникновением – и обнаружил ее в их старом доме. Спала на софе. В позе зародыша, как он сказал. – Тейлор оглядела обветшалый дом. – В раздрае…

Несколько долгих секунд Хант подбирал нужные слова.

– У тебя есть дети, Лора?

– Ты же знаешь, что нет. – Она улыбнулась, показав мелкие зубы. – Дети плохо совмещаются с работой.

– Тогда поверь мне: ей нужен перерыв. – Тейлор не отвела взгляда, и Хант понял, что она что-то прикидывает. Лора была патрульной, а не сиделкой, и его просьба не вписывалась ни в какие процедуры. – Кому-то надо побыть здесь на случай, если ее сын вернется. Это законно.

– А все остальное?

– Позаботься о том, чтобы она не ушла и не принимала больше таблетки.

– Ты сам подставляешь свою задницу под хороший пинок и просишь, чтобы я подставила свою – точеную…

– Знаю.

– Если она такая плохая – выпивка, таблетки, все прочее, – то мальчишку надо срочно передавать службе опеки штата. А вдруг с ним что-то случится, и выяснится, что ты не захотел принять нужные меры…

– Я рискну.

Лора посмотрела в ночь, где по-прежнему шел дождь, и нахмурилась.

– Про вас с ней говорят…

– Эти разговоры беспочвенны.

Тейлор взглянула на него в упор.

– Точно?

– Она – жертва, – твердо сказал Хант. – А еще замужем. Мой интерес дальше профессион

льного не идет.

– По-моему, ты врешь, – сказала Тейлор.

– Может быть, но только не тебе.

Она побарабанила пальцами по виниловому ремню, на котором висели наручники, оружие и газовый баллончик.

– Это глубоко. Так глубоко, что прямо-таки по-женски. – Это прозвучало почти одобрительно.

– Ты мне поможешь?

– Я твой друг. Только не втяни меня во что-нибудь грязное.

– Она хорошая женщина, а я не смог найти ее ребенка. Вот так.

Они помолчали.

– Джонни Мерримон, – первым заговорил Хант. – Узнаешь его, если увидишь?

– Увижу ребенка – буду знать, что это он.

Хант кивнул.

– За мной должок.

Он повернулся, но Тейлор остановила его.

– Должно быть, она – нечто особенное.

Замявшись на миг, Хант все же ответил – причин лгать он не видел.

– Они оба особенные. И она, и ее сын.

– Не хочу ничего сказать против, но почему?

Хант подумал о парнишке, пытающемся по-своему защитить мать, которую не желал защитить никто другой. Представил, как он покупает продукты в шесть утра, как швыряет камень в окно, и не один раз, а пять, только для того, чтобы отогнать Кена Холлоуэя от своей матери.

– Я видел их в городе еще до того, как это все случилось. Они всегда были вместе, все четверо. В церкви. В парке. На концертах. Чудесная семья. – Он пожал плечами. Оба понимали, что еще многое осталось несказанным. – Не люблю трагедии.

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Примечания

1

Роли – столица шт. Северная Каролина.

2

Фут – ок. 30,5 см.

3

Фунт – ок. 450 г.

4

Транквилизатор и антидепрессант соответственно.

5

Обезболивающее и противокашлевое средство, наркотический анальгетик.

6

Ярд – ок. 91 см.

7

Комплексное поражение соединительной ткани и связанных с ней сосудов.

8

Поражение нервной системы и других внутренних органов в результате укуса кровососущего паразита.

9

Sparrow (англ.) – воробей.

10

Универсальное обращение к женщине в англоязычных странах (вне зависимости от возраста, семейного положения и прочих факторов), принятое под воздействием женского эмансипационного движения. Часто используется только до тех пор, пока собеседник не понимает точно или не решает по своим личным критериям, с замужней или незамужней женщиной он имеет дело.

11

Дюйм – ок. 2,5 см.

12

Клемсонский университет в Южной Каролине.

13

Хоумран – один из наиболее зрелищных моментов в бейсболе, когда игрок нападающей команды (бэттер) выбивает мяч, брошенный подающим (питчером), за пределы игрового поля.

14

Ок. 136 кг и 195,5 см.

15

«Желтая тревога», разворачивание операции по поиску пропавшего и распространению информации о нем.

16

Город в Северной Каролине, где располагается трасса NASCAR, Национальной ассоцииации гонок серийных автомобилей.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить