Траектория полета
Карен Уайт

Зарубежный романтический бестселлер
Джорджии Чамберс, эксперту по артефактам, выпадает удача поучаствовать в оценке редкого французского фарфора. Предложение поступает от незнакомого заказчика – красивый и богатый вдовец Джеймс предлагает ей отправиться на побережье Мексиканского залива, чтобы вместе разузнать историю редкой находки. Там же живет семья Джорджии – сестра, общение с которой прервалось десять лет назад, психически нездоровая мать и дедушка-пчеловод Нед. Поиск редкого фарфора приводит Джорджию к разгадке тайны из прошлого Неда и ее семьи.

Карен Уайт

Траектория полета

Karen White

FLIGHT PATTERNS

Copyright © Karen White, 2016

This edition published an arrangement with Writer's House LLC and Synopsis Literary Agency

© Шаутидзе Л., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается моей матери,

Кэтрин Энн Сконьерс,

которая привила мне любовь к изысканному фарфору

Пролог

«Разводить пчел – все равно что управлять солнечными лучами».

    Генри Дэвид Торо.
    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Сентябрь, 1943.

Франция, Прованс

Мертвые пчелы падали с мрачного закатного неба; их легкие тельца кувыркались в воздухе и бились о бирюзовую крышку улья. Жиль выпрямился, вдыхая густую смесь ароматов лаванды, меда, летних трав, собственного пота… И чего-то еще. Чего-то химического, чуждого и неуместного на лавандово-золотых полях. Чего-то, объясняющего и трупики пчел, и кружившихся над ними стервятниками ласточек.

– Ah! Vous dirais-je, maman[1 - Скажу я вам, мама (фр.)], – идеально чистым голоском пела его трехлетняя дочь, сидя на перевернутом ведре, не замечая ни неба, ни пчел, ни страха, который на миг вышиб воздух из его легких.

– Colette, calme-toi[2 - Колетт, тише (фр.)], – сказал Жиль, приложив палец к губам.

Девочка замолчала и удивленно взглянула на отца темными глазами. Он никогда прежде не прерывал ее пения.

Жиль, не отнимая палец от губ, закрыл глаза и прислушался. Из улья вырвался низкий гул, затем он стал тише, словно кто-то выкрутил ручку громкости на радиоприемнике. Верный знак любому пчеловоду: что-то не так. Возможно, умерла матка. Или паразиты – клещи либо жуки – пробрались в улей и убивают пчел.

Или вся колония узнала, еще раньше Жиля, что единственное, чего он страшился – и молился, чтобы этого никогда не случилось, – ждет их на пороге. И пчелы выбрали внезапную смерть вместо долгой и мучительной.

Жиль напряг слух, пытаясь расслышать отдаленные звуки сквозь гудение пчел, крики птиц и собственное дыхание. Да. Вот оно. Шум нескольких двигателей. Судя по звуку, не легковые машины – грузовики. Огромные грузовики для перевозки людей, медленной вереницей катящие по дороге между маленькими фермами и цветущими лугами Прованса.

Видимо, это неизбежность. Их некому было защитить, когда немцы вторглись в свободную зону на юге Франции в ноябре прошлого года. Жиль протяжно вздохнул, глядя, как облако пыли и сухой травы, поднятое колесами грузовика с извилистой грунтовой дороги, стекает вниз в долину, словно ядовитый газ. Он подумал о семье, которая в эту самую минуту прячется в его сарае, в маленькой комнатке под потайным люком, прикрытым тюками сена. Мать, отец и трое ребятишек; женщина ждет четвертого. Он даже не спросил их имена. Такие семьи появлялись в его доме так часто и так ненадолго, что он перестал спрашивать. Когда приходила весть, что кто-то из них не добрался до гор, было легче не знать их имен.

Жиль тихо выругался. Три дня назад, когда к нему заглянул подручный полица?я, он все понял. Заметил, как взгляд парня обшарил комнату, прибранный стол, скамью, слишком ровно стоящую вдоль стены. Паутина из всех углов выметена, инструменты аккуратно разложены по местам. Все признаки женской руки в доме – притом что жена Жиля умерла три года назад.

Да, Жиль понял еще тогда. И пчелы поняли.

Полчаса. Все, что у него есть, пока грузовики не доберутся до фермы, стоящей в тени шато. Пока не заметят ярко выкрашенные ульи и каменный дом, в котором почти двести лет обитали поколения его семьи. Пока не зайдут в сарай и не начнут ворошить сено. Выхлопные газы защекотали ноздри Жиля, перебили сладкие ароматы любимых полей. Он резко повернулся к Колетт:

– C'est le temps[3 - Пора (фр.).].

Подхватил дочь на руки и побежал, чувствуя ее теплое дыхание на своей шее. Он еще не достиг сарая, когда девочка начала плакать, а к тому времени, как семья выбралась из укрытия и бросилась бежать по лавандовому полю, преследуемая собственными тенями, всхлипы Колетт перешли в икоту.

На кухне в задней части дома Жиль взял маленький кожаный чемодан, принадлежавший матери Колетт, собранный в тот день, когда он решил, что больше не станет держаться в стороне. Осторожно снял чайник с буфета, где тот стоял между таких же чашек и блюдец, подержал тонкий фарфор в грубых пальцах. Покойная жена любила крас

вые вещи, любила красиво сервировать стол и пить чай из изысканных чашек. Фарфоровый сервиз был свадебным подарком хозяев шато его деду и бабушке в благодарность за долгие годы преданной службы.

Жиль завернул чайник в маленькое полотенце и спрятал среди вещей Колетт в чемодане, затем вновь взял девочку на руки, прижался лбом к ее лобику.

– Все будет хорошо, ma petite chеrie[4 - Моя дорогая малышка (фр.).]. Мадам Боско обещала присмотреть за тобой, пока я не вернусь.

Взяв чемодан, он быстро вышел из дома и направился к соседней ферме. В большом итало-французском семействе Боско своих детей было семеро, однако они не спросили Жиля, с чего ему может понадобиться оставить им дочь на неопределенное время. Понимали, что лучше не знать.

– Non, Papa!

Нижняя губка Колетт задрожала, но Жиль не замедлил шаг и не обернулся. Лишь прижал ее белокурую голову к своей груди и зашагал быстрее, глядя на освещенные окна каменного дома. Белые простыни реяли на веревке, подобно сигналу тревоги.

Дверь открылась, не успел он к ней подойти. Дородная фигура мадам Боско заполнила проем; из-за ее спины выглянула маленькая девочка, темноволосая, как мать, но тоненькая как тростинка.

– Иди в дом, – велела ей мадам Боско. – И смотри, чтобы твои братья и сестры не подходили к двери.

Мадам Боско повернулась к Жилю.

– Сейчас? – тихо спросила она.

Он кивнул, еще крепче прижимая Колетт к себе, зная, что просит свое дитя о невозможном. Зная, что подобная сцена в эти дни разыгрывается вновь и вновь на полыхающих полях Европы. Хор детских плачущих голосов и отчаянного воя родителей несется сквозь тяжелый воздух, пропахший дымом пожаров. Этот горестный хор звучит отчетливо, да только никто не слышит.

Жиль прижался губами к потному лобику Колетт и залитым слезами щечкам, в последний раз вдыхая родной запах.

– Ты мое сердце, ma chеrie, – сказал он, обхватив ее маленький кулачок своей огромной ладонью: они играли так каждый вечер. – И только ты можешь его освободить.

Он разжал ладонь, выпрямил пальцы и легонько пошевелил ими – так колышутся лепестки подсолнуха на ветру. Несмотря на слезы, малышка вспомнила свою роль и раскрыла ладонь. Маленькие пальчики пошевелились медленно и неохотно.

– Помни, – прошептал Жиль ей на ушко, нежное, как цветок. – Помни: ты в моем сердце.

Боясь передумать, он быстро передал Колетт в распахнутые объятья мадам Боско. Глаза женщины наполнились слезами, когда она приняла всхлипывающего ребенка.

– Мы позаботимся о ней, пока ты не вернешься. Мы уже предупредили детей.

Жиль кивнул, вспоминая, как мать Колетт гладила белокурые локоны дочери, достал из кармана открытку и протянул ее мадам. Края открытки истрепались, разлохматились – он так часто брал ее в руки и перечитывал, что фотография пляжа с невероятно белым песком отпечаталась в его памяти. Мадам взяла карточку, ее большой палец закрыл иностранную марку.

– Если что-нибудь случится, напишите моему другу. Здесь его имя и адрес. Если я не смогу вас найти, поеду к нему. – Он помолчал. – Спрячьте ее. Так будет для вас безопаснее. Не задавайте вопросов.

Мадам Боско кивнула, и он заметил, что рука, которая держит открытку, дрожит.

– Буду молиться о том, что, когда все закончится, я верну вам в руки и Колетт, и открытку.

Жиль печально посмотрел на нее.

– Надеюсь, Бог услышит ваши молитвы. Мои давно до него не доходят. – Подняв чемодан, он поставил его на порог. – Будьте с ним осторожны. Я уложил кое-что драгоценное, память о нашем доме и семье.

Жиль в последний раз прижался губами к мягким локонам Колетт.

– Au revoir, ma chеrie[5 - До встречи, моя дорогая (фр.).]. Я вернусь за тобой, обещаю. Сколько бы времени ни прошло.

Дочь смотрела на него снизу вверх глазами своей матери, большими и темными.

– Ne va pas, Papa![6 - Не уходи, папа! (фр.)] Не оставляй меня.

Мадам взяла девочку на руки, но та принялась вырываться, отчаянно дрыгая ногами.

– Да хранит вас Бог, пока мы не встретимся вновь, – проговорила мадам.

Жиль положил ладонь на ее руку и крепко сжал. Скорбь, как цемент, сдавила его горло.

Он быстро зашагал к полю и, оглянувшись в последний раз, побежал. Он слышал крик дочери, и ему казалось, что он слышит плач умирающих пчел, которые падают на иссушенную землю, оплакивая все, что было хорошего в прошлом.

Глава 1

«Пчела собирает мед с цветка, стараясь причинить ему как можно меньше вреда, и оставляет цветок неповрежденным и свежим, каким он был до нее».

    Святой Франциск Сальский.
    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Джорджия.

Апрель 2015.

Новый Орлеан

Воспоминания – воры. Подкрадываются, когда ты меньше всего ожидаешь, прижимают холодные руки к твоему лицу, душат. Даже в самые жаркие дни от них веет холодом, посреди ночи они будят тебя резким тычком. Дед однажды сказал мне, что воспоминания – как вода из крана, а кран можно отвернуть или завернуть по желанию, и что когда я стану такой же старой, как он, я научусь это делать. Видимо, я пока недостаточ

о стара: мои воспоминания всегда в положении «включено», в голову так и льются картины и обрывки разговоров, которые я мечтаю забыть.

Возможно, это и объясняет мою одержимость антикварными часами, старыми шкафами и винтажной одеждой; мое очарование старинными книгами с их ветхими страницами, разрозненными предметами из фарфоровых сервизов и ржавыми замками и ключами. Как будто мне в руки попали некие реликты, чтобы я могла заполнить ими свое прошлое, заменить ими собственные воспоминания.

Больше всего я любила старый фарфор. Он давал мне возможность проживать чью-то воображаемую жизнь, принимать участие в семейных сборах и праздниках, разыгрывать чужую роль. Несмотря на уверенность моей семьи в том, что из меня не выйдет ничего путного – а может, как раз благодаря ей, – я нашла дело, которое не только полюбила, но которое мне по-настоящему хорошо удавалось. Я стала экспертом по антиквариату, востребованным консультантом – и веским доказательством того, что можно стать кем-то новым, совсем не тем, кем был раньше. Если бы научиться еще отключать непрошеные воспоминания, то, наверное, я смогла бы уютно раствориться в этой новой жизни, которую создала себе из старинного фарфора и мебели, выброшенной на помойку.

Обмакнув ватную палочку в чистящий раствор, я провела ею по тонкому спиральному узору железного замка?, лежащего на моем столе. Висячий замок в форме щита я нашла на распродаже усадьбы в Нью-Хэмпшире, в коробке со старой конской упряжью. Мистер Мэндвилл, мой босс и владелец антикварного салона «Биг Изи Гэлери», скрепя сердце позволил мне туда поехать. У меня был хороший глаз и еще лучший нюх на такие вещи, и после восьми лет работы у мистера Мэндвилла он, наконец, начал мне доверять. Когда объявили распродажу, я изучила историю владения и его хозяев, чтобы иметь представление, какого рода сокровища могут таиться в коробках, составленных в углу грязного сарая или придвинутых к стенам затхлого чердака.

Не сказала бы, что работа приносила мне много счастья или что я так успешна, как хотела бы, но в моей жизни не было никого, кто мог бы меня об этом спросить. Никого, кто подержал бы зеркало, чтобы я увидела себя такой, какой стала… или какой была раньше – целиком и полностью уверенной в том, что я – не более чем серая посредственность. Моя мать как-то сказала, что она никогда не считала себя посредственностью. А вот я – считала. И даже держалась за это убеждение изо всех сил, хотя бы потому, что оно делало меня на нее непохожей.

Я выдвинула глубокий ящик письменного стола – в нем клацнули и зазвенели десятки различных ключей и замков, собранные мною за долгие годы. Поиск подходящих друг другу ключей и замков был одной из маленьких глупых игр, в которые я играла сама с собой. Я уже зачерпнула наугад горсть ключей, когда звон колокольчика возвестил: входную дверь кто-то открыл. По воскресеньям кабинеты и галерея на первом этаже закрыты, и я никого не ждала. Именно потому и пришла сегодня в таком виде: в старых джинсах-клеш с обтрепанными краями, слишком низко сидевших на бедрах, футболке шестидесятых годов, шлепанцах и с дурацким хвостиком на затылке.

– Джорджия? – окликнул меня мистер Мэндвилл с лестницы. Галерея располагалась в помещении старого хлопкового склада на Чапитулас-стрит, каждое слово эхом отскакивало от голых кирпичных стен и деревянных полов.

Я приподнялась было из-за стола, однако замерла, услышав второй мужской голос и шаги двух пар ног на ступеньках.

– Джорджия?

Зная, что он наверняка видел мою машину на парковке, я вновь села за стол, надеясь, по крайней мере, спрятать шлепанцы.

– Я здесь, в кабинете, – крикнула я без надобности, когда шаги затихли за дверью. – Входите.

Мистер Мэндвилл открыл дверь и махнул своему спутнику, приглашая войти. На фоне высоченных потолков и огромных окон большинство людей, включая моего босса, казались карликами – но не гость. Он был очень высок, ростом, наверное, под два метра, с густыми и волнистыми светлыми волосами. Как человек, по роду занятий изучавший красивые объекты, я сразу отнесла его к таковым и даже не постаралась замаскировать свой оценивающий взгляд.

Пока они шли от двери, я встала и откровенно залюбовалась поджарой фигурой незнакомца, его широкими плечами, на редкость правильными чертами лица и глазами глубокого синего цвета, навевающими мысли о веджвудском фарфоре. Осознав, что таращусь на него, будто на викторианский шкаф или стул Хепплуайта, я усмехнулась про себя, подумав, что, вероятно, принадлежу к весьма небольшому числу женщин, способных сравнить красивого мужчину с предметом мебели.

Гость, должно быть, заметил мою усмешку, потому что остановился со слегка озадаченным выражением лица. Я не сразу сообразила, что он изучает меня почти с такой же тщательностью. Вспомнив о своем непарадном виде, я быстро села, с досадой осознав, что мне не все равно.

Мистер Мэндвилл, слегка хмурясь, уселся напротив стола. Он, я знала, не одобряет моего желания сидеть здесь одной в нерабочие часы. Сам он был человеком

емейным, обожал шум и суету и любил своих работников почти так же сильно, как свою большую семью. Однако никогда не выражал недовольства моими привычками. До сих пор, надо полагать.

– Джорджия Чамберс, познакомьтесь, пожалуйста, с нашим потенциальным клиентом, Джеймсом Графом. Он приехал аж из самого Нью-Йорка и только ради того, чтобы встретиться с вами. Причем так рвался скорей вас увидеть, что уговорил меня привезти его сюда прямиком из аэропорта.

Мистер Мэндвилл посмотрел на меня с укоризной, как бы намекая, что если бы не мое упорное нежелание обзавестись мобильным телефоном, он бы меня предупредил.

Джеймс Граф сунул коробку под левую руку, освободив таким образом правую, чтобы протянуть ее мне для рукопожатия. Я привстала, с неловкостью осознав, что мои джинсы съезжают уже просто до неприличия низко.

– Рад с вами познакомиться.

Крупная рука обхватила мою в твердом рукопожатии. Я высвободила пальцы из его ладони и села в кресло.

– В чем состоит дело? – спросила я, обращаясь к мистеру Мэндвиллу.

– Джеймс унаследовал дом своей бабушки и наткнулся там на фарфоровый сервиз, возможно, очень ценный. Он поискал в Интернете экспертов по фарфору и вышел на вас.

– Однако не смог найти вашего телефонного номера, поэтому связался с мистером Мэндвиллом, – подхватил потенциальный клиент. – Я предложил ему прислать фото по электронной почте, но он объяснил, что вы предпочитаете видеть предметы воочию, держать их в руках, чувствовать их и не станете работать с фотографией, присланной по почте.

Клиент произнес все это без обычной насмешки, которую я привыкла слышать в голосах людей, когда те узнавали, что я еще не освоилась в двадцать первом веке.

– Она не пользуется даже мобильным телефоном, – наябедничал мистер Мэндвилл.

Гость посмотрел на меня долгим взглядом, и мне подумалось – он способен понять, почему человек предпочитает жить в окружении чужих вещей.

– Не представляю, как это возможно, – обронил он.

Мне показалось, что я увидела в его глазах что-то похожее на тоску по миру, о существовании которого он прежде не догадывался.

– Вы разбираетесь в антикварном фарфоре, мистер Граф?

– Нисколько, к сожалению. И прошу вас, зовите меня Джеймс.

Я кивнула, разглядывая хорошо сидящий костюм и галстук от «Эрмес» – возможно, винтажный. Едва ли моего нового клиента когда-нибудь называли Джимом или Джимми. Лет ему было тридцать пять, однако во всем его облике читалась юность – не тянул он на «мистера Графа». Выглядел как «Джеймс» – просто Джеймс, который часто ходит на яхте. Вероятно, он даже состоял в гребной команде Дартмута или Йеля, где учился. Волосы он носил длинноватые для Уолл-стрит, и все же я могла бы поспорить на свою коллекцию деталей от швейцарских часов, что он принадлежит к сумасшедшему миру огромных денег, непрерывных звонков и электронных писем и имеет два мобильника, чтобы управляться со всем этим безумием.

Джеймс Граф прищурил глаза, и я поняла, что слишком увлеклась умозаключениями и таращусь на него уже просто бесстыдно. Смутившись, я сдвинула в сторону предметы, лежавшие на столе, и протянула руку к коричневой помятой коробке.

– Позволите взглянуть?

– Конечно.

Он передал мне маленькую коробку. Я поставила ее в центр стола и ножницами с костяными ручками (с аукциона в Луисвилле, Кентукки) надрезала единственный слой клейкой ленты, которая скрепляла верхние створки. Очевидно, Джеймс взял коробку с собой в салон самолета. Значит, внутри находится что-то очень важное для него…

Я принялась выгребать из коробки пенопластовые шарики.

– Вы ели с этой посуды, когда посещали бабушку? – Сама не знаю, зачем я спросила, почему вдруг захотела узнать нечто большее о жизни неодушевленного предмета, который в тот момент разворачивала.

– Нет, – ответил Джеймс с сожалением. – Мы им не пользовались. Сервиз всегда стоял на почетном месте в буфете, вместе с остальным фарфором. Бабушка смахивала с него пыль и аккуратно возвращала на место.

В голосе гостя звучал оттенок сожаления, нотка потери – непонятно, то ли в адрес бабушки, то ли ее посуды.

– Это Лимож, – заявил мистер Мэндвилл, словно хотел таким образом оправдать свое присутствие.

Он обладал прекрасной деловой хваткой, нежно любил красивые антикварные вещи, однако его знания о керамике и фарфоре можно было втиснуть в булавочную головку.

Мои глаза встретились с глазами мистера Графа… то есть Джеймса… и я почти пропустила появление из пенопласта белой фарфоровой ручки.

Двумя пальцами, большим и указательным, я аккуратно достала чашку, потом разгребла остаток пенопласта на дне и обнаружила блюдце.

– «Хэвилендский лимож». Точнее, «Хэвиленд и Ко» – не путать с «лиможем» Чарльза Филда, Теодора или Иоганна Хэвилендов.

Мистер Мэндвилл просиял.

– Я же говорил, она знаток!

Джеймс склонился ближе ко мне.

– Вы смогли это определить, даже не взглянув на клеймо?

Я кивнула.

– Видно по форме. – Я провела пальцем по волнистому краю блюдца. – На заготовках одной и той же формы рисовалис

разные узоры. Форма заготовки называется «бланком». Судя по форме блюдца, это бланк номер одиннадцать, что является характерной формой «Хэвиленд и Ко». Такой волнистый край с выпуклыми точками очень похож на бланк номер шестьсот тридцать восемь, но, поскольку у меня дома есть чашка шестьсот тридцать восьмого, я совершенно точно могу сказать, что ваша – номер одиннадцать.

– Не предполагал, что все будет так просто.

– Ну, вообще-то, это единственный простой этап в идентификации лиможского фарфора. Дэвид Хэвиленд, который основал лиможскую фабрику в 1849 году, не считал необходимым ставить названия своих узоров на посуде – вот почему его нет на дне вашей чашки. – Я перевернула ее, чтобы подтвердить свои слова. – И здесь возникает трудность…

Я осеклась, впервые обратив внимание на рисунок: черно-желтые пчелки и тонкие зеленые линии, показывающие траекторию их полета. Необычно и уникально. И очень памятно.

Подняв голову, я увидела, что оба моих визитера смотрят на меня и ждут продолжения.

– Трудность в том, что за время своего существования завод произвел почти тридцать тысяч узоров для пяти разных компаний Хэвиленда на нескольких континентах.

– А этот узор вам знаком? – спросил Джеймс, склонившись еще ниже, и я ощутила аромат его одеколона. Что-то мужественное. Сандаловое дерево?

– Вроде бы нет, – ответила я, покачав головой. Я перевернула чашку, вгляделась в знакомое клеймо «Хэвиленд и Ко». Крутанулась в кресле и вынула из книжного шкафа книгу со спиральным переплетом, один из шести томов. – Если узор идентифицирован, он должен быть занесен в каталог Шлейгер.

– А если его там нет? – спросил мистер Мэндвилл.

– Значит, либо сервиз был заказан частным образом, либо узор очень редкий и потому не попал в каталог. Миссис Шлейгер, жительница Небраски, разыскивала недостающие предметы для сервиза своей матери и была потрясена отсутствием названий узоров у большинства изделий Хэвиленда, поэтому она сделала все возможное, чтобы их идентифицировать, и собрала их в каталог под уникальными номерами – которые зовутся теперь «номера Шлейгер». Но предметов было изготовлено слишком много, чтобы включить в каталог каждый когда-либо созданный… Если мы не найдем этот узор в номенклатуре Шлейгер, поищем в других идентификационных книгах по хэвилендскому фарфору. Хотя мне редко приходилось копать так глубоко. Почти все есть в каталогах Шлейгер.

– Значит, не исключено, что вы не сумеете идентифицировать чашку и определить ее стоимость? – спросил Джеймс.

– Сумею в любом случае, просто это займет время. Если не идентифицируем узор, есть и другие способы. Например, цветочный узор был популярен в 1950-х годах, есть узнаваемые орнаменты эпохи ар-нуво, которые могут помочь нам определить временной период. Хотя, признаться, я не могу сейчас вспомнить, был ли такой временной период, когда в моду вошли насекомые. Мне нужно проверить, но я уверена, что этот бланк имел хождение во второй половине девятнадцатого века.

Я взяла чашку и провела кончиком пальца по пчелкам, таким реалистичным, что я почти слышала их жужжание.

– Узор так необычен… Если он производился массово, то должны быть и другие подобные… если, конечно, он пользовался успехом, иначе выпуск могли ограничить. Труднее будет, если его сделали на заказ. – Я взглянула на мистера Мэндвилла. – Знаменитые художники, такие как Гоген, Рибьер, Дюфи и Кокто, разработали несколько узоров для Дэвида Хэвиленда. Если это работа одного из них, то перед нами очень ценная вещь.

– Кажется, хэвилендский лимож предназначался для американского рынка? – улыбаясь, спросил мистер Мэндвилл. Мне пришлось объяснять ему этот факт много раз, и я была рада, что он его наконец-то запомнил. – И если бабушка мистера Графа родом из Нью-Йорка, возможно, имеет смысл начать с поиска фирм, которые торговали лиможем именно в Нью-Йорке.

– Лиможские фабрики находились во Франции, так что сервиз мог заказать в частном порядке и французский покупатель.

Я снова провела пальцем по краю чашки. Она вызывала тревожные воспоминания.

Джеймс повернул каталог к себе и, наморщив лоб, стал листать страницы.

– Значит, для идентификации узора вам придется просмотреть каждую страницу в поисках похожего рисунка?

– В общем, да, – ответила я, умолчав, что обожаю такую работу: бездумно листать страницы и занимать этим свое внимание в достаточной мере, чтобы мысли не бродили по запретным дорожкам.

– Я мог бы вам помочь, – предложил он. В его синих глазах читалась искренность.

Я быстро помотала головой.

– Вам наверняка нужно возвращаться в Нью-Йорк. Если вы позволите мне оставить у себя чашку и блюдце, я заполню необходимые для страховки документы…

Он выпрямился.

– Вообще-то, я взял отпуск, так что времени у меня предостаточно. Я не планировал возвращаться, пока не получу хоть какие-нибудь ответы.

– И мистер Граф пообещал, что если поиск окажется успешным, мы займемся всем антиквариатом из дома его бабушки, – добавил мистер Мэндвилл, со значением взглянув на меня из-по

сдвинутых бровей.

Я снова посмотрела на кружащих по фарфору пчелок. Их крылышки застыли в вечном движении. Так памятно. Мне вспомнился дедушка на пасеке, моя рука в его руке, мы идем вдоль ульев, пчелы кружат вокруг нас, и я их не боюсь. А потом я вспомнила, как мать застала меня в своей комнате, когда я рылась в ее гардеробной в поисках какого-нибудь винтажного платья, но нашла нечто совершенно неожиданное, и так расстроила этим маму, что ей пришлось снова уехать. Она тогда приложила палец к губам и взяла с меня обещание сохранить находку в секрете. Это единственное, что у нас с ней было общее, что знали только я и она.

– Я подумала… – начала я и умолкла. Стоит ли говорить, что узор кажется мне знакомым, что я могла его видеть в доме, где выросла? Ибо даже спустя все это время и после всего, что случилось, я не хотела давать матери повод вновь разочароваться во мне.

– Что вы подумали? – напомнил мистер Мэндвилл.

– Я подумала… что вроде бы видела похожий узор раньше. На чашке, которую когда-то давно нашла в шкафу матери. Моя бабушка собирала всякий хлам, особенно фарфоровые безделушки… Она, наверное, и принесла чашку в дом.

– Отлично, – объявил босс. – Итак, нужно съездить домой и привезти чашку сюда, чтобы мы могли их сравнить.

Я хмуро на него покосилась. Мистер Мэндвилл не раз подталкивал меня к тому, чтобы я поехала домой и повидалась с семьей, которую не видела уже много лет. Он в толк не мог взять, как люди, связанные родством, могут так надолго разлучаться. Будто родство непременно означает постоянство и принятие. Я, во всяком случае, никогда не ассоциировала со своей семьей эти два слова.

– Не думаю, что есть необходимость в моем присутствии. Я позвоню дедушке, попрошу его поискать чашку и прислать мне, если найдет. Или, может, он просто сфотографирует ее и пришлет снимки. Этого хватит, чтобы сравнить. Нет необходимости держать ее в руках, чтобы понять, такая же она или нет.

Я указала на чашку, которую все еще держала в руках, почти чувствуя под пальцами гудение пчел.

– А если она такая же, что это может значить? – поинтересовался Джеймс.

– Что посуда с таким узором производилась массово. А это, в свою очередь, будет означать гораздо меньшую ценность, чем если бы ее сделали на заказ. – Я провела кончиками пальцев вдоль края чашки, пытаясь вспомнить тот день в гардеробной матери, пытаясь увидеть мысленным взором рисунок с пчелками; пытаясь понять, что же такого страшного случилось, что матери снова пришлось уехать. – Хотя я сильно удивлюсь, если это массовая продукция. Я видела тысячи лиможских узоров, но никогда ничего похожего. Он довольно… уникален.

– Я хотел бы увидеть ту чашку своими глазами, – заметил мистер Мэндвилл. – Чтобы знать наверняка. – Он повернулся к Джеймсу: – Мы очень скрупулезны здесь, в «Биг Изи». Всегда стараемся определить стоимость с максимальной точностью.

– Я позвоню дедушке, – повторила я. В моем голосе звучала паника, и я надеялась, что они ее не заметили.

Мистер Мэндвилл нахмурился.

– Но если та чашка не найдется, я хочу, чтобы вы сами поискали. Вы очень внимательны, Джорджия. Это ценное качество для вашей профессии. – Его хмурое выражение сменилось отеческой улыбкой.

Я чувствовала на себе внимательный взгляд Джеймса. При нем я никак не могла сказать боссу, почему не возвращалась в Апалачиколу целых десять лет.

– Уверен, семья обрадуется вашему приезду, – добавил он.

В бессильном гневе я закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на медленном дыхании и успокоиться, как учила меня тетя Марлен, когда мой мир разваливался на части. Вдох, выдох. Воздух с шумом входил в мой нос и выходил изо рта, напоминая жужжание сотен рассерженных пчел, пока я пыталась заставить себя произнести слово «нет».

Глава 2

«Шмель, залетевший в высокий стакан, останется в нем до самой смерти, если ему не помочь.

Он не догадается взлететь вверх – так и будет настойчиво биться в стенки.

Будет искать выход там, где его нет, пока не погибнет».

    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Мейси.

Апалачикола, Флорида

Мейси Сойерс вышла из задней двери дома следом за матерью и посмотрела в сторону пасеки. Сладкий воздух с привкусом нагретого солнцем меда наполняло гудение пчел. Мейси замерла при виде пчелы, кружащей над золотистыми волосами матери. Она ненавидела этих маленьких летающих насекомых почти так же сильно, как их любили дед, мать и сводная сестра Джорджия.

Дедушка, в рубашке с длинными рукавами и хлопчатобумажном комбинезоне, мешковато сидящем на его высокой худой фигуре, шел меж двух рядов ульев – по пять с каждой стороны. Восемь из них он собирался перевезти на болота за рекой Апалачикола, где уже покрылись белым цветом ниссовые деревья. Ниссы цветут между поздним апрелем и началом мая, и если пасечник хочет получить столь высокоценимый чистый ниссовый мед, он должен успеть поставить ульи в правильное место в этот короткий промежуток времени.

– На улице еще не жарко, – сказала Мейси, повернувшись к матери. – И вете

ок приятный. Давай посидим в тенечке под магнолией, если ты не против.

Мать как будто задумалась. Берди[7 - Берди (Birdie) – в переводе с англ. «птичка».] было примерно семьдесят пять, по их подсчетам, но выглядела она лет на десять или двадцать моложе, отчасти благодаря хорошим генам и отчасти потому, что чуть ли не фанатично избегала солнечных лучей.

Берди склонила голову набок и запела. Ее голос все еще звучал чисто и ясно, как у юной девушки. Этой песни Мейси не знала, что неудивительно: мать училась пению с детских лет и за долгую жизнь собрала обширный репертуар. Пение было единственным звуком, который она издавала последние десять лет.

Мейси спустилась вслед за матерью по ступенькам заднего крыльца, и они прошли по утоптанной песчаной земле с клочками травы к величественному дереву, которое росло в этой части двора уже тогда, когда они с Джорджией еще были маленькими.

Она подумала о сводной сестре, что редко себе позволяла. Интересно, помнит ли Джорджия дерево и старые качели, унесенные ураганом «Деннис»? Вспоминает ли вообще о родном доме? Или люди, которых она оставила в прошлом, застыли для нее во времени? За десять лет, прошедшие с тех пор, как Джорджия уехала, в городе ничего особенно не изменилось. Да, стало больше туристов, выросли новые здания на острове Сент-Джордж, ввели больше ограничений для рыбаков, и все реже видно ловцов устриц в заливе. Но Мейси по-прежнему здесь, вместе с дедушкой и матерью и своими детскими воспоминаниями, в которых неизменно присутствует Джорджия.

– Мама!

Мейси повернулась на голос своей девятилетней дочери. Бекки стояла на заднем крыльце босиком и в пижаме.

– Мама, телефон звонит!

– Кто там?

– Не знаю, я не успела ответить. Номер определился. Он начинается с пять ноль четыре. Но сообщения не оставили. Мне подождать у телефона, вдруг перезвонят?

У Мейси на мгновение перехватило горло.

– Нет, Бекки. Не нужно.

Бекки вернулась в кухню. Ветер громко захлопнул за ней сетчатую дверь.

Берди перестала петь, и Мейси поняла, что она тоже услышала. И поняла. Мать сознательно отстранилась от жизни, хотя это вовсе не значило, что она не осознает происходящего вокруг нее.

– Звонок из Нового Орлеана… – неуверенно проговорила Мейси.

Джорджия никогда не звонила, потому что трубку могла взять Мейси. Примерно раз в месяц Джорджия говорила с дедушкой, и он сам набирал ей из своей комнаты со старого черного телефона.

Берди и Мейси смотрели, как дедушка направляется к ним от пасеки, медленные шаги подчеркивали его возраст. Дедушке исполнилось девяноста четыре года, и хотя разум его был скор, как у человека вдвое моложе, тело начало подводить застывшими суставами и неровным сердцебиением.

Из кухни снова донесся звонок телефона. Зная, что он продолжится, пока она не ответит, Мейси оставила мать и побежала обратно к дому. Она схватила трубку. Длинный шнур так перекрутился, что его хватало теперь не больше, чем на три фута.

– Алло? – Что-то зажужжало возле ее головы, и она резко отпрянула. Пчела взвилась к потолку. Пчела в доме – к гостю. Пчелиные приметы дедушки отпечатались в ее мозгу вопреки тому, как сильно она хотела их стереть.

На другом конце линии возникла недолгая пауза.

– Привет, Мейси. Это Джорджия.

Как будто ей нужно представляться! Как будто Мейси не знала этот голос почти так же хорошо, как свой собственный.

– Привет, Джорджия.

Она не собиралась облегчать Джорджии разговор. Пчела снова прожужжала мимо Мейси, и она, повернувшись к стене, взяла мухобойку, висевшую на гвоздике. Если чертово насекомое подлетит еще раз, это будет последнее, что оно сделает.

– Хочу попросить тебя о любезности.

Хорошо поживаю, спасибо, что спросила.

– Насчет той суповой чашки?

– Да, – ответила Джорджия после краткой заминки. – Видимо, дедушка тебе рассказал. Он не помнит ее, но сказал, что поищет. Потом сказал, что не нашел.

– Что ж. Значит, ее тут нет. – Мейси прижала телефон к уху, слушая дыхание сестры.

– Я хотела бы, чтобы ты поискала, – наконец сказала Джорджия. – Хочу быть уверенной.

– Ее здесь нет, – быстро проговорила Мейси. – Я помогала дедушке искать, и мы везде посмотрели. Мы даже заглянули в гардероб Берди. И не нашли. Разве он тебе не говорил?

Она представила, как Джорджия поджимает губы. Дедушка утверждал, что так она похожа на устрицу, которая не хочет отдавать жемчужину. Джорджия всегда так делала, когда ей не нравилось то, что она слышит.

– Говорил, – ответила Джорджия. – Просто это очень важно. Это для нашего потенциального клиента…

– Сожалею, ничем не могу помочь. – Мейси раздумывала, стоит ли вежливо попрощаться или просто повесить трубку.

Но Джорджия заговорила опять:

– Тогда, наверное, мне придется приехать. Чтобы самой поискать. Не то чтобы я тебе не верила… просто… – Она замолчала, и Мейси снова представила «устрицу». – Просто мой босс настаивает. Это, возможно, самый крупный наш клиент, и есть шанс, что чашка из очень редкого и ценного сервиза. Он хочет услышать лично от м

ня, что ее точно нет.

Мейси почувствовала, как паника перехватила ей горло, словно оно распухло от пчелиного яда.

– Ты обещала, Джорджия. Ты обещала!

– Знаю. Но это было десять лет назад. Все меняется. И я изменилась.

– Как ты можешь такое утверждать? Откуда можешь знать?

– Извини, Мейси, но мне придется приехать. – Было что-то странное в голосе Джорджии. Смирение? Или предвкушение, точно жужжание пчел, приближающихся к летнему саду?

Мейси расслабила челюсть, осознав, что стиснула зубы.

– Ты останешься ночевать?

– Нет, – быстро ответила Джорджия, словно ждала этого вопроса. – Остановлюсь у тети Марлен. Не хочу… неловкости.

– Мы с Лайлом расстались. Сейчас он живет в доме своих родителей, пока мы не решим, как будем дальше… – Мейси сама не знала, зачем она это сказала, почему хочет поведать сестре о своем самом большом провале. Может, по старой привычке делиться с ней сердечными тайнами? Как будто они еще дети и вся жизнь у них впереди.

– Знаю. Дедушка рассказал, когда мы говорили в прошлый раз. Мне жаль.

Мейси на миг прикрыла глаза, обдумывая слово «жаль». Как оно бесполезно, как напоминает чайную ложку, которой пытаются вычерпать воду из тонущей лодки.

– Когда ты приедешь и как долго пробудешь?

– Наверное, в понедельник. Поиски, думаю, займут пару дней. – С минуту обе молчали, потом Джорджия спросила: – Как Берди?

– Так же. И необязательно притворяться, что беспокоишься о ней только потому, что едешь домой.

– Я и не говорю, что беспокоюсь. Я просто спросила. – Джорджия снова помолчала. – А как дедушка?

– Так же. Увидишь их обоих, когда будешь здесь.

– Конечно, – торопливо сказала Джорджия, будто убеждая саму себя. Снова пауза, подольше, а затем: – Как Бекки? Она сейчас в третьем классе или в четвертом?

– Поговорим, когда приедешь, – отрезала Мейси и положила трубку.

– Кто звонил?

Мейси обернулась и увидела в дверях Бекки. Ее светлые волосы еще спутаны после сна, из-под пижамных штанин торчат босые пальцы ног, и ногти на них накрашены попеременно оранжевым и фиолетовым лаком.

– Твоя тетя Джорджия. Она скоро приедет нас навестить.

– Та, которая всегда присылает мне подарки на день рождения и в Рождество?

– Да.

Мейси больше ничего не сказала, хотя Бекки, кажется, ждала продолжения.

– Я ее видела? – Бекки смотрела на Мейси очень внимательно. Глаза у нее такие темные, почти черные.

– Однажды. Когда была совсем маленькой.

– Папа сказал, о ней нельзя говорить с тобой.

Мейси вгляделась в лицо дочери, пытаясь понять, действительно ли она так бесхитростна, какой кажется.

– Правда? Ничего особенного. Мы с твоей тетей Джорджией просто не поладили. Много лет назад мы поссорились, и она уехала. Так бывает.

– А из-за чего вы поссорились? – Бекки прислонилась к кухонному столу, словно готовясь выслушать длинную историю.

Из-за тебя.

– Не помню, – ответила Мейси. – Если бы у тебя была сестра, ты бы поняла, что она способна достать тебя так, как никто другой.

– Жалко, что у меня нет сестры, – сказала Бекки.

Пчела выбрала именно этот момент, чтобы сесть на трубку телефона. Не задумываясь, Мейси махнула мухобойкой. Пчела скользнула на пол, совершенно неподвижная.

– Ты убила пчелку? – Бекки произнесла это с таким видом, точно при ней умер человек.

– Она жужжала вокруг меня. Я боялась, что она меня укусит.

Бекки забрала мухобойку из руки Мейси и подобрала ею мертвую пчелу.

– Пчела в доме – к гостю. Но если ее убить, гость принесет несчастье.

Мейси смотрела, как Бекки осторожно отнесла маленькое тельце к задней двери, а затем выбросила на траву. Она повесила мухобойку на стену и повернулась к матери:

– Ты в-в это в-веришь?

Бекки заикалась только когда нервничала или была сильно расстроена. Мейси почувствовала себя виноватой.

– Конечно, нет, милая.

Пару секунд дочь молча смотрела на нее.

– Я п-пойду оденусь.

Мейси слышала, как скрипит каждая ступенька, отмечая медленные шаги Бекки вверх по лестнице.

Когда она вернулась на задний двор, неся матери соломенную шляпу с широкими полями, дедушка уже поставил рядом с Берди старый шезлонг. Постороннему показалось бы, что они мирно беседуют. Но, подойдя ближе, Мейси услышала, как мать напевает мелодию из шоу, а дедушка рассуждает о прошедших недавно дождях и о том, как они могут повлиять на урожай ниссового меда.

– Вот, подумала, ты захочешь шляпу, – сказала Мейси, надевая шляпу матери на голову. Слегка поправила.

Даже в таком возрасте Берди оставалась тще-славной и тщательно оберегала красоту, которой всегда славилась. На ее коже, с детства укрытой от солнца благодаря заботам чересчур опекающей матери, морщин было мало, а темные глаза ничуть не поблекли. Каждое утро она тщательно наносила макияж, который регулярно покупала в Джексонвиле, когда Мейси ее туда возила.

Поскольку Берди больше не общалась обычным способом, люди часто спрашивали Мейси, как она ее понимает. Но у Мейси была целая жизнь, чтобы изучить свою мать, расшифровать ее. Понять,

ак она, лишенная материнского инстинкта, надеялась вырастить двух дочерей. Попытаться разгадать ту женщину, которой была ее мать раньше, до того самого момента, как ее жизнь десять лет назад сошла с рельсов, отправив в мир фантазий и грез, откуда она, по-видимому, не желала возвращаться.

Подсказки окружали Мейси везде. Они были в фотографиях, развешанных по всему дому, на них прекрасная Берди позировала в театральных костюмах – бо?льшую часть юности она играла в школьных пьесах и в местном театре. Подсказки хранились в толстых фотоальбомах, набитых старыми полароидными снимками: ее мать с первым мужем, красавцем в армейской форме, перед отъездом во Вьетнам в 1965 году, а позже – она с маленькой Джорджией в крестильной рубашке. Только недавно Мейси сообразила, что нет фотографий ее отца, второго мужа Берди, или других детских фотографий самой Берди, помимо театральных.

Мейси села на землю возле стула матери и прислонилась к нему. Она помнила иные дни под этим деревом, другие весенние утра, когда солнце Флориды жарило землю и обжигало кожу. Когда она и Джорджия были дружны, как пчелки в улье. Вот бы никогда не знать, как больно они жалят.

– Джорджия собирается приехать, – объявила Мейси без преамбулы. – Ненадолго. Говорит, хочет убедиться сама, что той суповой чашки, которую мы с тобой искали, здесь на самом деле нет.

Она хотела добавить, что настоящая причина кроется в том, что Джорджия им не доверяет. Но это бы означало, что Джорджия сама хочет приехать в Апалач, а они все хорошо понимали, что подобное просто не может быть правдой.

– Суповая чашка, – эхом отозвался дедушка со странной интонацией.

Мейси бросила на него острый взгляд. Мог ли он об этом уже забыть?

– Да… Помнишь, Джорджия тебе звонила позавчера и мы искали по всему дому? Ты сказал, что чашка, наверное, из того барахла, которое бабушка притащила домой и от которого мы давно избавились.

Дедушка смотрел на нее, не мигая, и Мейси почувствовала в груди холодок. «Ему девяносто четыре, – напомнила она себе. – Поэтому он не помнит, поэтому его глаза так пусты». Однако было что-то еще в его глазах, что-то помимо пустоты. Некая затаенная мысль.

Мейси перевела взгляд на дом, в котором жило слишком много воспоминаний, так много, что иногда по ночам ей казалось, что старые гвозди и балки скрипуче выбалтывают секреты, которые хранят; она снова подумала о Джорджии и о том, что сестра едет домой, куда обещала никогда не возвращаться.

Глава 3

«Известно даже пчелам, что недаром
Отравленный цветок манит нектаром».

    Джон Китс
    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Джорджия

Деревянные половицы скрипели, будто жаловались на нелегкую долю, пока я шла из маленькой кухни своего вытянутого в длину домика в переднюю комнату, к столу, заваленному каталогами и справочниками. Я села на старый деревянный стул, который нашла на гаражной распродаже где-то между Мобиле и Пенсаколой, и поставила чашку с горячим кофейным напитком на подставку возле ноутбука. Мое радио образца 1980 года, как всегда, передавало классический джаз, поскольку стрелка навсегда застыла на частоте WWOZ 90.7 FM. Если когда-нибудь я захочу послушать другую музыку, придется купить новое радио.

Покрутив плечами, чтобы немного размять мышцы, я снова взялась за второй том каталога Шлейгер. От просмотра первого тома глаза уже побаливали. У меня не было с собой для сравнения чашки и блюдца, приходилось полагаться на память. Но мне и не нужно смотреть на оригинал – узор, кажется, отпечатался изнутри моих век, как след от вспышки фотоаппарата.

Я не оттягивала время отъезда. Не совсем. Я была уверена, что Мейси снова обыскала весь дом, и не менее тщательно, чем это сделала бы я, причем наверняка по той же самой причине – чтобы избежать моего приезда в Апалачиколу.

Когда деревянные часы с маятником, украшавшие чей-то дом в девятнадцатом веке, пробили восемь, кто-то громко постучал в переднюю дверь. Я откинулась на спинку стула, раздумывая, открывать ли. Стук повторился, и мужской голос позвал:

– Мисс Чамберс? Джорджия? Это Джеймс Граф. Я хотел бы с вами поговорить.

Быстро оглядев себя, я с ужасом осознала, что до сих пор в пижаме – пусть и в шелковой мужской пижаме двадцатых годов. Я привстала со стула, готовая броситься в спальню, когда Джеймс снова крикнул из-за двери:

– Обещаю, я не отниму у вас больше пяти минут!

С обреченным вздохом я подошла к двери и отомкнула шесть шпингалетов, которые напоминали мне шнуровку корсета. Джеймс стоял на пороге в штанах цвета хаки. Длинные рукава рубашки подвернуты, в руках – пакет, подозрительно похожий на те, что дают в кондитерской на Мейпл-стрит, куда я частенько захожу по дороге на работу.

Он протянул мне пакет, словно предложение мира.

– Мистер Мэндвилл сказал, вы предпочитаете шоколадные круассаны.

В животе заурчало, как только аромат пирожных достиг моего носа. Когда же в последний раз я ела? Вечно забываю о еде, выходя на охоту за предметом из коллекции – неразбитой крышкой от

упницы или пропавшим ключом.

– Спасибо, – сказала я, лишь секунду поколебавшись, прежде чем взять пакет. – Я думала, вы уже в Нью-Йорке.

Джеймс улыбнулся, и мне понравились морщинки у его глаз, означавшие, что улыбался он часто.

– Хочу попросить вас об одолжении.

Я отступила, приглашая его в комнату.

– У меня мало времени. Я рассчитывала просмотреть еще один том Шлейгер, прежде чем уеду из города.

Я предложила ему сесть на один из разномастных стульев вокруг стола, затем, извинившись, вышла и принесла из кухни чашки и тарелки. Когда я вернулась, Джеймс рассматривал маленькую коллекцию старинных замко?в в стеклянной витрине в углу комнаты. Коллекция пополнялась только тогда, когда я подбирала ключ к очередному замку, поэтому на синей бархатной подушке под стеклом оставалось еще много пустых мест.

– Хорошая коллекция, – одобрил он, поднимая на меня взгляд. – Надо же, такая утилитарная вещь, как замок, может быть красивой.

– Потому-то я их и собираю, – сказала я, ставя на стол чашку с кофейным напитком из цикория и рядом – две тарелки мейсенского фарфора из разных сервизов. – Я всегда считала, что умение создавать и восхищаться красивыми предметами – единственное, что отличает людей от животных.

Голубые глаза Джеймса смотрели на меня задумчиво. Он сел, отодвинув стул подальше от стола, чтобы поместились его длинные ноги, взял пакет, раскрыл его и протянул мне. Потом выбрал круассан для себя, прислонился к спинке стула, склонил голову набок и прислушался.

– Майлз Дэвис? – поинтересовался он.

Я улыбнулась.

– Либо это большой комплимент и вы подготовились к разговору, либо очень хорошо разбираетесь в джазе.

Он пожал плечами:

– Я недавно обращенный. Нахожу, что джаз успокаивает.

– Трудный период в жизни? – Я понимала, что выпытываю подробности, но не могла сдержаться. В Джеймсе словно чего-то недоставало. Я буквально подавила желание схватить его за плечи, потрясти и посмотреть, какая деталь в нем плохо привинчена.

– Можно и так сказать, – осторожно ответил он. – Я живу и работаю в большом городе. В городе, о котором не зря говорят, что он никогда не спит. Просто сейчас… много всего навалилось.

На лице Джеймса мелькнула натянутая улыбка.

Я отпила из чашки, пытаясь убедить себя, что пора отстать от него с вопросами. Впрочем, умение вовремя остановиться никогда не входило в список моих достоинств.

– Чем же вы занимаетесь?

– Строительством. Работаю в фирме отца. Мои сестры тоже там работают, в разных должностях.

– Сестры?

На этот раз его улыбка выглядела более искренней.

– Их у меня четыре. И все старшие.

– Сочувствую, – вырвалось у меня.

И чтобы не дать Джеймсу времени на встречный вопрос, быстро сменила тему, обойдя стороной «одолжение», о котором он собирался попросить. Я сомневалась, что у меня достанет душевных сил на удовлетворение каких бы то ни было просьб.

– Вы уже инвентаризировали бабушкин фарфор? Важно знать, полон ли он.

– Что значит «полон»?

Я вздохнула, напомнив себе, что Джеймс – мужчина и вряд ли понимает, что такое «набор на одну персону».

– Вы знаете, сколько там обеденных тарелок, хлебных тарелок, суповых чашек?

– А, вы имеете в виду набор на персону? Моя самая старшая сестра подумала, что мне может пригодиться эта информация, поэтому все сосчитала. Там двенадцать почти полных наборов из шести предметов, только чего-то не хватает.

– Посуда для подачи блюд есть?

Джеймс посмотрел на меня так, будто я заговорила на иностранном языке.

– Спросите сестру и дайте мне знать.

Я откусила кусочек круассана. Внезапно мне вспомнилось лицо матери и то, как она прижимала палец к губам.

– Это же хорошо, правда?

Я не сразу поняла, что он задает мне вопрос.

– Да, конечно. Чем полнее набор, тем он более ценен. Редко когда покупатель ищет недостающие предметы для своего сервиза. Большинство клиентов интересуют полные наборы.

Джеймс тоже откусил от круассана и вытер пальцы салфеткой. Посмотрел на меня вопросительно.

– Я хотел бы поехать с вами. В Апалачиколу.

Я уставилась на него, практически в уверенности, что он шутит. Однако глаза Джеймса смотрели искренне, даже умоляюще. Я опустила взгляд, качнув головой.

– Нет, невозможно. Это ужасно плохая идея по очень многим причинам, и главная из них – мне не нужна ваша помощь.

– Вы вчера сказали, что, может быть, видели такой узор раньше, в доме вашего дедушки. Там был один предмет или больше?

Пару секунд я гадала, слышал ли он мой ответ. Или, имея большой опыт споров с четырьмя сестрами, нарочно пропустил мимо ушей мои возражения?

– Я видела только один, – раздраженно ответила я. – И этот один я видела всего раз. Моя бабушка, наверное, нашла его на распродаже и купила из-за узора, потому что мой дед – пчеловод. Вероятно, она думала, что ему понравится рисунок с пчелами. Дед и сестра уже искали его в доме и не нашли. Поездка наверняка станет для меня пустой тратой времени, и вам совершенно незачем…

– Кто-то в вашей семье, возможно, знает, отк

да этот предмет. И могут найтись другие, – настаивал Джеймс.

Я отхлебнула цикорий и обожгла язык.

– Если бы другой предмет существовал, я бы о нем наверняка знала. Я прожила вместе с матерью, дедом и бабушкой в их доме почти всю свою жизнь.

– А тот, что вы видели? Чашка, тарелка?

Настал мой черед разглядывать Джеймса, изучать его, точно покрытую трещинами этажерку, чьи секреты похоронены под вековой пылью. Джеймс Граф был не просто скучающим бизнесменом в поисках происхождения бабушкиного фарфора. За копной густых волнистых волос и темно-синими глазами что-то скрывалось…

Я не спеша откусила от круассана и стала медленно жевать.

– Суповая чашка, – наконец произнесла я.

Воспоминание об этом предмете заставило меня забыть, зачем ко мне пришел Джеймс и о чем меня спрашивает, и я принялась подробно объяснять.

– Пчелы нарисованы под каждой ручкой. Помню, что подумала тогда – они выглядят слишком настоящими, словно могут ужалить, если поднести палец слишком близко. – Я встретилась взглядом с Джеймсом. – Жаль, я не сообразила перевернуть чашку и посмотреть на клеймо. Иногда импортер добавлял собственное клеймо к клейму производителя, что делает фарфор еще более привлекательным для коллекционера. А еще это указало бы мне, являлась ли та чашка частью сервиза вашей бабушки. И сейчас, вспоминая рисунок, я сказала бы, что да, но не точно. – Я выпрямилась. – Да и не важно. Той суповой чашки нет, иначе сестра или дед нашли бы ее. Я еду в Апалачиколу лишь из уважения к мистеру Мэндвиллу.

Джеймс отпил свой напиток и нахмурился, глядя в чашку.

– Цикорий, – заметила я извиняющимся тоном. – Я пью только его, хотя, полагаю, мне следовало вас спросить. Те, кто не привык к его вкусу, говорят, что он напоминает помои.

Джеймс улыбнулся, и я вновь увидела морщинки у глаз, которые так не вязались с образом серьезного бизнесмена, каким я увидела его в первый раз.

– Все в порядке. Наверное, надо привыкнуть.

Он поставил чашку и подался вперед, беспокойно постучал пальцами по столешнице. Оглядел маленькую комнату, все собрания случайных вещиц, которые нашли у меня приют. Даже лампы по обеим сторонам от викторианского дивана сделаны из непарных канделябров. Меня с детства привлекали выброшенные за ненадобностью вещи, обычные предметы, в которых можно разглядеть красоту, только если как следует к ним присмотреться.

– Я понимаю, моя просьба поехать с вами в Апалачиколу звучит странно, – сказал Джеймс. – И я не хотел бы подкупать вас обещанием сделки, чтобы вы согласились. Но, как я уже намекнул мистеру Мэндвиллу, работа с предметами из дома моей бабушки может быть очень выгодна для вас обоих.

Он вновь улыбнулся, и я задалась вопросом: знает ли он обезоруживающую силу своей улыбки и то, как она начала работать в его пользу еще до того, как он заговорил.

– Я хотел бы, чтобы вы знали… это важно для меня, я очень хочу заняться этим поиском.

– Вы так любили бабушку? – Я смягчилась, подумав о своем деде, вспомнив тепло его ладони, держащей мою, и аромат меда, словно впитавшийся в его кожу. Я подумала, как сильно по нему скучаю и как наша разлука болезненна для обоих.

– Да. Она страдала от деменции и последние восемь лет не выходила из дома, так что ее смерть не стала для нас неожиданностью. Но я делаю это не потому. – Джеймс нервно сжал и разжал кулаки. – Я уже упоминал, что взял отпуск. Мне отчаянно нужно… чем-то отвлечься.

– Моя работа – не развлечение, мистер Граф! – возмущенно заметила я. – Это серьезное дело, требующее всего моего внимания, поэтому я занимаюсь им одна. Ваше присутствие будет мне мешать. Я не была дома очень давно, и на то есть причины. И если уж я вынуждена туда ехать, то мне лучше поехать одной.

Он внимательно слушал.

– У вас много скелетов в шкафу, Джорджия?

Если Джеймс и заметил круги под моими глазами, то наверняка гадал, как в жизни такого обыкновенного человека, как я, могут быть призраки и скелеты.

Их и не сосчитать.

– Мой ответ – «нет». Ясно? Я оставлю вам несколько каталогов. Займете себя их просмотром и, может быть, найдете узор. Вот вам и отвлечение. Мы встретимся, когда я вернусь, и обсудим результаты.

Я поднялась и принялась убирать со стола. Джеймс тоже вежливо встал. Вероятно, его научили этому мать, бабушка или сестры… или другая женщина в его жизни. Может быть, он женат. Правда, кольца у него я не заметила, но теперь многие их не носят. Подтверждение тому – коллекция выброшенных обручальных колец в стеклянной раме у меня в ванной.

Джеймс взял чашки и, пройдя за мной в кухню, осторожно поставил их в раковину. Не оборачиваясь, посмотрел в высокое окно, выходящее на желтую стену соседского дома. Его руки сжали край раковины.

– Наверное, я мог бы пригрозить, что решу свои вопросы в другом антикварном салоне… но не хочу.

– Уверена, в таком случае мы пожалеем об упущенной сделке, но в той же степени уверена, что не пропадем.

Джеймс развернулся и посмотрел на меня, однако я не смогла понять выражения его глаз.

– Я как раз иска

повод убраться подальше от своей жизни, когда сестра предложила мне разузнать о бабушкином фарфоре. Я недавно потерял близкого человека… и либо я найду себе занятие, которое меня увлечет… либо психиатрическая клиника. Я выбрал фарфор.

Я смотрела на его идеальной формы лицо, в его умные глаза, на сильные руки и чувствовала, как во мне поднимается гнев.

– Что случилось? Вас бросила девушка?

Что-то дрогнуло в его глазах, но он не отвел взгляда.

– Нет. Моя жена умерла.

Он сказал ровным голосом, без эмоций, но я ощутила его слова, как удар под дых.

– Мои соболезнования, – тихо проговорила я, разгадав теперь тоску, которую заметила в его глазах в нашу первую встречу.

– Теперь вы понимаете?

Я медленно кивнула, осознав, как сама не хотела бы прятаться от жизни за всеми этими вещами, которые кто-то давно потерял.

– Да, – начала я. – Однако…

Я подумала о дедушке и о Берди. И о Мейси. Обо всех незавершенных делах, которые оставила в прошлом. О том, как не готова встретиться с ними, тем более при непрошеных свидетелях.

– Вы меня даже не заметите, – настаивал Джеймс. – Если вам не понадобится моя помощь… я могу, скажем, просмотреть каталоги или передвинуть ящики на чердаке. – Его губы дернулись в едва заметной улыбке, которая не стерла боль из его глаз. – И я не стану выспрашивать у вас ничего такого, что вы не хотели бы мне говорить.

Я чуть не рассмеялась.

– Меня волнует не это. Апалачикола – маленький город. Люди там считают своим долгом поведать вам все, что вы хотите знать, и бо?льшую часть того, чего вы знать не хотите.

В глазах Джеймса зажглось искреннее веселье.

– Я из Нью-Йорка. Отлично умею отшивать людей.

Я вздохнула, понимая, что проиграла нечто большее, чем просто спор.

– Ладно. Дам знать мистеру Мэндвиллу. Я планировала ехать завтра и остановиться у своей тети. В Апалачиколе есть несколько гостиниц и сдаются комнаты с завтраком. Уверена, вы найдете их в Интернете. Мы пробудем там максимум два дня.

– Лучше, чем ничего.

– И я все еще надеюсь, что сестра позвонит мне и скажет, что нашла чашку, и тогда ехать вовсе не понадобится. Ей так же, как и мне, не хочется, чтобы я приезжала.

Джеймс не спросил почему, и меня порадовало, что он сдержал обещание ничего не выспрашивать. Я проводила его до двери.

– Спасибо еще раз за круассаны.

– Пожалуйста. Спасибо, что согласились взять меня с собой.

Я старалась не замечать нарастающего чувства сожаления, которое поднималось во мне подобно желчи.

– Ровно в девять. Не опаздывайте, ждать не стану.

Мы распрощались, и я поспешила закрыть дверь, пока не передумала. На секунду я прикрыла глаза, вспоминая лицо матери, как она прижимает палец к губам, забирает чашку из моих рук и просит хранить секрет. Мне послышалось жужжание нарисованных на фарфоре пчел, заглушенное годами молчания. А теперь я собираюсь их освободить.

Глава 4

«Хочешь собрать мед, умей терпеть укусы».

    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Джорджия

Я несла коробку с каталогами в машину, когда у тротуара припарковалось такси. Он приехал раньше почти на двадцать минут. Очевидно, Джеймс всерьез воспринял мою угрозу уехать без него. Или, может, пунктуален по натуре. Учитывая, что рос он с четырьмя сестрами, могу только представить, какие ссоры это вызывало.

– Позвольте, я помогу, – сказал он, выскакивая из такси.

– Я сама, – сухо ответила я, опуская коробку в багажник.

Я была разочарована, что он все-таки приехал, и злилась на себя за то, что не сумела ему отказать. Но даже проворочавшись всю ночь в постели, так и не придумала, как остановить то, что обещало превратиться в настоящую катастрофу. Я пыталась объяснить мистеру Мэндвиллу, когда говорила с ним вчера, – однако для этого пришлось бы вдаваться в подробности. А выкладывать подробности я не готова. Я как будто стояла на берегу, глядя на приближающуюся волну и зная, что она вот-вот окатит меня с головы до пят.

– Ух ты! Это ваша машина? – Джеймс отступил, чтобы лучше рассмотреть мой белый «Кадиллак Куп де Виль» 1970 года с откидным верхом. На его лице загорелся восторг десятилетнего мальчишки, которому только что подарили новый велосипед.

– Он принадлежал моей бабушке. Дед отдал мне его, когда мне исполнилось шестнадцать и я получила права.

Джеймс кивнул, благоговейно разглядывая яркий хромированный бампер и угловатые «плавники».

– Я хотел предложить оплатить бензин, но теперь вижу, что мне не по карману.

Я рассмеялась, удивив этим нас обоих. Я совсем не жаждала получать удовольствие от его компании. Но то, что он сказал о своей жене, проложило между нами хрупкий мостик, тонкую связь из потерь и воспоминаний. Не то чтобы мы оба носили на рукаве повязки, демонстрирующие статус эмоциональных калек. Просто боль, отражавшуюся в глазах, мог распознать лишь собрат по несчастью.

Впрочем, я быстро вернула своему лицу серьезный вид.

– Я люблю вместительные машины. Если встречаю по пути гаражные распродажи и нахожу там интересный предмет мебел

, то могу захватить его с собой. Я всегда останавливаюсь, если вижу распродажу.

Я кинула на Джеймса многозначительный взгляд – последняя попытка заставить его передумать.

– Это может быть интересно, – заметил он, возвращаясь к краю тротуара и подбирая свой кожаный саквояж. – Я путешествую налегке, так что для любой гаражной находки места будет достаточно.

Он пристроил саквояж в огромном багажнике, у края, рядом с моим маленьким чемоданом, как бы подчеркивая, что даже если я найду гигантский платяной шкаф, место ему найдется.

– Вы взяли чашку и блюдце?

Джеймс кивнул.

– Надежно упакованы в сумке. – Он пристально взглянул на меня. – Мне нравится ваш наряд.

Наверное, мужчина, у которого четыре сестры, привык подмечать такие вещи и легко расточает комплименты едва знакомым женщинам. И все же я была польщена.

Я пригладила ладонью яркую цветастую ткань короткого расклешенного платья.

– Спасибо. Оно из шестидесятых годов.

Я собралась было рассказать Джеймсу про огромный магазин винтажной одежды на Ройял-стрит, где я завсегдатай, но вовремя прикусила язык. Я давно перестала поддерживать нормальные человеческие отношения и не хотела привлекать к своей жизни лишний интерес.

Не откладывая больше отправление, я вернулась к дому, чтобы запереть дверь.

– Только не надейтесь, что дам повести, – обронила я, сев за руль и сунув ключ в замок зажигания. – Я никому не позволяю.

– Ладно. Я все равно не умею.

– Как это?

– То есть умею… брал уроки и даже получил права… просто у меня никогда не было своей машины. Парковаться в городе сложно, да и ориентироваться непросто.

– Но что, если в выходной день вы захотите поехать за город, в деревню или на пляж? Полагаетесь на друзей? – Я вспомнила юность в Апалачиколе, где самыми популярными ребятами были те, у кого имелись права и автомобиль с большим салоном. Мой нос и щеки буквально опалило воспоминание о солнечных ожогах после поездок на остров Сент-Джордж, когда мой багажник был забит сумками-холодильниками, а бензин мы оплачивали в складчину.

Джеймс откашлялся.

– Для таких поездок у нас… в общем… был водитель. Наша мать говорила, что ей спокойнее, когда за рулем профессионал, и нас это устраивало.

Я посмотрела на его отутюженную рубашку и «Ролекс» – определенно не винтажный – и не смогла представить его сидящим на песке с бутылкой пива и подпевающим «ЭйСи/ДиСи», ревущим из открытой двери пикапа. И это хорошо. Чем более неуютно мой незваный попутчик будет чувствовать себя в Апалачиколе, тем скорее захочет уехать.

Я тронулась и отвела машину от тротуара.

– Выходит, если у меня спустит колесо, вы мне не помощник.

Джеймс достал и показал свой телефон.

– Вот для чего нужен мобильник. Один звонок – и помощь придет.

Я устояла перед соблазном закатить глаза.

– Если не сядет батарейка и если посреди Алабамы не пропадет связь, чему нет никакой гарантии. Именно поэтому я знаю, как самой сменить колесо. И делала уже много раз.

– Я впечатлен. Вы кажетесь такой хрупкой. Не подумал бы, что у вас хватит на это сил.

Я поймала его взгляд.

– Люди не всегда такие, какими кажутся.

Джеймс перевел взгляд вперед, на щербатый асфальт Сент-Чарльз-авеню. Мы вливались в поток машин, направляясь к Карролтону.

– Знаю, – сказал он. – Просто мне нужно напоминать об этом время от времени.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но, к счастью, нарастающая скорость и звук ветра, врывающегося в салон, помешали разговору. В «Кадиллаке» до сих пор стояло оригинальное радио, так что выбор музыки ограничивался несколькими радиостанциями. Мы ехали на восток по трассе I-10 на Флориду, и каждый из нас погрузился в собственные мысли.

По дороге Джеймс не расставался с мобильным телефоном, тыкая в кнопки быстрыми и проворными пальцами. Я вовсе не была ярой противницей современной техники и даже признавала, что некоторые вещи – такие, как компьютеры и Интернет – весьма полезны в работе. Однако, вопреки этому, совершенно не стремилась заиметь мобильник. С ним я буду всегда доступна для людей, которых оставила в прошлом. Дома у меня стоял самый обычный городской телефон, по которому я разговаривала с тетей и дедушкой, только без автоответчика или определителя номера. Это делало жизнь проще, и мне так нравилось.

После короткой остановки под Мобилем, где мы перекусили в «Чик-фил-А» – потому что Джеймс никогда не бывал в закусочной этой сети, – мы выехали на шоссе 098, ведущее на юг вдоль белых песчаных пляжей залива. Сделали небольшой крюк по шоссе 30, идущему параллельно 098, надеясь попасть на придорожную распродажу, однако там меня поджидало разочарование. Главным образом потому, что я хотела проверить – насколько неподдельным был энтузиазм Джеймса по поводу распродаж.

Я выросла на побережье и привыкла к его красотам – бирюзовой воде и высоким соснам; любила соленый бриз и густой влажный воздух, который никогда не казался мне чересчур жарким. Даже в Новом Орлеане, слишком далеком от океана, чтобы чувствовать острый запах залива,

лажные дни августа вызывали во мне тоску по дому. По дому, который был раньше, но не сейчас.

– Похоже на снег, – заметил Джеймс, напомнив о своем присутствии.

Мы пересекали мост рядом с Панама-Сити, откуда открывался вид на высокие белоснежные дюны, обрамляющие переливчатые воды залива.

– Это песок, – буркнула я.

Чем ближе мы приближались к конечной цели, тем напряженнее я становилась. И тем сильнее злилась на себя. Мне совсем не улыбалось, чтобы кто-то становился свидетелем моего унизительного возвращения домой, и грубость к моему незваному спутнику была самым легким способом излить раздражение.

– Простите, – проговорила я.

Джеймс уже надел солнечные очки, но я представила его глаза, полные понимания, и от этого мне стало еще хуже. Он недавно похоронил жену, а я срываю на нем злость из-за собственных бед, которые сама же и навлекла на себя почти десять лет назад. Собственный эгоцентризм напомнил мне Берди, добавив стыда.

Джеймс прислонил затылок к подголовнику и, казалось, задремал.

– Вам не следовало со мной ехать, – тихо произнесла я и прибавила мысленно: «И самой мне не стоило ехать».

Я повела себя так, будто те десять лет – выброшенный на берег мусор, по которому можно легко пройти; будто обещания ничего не значат и память у людей коротка. Я разрывалась между желанием, чтобы этот визит уже закончился, и надеждой на то, что десяти лет все же будет достаточно.

Перед нам бежала двухполосная дорога, обрамленная высокими рядами сосен. То и дело мелькали пляжные городки Забытого Берега – Мексико-Бич, Сент-Джо-Бич, Порт-Сент-Джо – как узелки на асфальтовой ленте. Ароматы водорослей и сырой рыбы пробирались в машину, предупреждая меня, что я уже дома.

Изначально мой родной город с широкими улицами и площадями опирался на план Филадельфии, хотя на этом их сходство заканчивалось. Я всегда гордилась тем, что он сумел сохранить свою уникальную «южность», несмотря на скромное происхождение, разрушительные пожары, ураганы и войну.

– Мы приехали? – спросил Джеймс.

Теперь, когда я снизила скорость, его голос стал слышен.

Мне было понятно его замешательство. Мы еще даже не миновали единственный в городе светофор, и только появление «Бургер Кинг» и «Пигли Вигли» свидетельствовало о том, что мы приближаемся к цивилизации. Вскоре мы проехали угловой дворик с садовыми скульптурами, знакомый мне как свои пять пальцев.

– Приехали, – сообщила я, испытывая странную смесь гордости и беспокойства.

Я свернула налево, на Восьмую улицу, и заехала на поросший травой пятачок возле кладбища «Честнат». После минутного колебания выключила мотор и вынула ключи.

– Почему мы остановились?

Я смотрела сквозь железную ограду на старинные надгробия среди вековых деревьев, сделавшие это кладбище туристической достопримечательностью. Для меня же оно было местом, где похоронено большинство моих предков за последние две сотни лет. А в недавнем прошлом под один из высоких дубов, обступивших могильные плиты, положили в землю маленькую девочку по имени Лилианна Джой. На древнем кладбище давно не хоронили, и лишь для нас сделали исключение, потому что на нашем семейном участке было достаточно места для такого маленького гробика.

– Мне надо немного прийти в себя. Мне станет лучше, если у меня будет план.

Джеймс снял очки, и я увидела смешинку в его глазах.

– План того, как увидеться с семьей? Они у вас такие сложные?

Я ослабила мертвую хватку на руле и попыталась восстановить кровообращение в пальцах.

– Не то чтобы сложные… но непростые.

Он кивнул, словно все понял. Только ничего он не понимал. Просто не мог.

– Вы давно здесь не были?

Я откинулась на сиденье, прижимаясь спиной к кожаной обивке и концентрируясь на этом ощущении.

– Почти десять лет.

Джеймс замолчал, должно быть, вспомнил, что обещал не задавать вопросов.

– Должен ли я что-нибудь знать, прежде чем мы туда пойдем? Чтобы не ляпнуть ничего лишнего? – наконец спросил он.

– У нас на это нет времени, – со вздохом ответила я.

Я взглянула на свои часы – «Булова» 1953 года – и вычла пятнадцать минут, чтобы получить правильное время. Одна из тех дурацких игр, в которые я с собой играла, в данном случае – ради пунктуальности.

– Сейчас четыре, значит, вы уже можете заселиться в гостиницу. Я вас туда подброшу. А сама съезжу домой и попробую разбить лед… по крайней мере, предупрежу, что вы со мной и что им придется вести себя прилично.

Джеймс вопросительно приподнял брови.

– Вряд ли они станут кидаться вещами или палить из ружья, но обещаю – будет неловко. Мы с сестрой не ладим. А наша мать… Берди… она… – Я искала корректный термин, способный заменить слово «сумасшедшая», сразу же отбросив все эпитеты, которыми тетя Марлен награждала жену своего брата. – Она психически нездорова, – в итоге сказала я, решив, что такой неопределенности достаточно, чтобы Джеймс сам сделал выводы. – Она ни с кем не разговаривает, хотя мы вполне уверены, что слышит и понимает все, что происходит вокруг. Она просто решила ни

во что не вмешиваться. Зато она поет.

Джеймс помолчал, потом предложил:

– Если я пойду с вами, это частично сгладит неловкость. И я большой мальчик. Могу отразить даже пулю, если такая угроза возникнет.

Он проговорил это довольно легким тоном, хотя мне показалось, что он не шутил.

– Зачем вам это?

– Затем, что именно мой фарфор заставил вас сюда приехать.

– Верно, – проворчала я и вздохнула, готовая признать правду, мучившую меня с тех самых пор, как мы выехали из Нового Орлеана. – Но мне все равно нужно было когда-то вернуться. Вы просто ускорили неизбежное.

– Тогда позвольте пойти с вами. В гостиницу заеду позже.

Я нахмурилась.

– Почему вы так добры ко мне?

Джеймс вновь посерьезнел.

– Потому что я сам из большой семьи, которую научился ценить лишь тогда, когда столкнулся с ужасным. – Он мягко улыбнулся. – Разве дом – не то место, где тебя всегда должны принимать?

Уголки моих губ невольно приподнялись.

– Я слышала эту фразу. Вот сейчас, видимо, и узнаю, правдива ли она.

Я вставила ключ в замок зажигания.

– Только пообещайте одну вещь…

Лицо моего спутника выразило полное внимание.

– Обещайте, что не станете слушать того, что скажет обо мне моя сестра Мейси.

– Это все будет ложью?

Я повернула ключ.

– К сожалению, нет. Бо?льшая часть из этого – правда.

Глава 5

«Единственная цель жизни трутня – спариться с царицей. Удачливый трутень во время этого акта умрет, а неудачливого выкинут из улья, обрекая на голодную смерть».

    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Мейси

Сидя в кабинете старого дома, Мейси оторвала взгляд от тетрадок с ученическими работами и посмотрела в окно. Вид открытого «Кадиллака» Джорджии ее не удивил. Она часто видела его в детстве на том же самом месте в конце подъездной дорожки и часто представляла, как увидит его здесь, когда сестра наконец вернется домой.

Мейси задержала дыхание, прислушиваясь. Шум залива, казалось, усилился, точно и он тоже сдерживал дыхание, а теперь задышал полной грудью. За долгие годы отсутствия сестры Мейси казалось, что даже дом замер в ожидании. В любой комнате, в какую бы она ни зашла, она испытывала такое чувство, будто из нее только что вышли.

Мейси поднялась, аккуратно придвинула стул к столу, словно, замедлив свои движения, могла тем самым отдалить неизбежное.

Дедушка и Берди в гостиной слушали новости по телевизору: яркая блондинка с нереально белыми зубами что-то вещала о ценах на бензин и весенних каникулах. Взгляд Берди застыл на викторианской деревянной панели позади телевизора. Мейси часто гадала, что? видит мать, когда смотрит вот так в никуда, и лучше ли там, чем в реальности. Ни посещение бесчисленных врачей, ни полный ящик лекарств ничего не меняли. Мать просто решила устраниться от семьи, которая ее больше не интересовала.

– Джорджия приехала, – сообщила им Мейси, рассчитывая, что они пойдут встречать гостью, а она сбежит наверх.

На лице дедушки расцвела улыбка.

– Хорошая новость. – Он повернулся к Берди: – Джорджия приехала. Правда, хорошо?

Мать продолжала смотреть в стену. Дедушка выключил телевизор и поднялся из кресла, что заняло немного больше времени, чем пару месяцев назад.

– Я буду наверху, проверяю домашние работы, – сказала Мейси, уже выходя из комнаты.

Она почти дошла до деревянных фигурных перил – с двумя следами зубов после проигранного пари, которое они когда-то заключили с Джорджией, – как услышала по ту сторону входной двери мужской голос. Заинтригованная, Мейси остановилась и, когда была уже готова сбежать наверх, увидела размытый силуэт сестры за стеклом и поняла, что ее заметили. Она подождала, желая посмотреть, повернет ли Джорджия ручку сама, считает ли все еще этот дом своим.

Однако в дверь легонько постучали. Мейси глянула в сторону гостиной – дед пытался уговорить Берди покинуть кресло. Вздохнув, Мейси прошла к двери и открыла ее.

Первое, что она заметила, – Джорджия ничуть не изменилась. Все еще поразительно красивая. Все такая же маленькая и хрупкая, светлые волосы – прямые и блестящие, как и прежде, ни следа косметики вокруг темно-карих глаз – она им и не требовалась. Смешное цветастое платьице, в котором сестра выглядела еще меньше, придавало ей скромный и уязвимый вид – чего в Джорджии, и Мейси прекрасно это знала, не имелось и в помине. Эффект наверняка был продуманный.

– Привет, Джорджия. – Взгляд Мейси переместился за плечо сестры, на высокого мужчину с ярко-синими глазами. Она смотрела на него секундой дольше, чем необходимо, пытаясь понять, кто он такой. Совсем не тот типаж, который обычно нравился Джорджии. Мужчина был привлекателен, но не в том широкоплечем, длинноволосом мачо-стиле, который всегда бесил ее мать и манил сестру. Нет, Джорджия с ним не спала, в этом Мейси была уверена. Пока, по крайней мере. Видно по глазам сестры – по взгляду, лишенному смущения и самобичевания.

– Привет, Мейси, – произнесла Джорджия со странной ноткой ожидания. После неловкой паузы добавила: – Это Джеймс Гр

ф. – Она отступила в сторону, чтобы Мейси получше рассмотрела незнакомца. – Он и есть тот клиент, о котором я говорила по телефону.

Мейси усомнилась в ее истории, даже убедила себя, что Джорджия все придумала, чтобы привезти с собой некий буфер, кого-то, кто мог бы отражать удары. Однако быстро отбросила эту мысль. Джорджия была неуязвима к любым ударам – и к тем, что навлекала на других, и к тем, что направлены на нее. Она всегда уходила без единой царапины, как ни в чем не бывало, совсем не беспокоясь о побоище, которое оставалось за ее спиной.

Мейси кивнула гостю и собиралась посторониться, чтобы позволить им войти, но Джеймс протянул ей руку для рукопожатия.

– Очень приятно познакомиться. Джорджия говорила о вас много хорошего.

Мейси уловила острый взгляд, брошенный Джорджией на своего спутника, но сам он, кажется, ничего не заметил. Гость отступил назад, чтобы посмотреть на дом в стиле королевы Анны, с его белой окантовкой, шатровой крышей и круглой башней в левом углу со стороны залива. Они с Джорджией в детстве считали дом замком, а широкую гладь воды – своим личным владением. Дом стоял на Бей-авеню, на берегу залива, видного из каждого окна, выходящего на задний двор; к переднему крыльцу вела подъездная дорожка, посыпанная измельченными устричными ракушками.

– Ваш дом напоминает мне бабушкин дом на Лонг-Айленде. Настоящий архитектурный шедевр. – Джеймс широко улыбнулся.

– Спасибо, – медленно проговорила Мейси, слегка потеплев. – Так вы из Нью-Йорка?

– Да, родился там и вырос. Ваш городок очень красив.

Мейси глянула на сестру, ожидая, что Джорджия все же посвятит ее в истинную причину его приезда. Однако, как и ожидалось, та смотрела мимо нее.

– Джорджия! – Дедушка вышел из гостиной. Берди жалась к его руке, ее длинные красные ногти вцепились в его загорелую кожу. – Добро пожаловать домой.

Мейси сделала вид, что не заметила, как увлажнились глаза дедушки, когда он обнял Джорджию, или как Берди неотрывно смотрит на свою старшую дочь, словно на принцессу с тиарой на голове. Она уже хотела извиниться и уйти наверх, когда из своей комнаты вылетела Бекки и сбежала вниз по лестнице.

И резко остановилась.

– Ты – тетя Джорджия?

Джорджия посмотрела на девочку, и, казалось, они обе уставились на собственные отражения: одинаково маленькие и хрупкие, с одинаковыми решительными подбородками, и взгляд у обеих одинаково внимательный.

Дедушка выпустил Джорджию из объятий.

– Дорогая, это твоя племянница, Бекки. Когда ты видела ее в последний раз, она была совсем крошкой.

Джорджия шагнула к девочке.

– Здравствуй, Бекки.

Бекки бросилась в ее объятия.

– Я так тебе рада! Мама говорила, что скорее снег пойдет в аду, чем ты снова покажешься в Апалаче.

Джеймс кашлянул в кулак, а дедушка нахмурился и заметил:

– Следите за своим языком, юная леди.

Руки Джорджии дрожали, как крылышки испуганной бабочки, когда она обнимала девочку.

– Рада тебя видеть, – проговорила она сдавленно. – Сколько прошло времени…

Бекки заглянула в лицо своей тети. Их глаза оказались практически на одном уровне.

– Мы почти одного роста.

– Да, я заметила. – Голос Джорджии дрогнул.

Мейси схватила Бекки за руку и потянула ее прочь, мысленно оправдывая себя тем, что в наказание за недопустимые слова дочь должна отправиться в свою комнату.

– Ну хватит. Иди наверх и закончи домашнее задание. Я позову тебя ужинать.

Бекки сопротивлялась.

– А тетя Джорджия останется на ужин?

– Нет… – начала было Мейси.

– Пожалуй, останусь, – прервала ее Джорджия и смущенно взглянула на Джеймса. – Если еды хватит еще на двоих.

– Разумеется, хватит, – сказал дедушка, протягивая Джеймсу руку для приветствия. – Нед Бладворт.

– Рад познакомиться, сэр. Джеймс Граф. Клиент Джорджии, и, боюсь, помешал семейному воссоединению.

– Не помешал, – почти хором воскликнули Джорджия и Мейси, одновременно чувствуя благодарность за его присутствие.

Мейси, бросив гневный взгляд на сестру, развернулась к гостю.

– Вы не помешали, мистер Граф. У нас сегодня лазанья, так что всем хватит. Мы будем рады, если вы останетесь.

Она включила и Джорджию в это «мы», зная, что и сестра, и она сама – обе рады спасительному буферу в лице гостя за обеденным столом.

Берди шагнула вперед, и на какой-то миг Мейси подумала, что мать всего лишь желает получше рассмотреть нового человека. Однако Берди откинула длинные волосы и пригладила желтое платье, как бы подчеркивая свою все еще изящную фигуру. В глазах Джорджии промелькнуло что-то вроде раздражения. Это у них с Мейси общее: возмущение поведением матери перед симпатичным мужчиной.

– Привет, Берди, – сказала Джорджия, не двигаясь, не пытаясь обнять или поцеловать ее в щеку, но Берди этого, видимо, и не ждала. – Рада тебя видеть.

Взгляд Берди скользнул по дочери, немного задержался на ее высоких скулах и красиво очерченных бровях, так похожих на ее собственные. И на скулы и брови Бекки. Затем, словно дитя, разом охладевшее к новой игрушке, мать вн

вь посмотрела на Джеймса, который добросовестно пытался не замечать ее оценивающего взгляда.

– Джеймс Граф, это наша мать, Сюзанна Бладворт-Чамберс-Харроу. Но все зовут ее Берди.

Джорджия, надо полагать, рассказала ему про мать заранее, потому что он не стал протягивать руки.

– Рад с вами познакомиться, Берди. У вас очень красивый дом.

Взгляд Берди скользнул куда-то в пустоту за плечом Джеймса. Не проронив ни слова, она развернулась и направилась к лестнице, напоследок еще раз глянув на него через плечо. Мать тихо запела, и лишь когда мелодия стихла, Мейси поняла – это песня «Попробуй вспомнить» из мюзикла «Фантастикс». Любимая песня Берди. Мейси как-то поискала о ней сведения и узнала, что «Фантастикс» – самый продолжительный мюзикл в мире. Впрочем, это никак не объясняло, почему их мать такая. Больше Мейси ничего не пыталась искать.

– Что вы знаете о пчелах, Джеймс? – спросил дедушка с серьезным видом.

Пчеловодство не являлось для него коммерческим предприятием, однако оно было больше, чем просто хобби. Дедушка всем так говорил. Мейси еще ребенком усвоила, что пчелы для него – способ понять жизнь и все ее сложности. «Нет таких проблем, которые нельзя решить, хорошо присмотревшись к повадкам пчел». Он так часто это повторял, что некоторое время Мейси и вправду в это верила. Пока жизнь не превратилась в такой хаос, что жужжащие насекомые уже не могли ее объяснить.

Джеймс искренне улыбнулся.

– Не слишком много, сэр. Но всегда готов учиться.

Джорджия посмотрела на него с тревогой, но Джеймс лишь усмехнулся ей в ответ.

Дедушка положил руку ему на плечо.

– Может оказаться, что вы прирожденный пчеловод. Миру нужно как можно больше пчеловодов, потому что пчелы вымирают. Вы знаете, что сказал Эйнштейн? Что если пчелы исчезнут с лица земли, человечеству останется жить всего четыре года.

– Нет, сэр. Никогда об этом не слышал. – Покосившись на Джорджию, Джеймс позволил старику увести себя на задний двор.

Мейси и Джорджия остались наедине. Между ними будто клубился рой невысказанных слов.

– Она красивая, – тихо произнесла Джорджия.

Мейси выпрямилась, пытаясь обуздать гнев, который всегда бурлил слишком близко к поверхности.

– Бекки умная девочка, любит математику и играет в школьной баскетбольной команде. Между нами не приняты похвалы за красоту. Ты больше чем кто-либо должна понимать, почему.

Джорджия хотела что-то сказать, но промолчала, будто репетировала встречу и уже знала, что нужно делать, чтобы все шло правильно.

– Позволь, я помогу тебе с ужином. Может, салат порезать?

– Мне не нужна твоя помощь, Джорджия. Давно уже не нужна, и, думаю, в обозримом будущем не понадобится. – Мейси повернулась к кухне, желая уйти от сестры как можно дальше.

– Я накрою на стол, – сказала Джорджия.

Эту обязанность они всегда выполняли по очереди: одна готовит, другая накрывает. Бабушка умерла, когда они с Джорджией были подростками, и сперва о них заботился дед. Но постепенно они стали брать на себя все домашние дела. Никому и в голову не приходило ждать помощи от Берди, потому что бабушка слишком опекала ее, дрожала над ней до такой степени, что сделала беспомощной. И с бабушкиной смертью не изменилось ровным счетом ничего. Мейси и Джорджия продолжали храбро поддерживать иллюзию, будто Берди – нежная бабочка, пока не достигли того возраста, когда реальность накрывает тебя с головой, как приливная волна, смывая в пучину мечты и возможности. Мейси приняла обстоятельства и смирилась, а вот Джорджия – нет. Если бы Мейси пришлось назвать точный момент, когда они с сестрой начали отдаляться друг от друга, она сказала бы, не раздумывая: это случилось, как только их глаза открылись достаточно широко, чтобы увидеть мать такой, какая она есть на самом деле.

В столовой что-то разбилось, и Мейси прибежала туда из кухни. Джорджия присела рядом с осколками белого фарфора.

– Прости, – проговорила она, поднимаясь. – Хотела достать тарелку со дна стопки, думала, смогу вытащить, не разбив. Не волнуйся – она не ценная. Дешевая японская марка. Но я все равно возмещу.

– Зачем тебе понадобилось доставать фарфор из задней части буфета? – Мейси подошла ближе и узнала разбитую тарелку. – Она из моего свадебного сервиза.

Джорджия явно испытывала неловкость – выражение, которое Мейси редко, или почти никогда, не видела на лице сестры.

– Прости. Я кое-что искала. Увидела край и захотела посмотреть тарелку целиком.

Мейси резко ушла в кухню, вернулась с метлой и принялась сметать осколки.

– Говорила же тебе… Я искала твою дурацкую чашку везде. Нет ее здесь.

Джорджия схватилась за ручку метлы, и после непродолжительной борьбы Мейси пришлось ее выпустить.

– Знаю. Просто похожий рисунок. Я ошиблась.

Джорджия смела осколки в кучку. Каждое ее движение было точным и выверенным. Надо хорошо знать Джорджию, чтобы увидеть эту сторону ее личности, сторону, которую она всегда скрывала, демонстрируя миру личину беспечной и необузданной девчонки. Мейси никогда не знала, какая из с

орон настоящая. По крайней мере, до Лилианны.

– Не нужно было тебе возвращаться. – Голос Мейси охрип на последнем слове.

Джорджия прислонила ручку метлы к стене, под точным углом – так, чтобы не упала.

– Прошло много времени, Мейси.

– Недостаточно.

Джорджия поморщилась, но Мейси это не остановило.

– И ты обещала.

– Я сказала тебе… я уже не тот человек, каким была, когда давала то обещание. И мой приезд – не каприз. Теперь я вижу, что это большая ошибка, и уеду, как только смогу. – Джорджия глубоко вздохнула. – Я вот подумала – даже если здесь нет той чашки, бабушка ведь могла купить другие предметы с таким же рисунком. Он весьма редкий, и если я найду еще один такой же предмет, значит, его изготовили не на заказ, а это повлияет на его оценку. Но я не могу быть уверена до тех пор, пока не подержу его в руках и не увижу клеймо на дне.

– Я возьму на работе отгул, чтобы обшарить вместе с тобой каждый уголок и найти то, что ты ищешь. Все, что угодно, лишь бы заставить тебя уехать завтра же утром.

Челюсти Мейси заболели от усилий, с которыми она сдерживала рвущиеся с языка злые слова.

Джорджия грустно посмотрела на сестру.

– Не говори глупостей. Я сама постараюсь сделать все как можно быстрее и сразу уеду. Не думай, что мне так уж приятно здесь находиться.

– Да не будь ты такой эгоисткой! Есть люди, которых ты можешь больно задеть. Ты когда-нибудь думала о ком-то, кроме себя?

Плечи Джорджии опустились.

– Я приехала не для того, чтобы кого-то задеть.

Мейси отвернулась от нее и зашагала к кухне, по пути ударив кулаком по массивной дверной раме из красного дерева. Ручка метлы с тихим шорохом скользнула по стене, стукнулась о спинку стула и упала на деревянный пол. Мейси остановилась.

– Зачем тебе понадобилось приезжать и все портить?

Она чувствовала, как за ее спиной Джорджия пожала плечами.

– Потому что это всегда удавалось мне лучше всего.

Мейси вышла из комнаты, размышляя о том, где еще можно поискать чашку, надеясь, что она наконец-то найдется и Джорджия вернется в Новый Орлеан, не успев больше ничего разбить на такие мелкие кусочки, что склеить их будет невозможно.

Глава 6

«Разговор с пчелами – старый английский обычай извещать пчел о важных событиях в жизни пасечника. Если пчелам сообщают о чьей-то смерти, ульи драпируются черной тканью. Считается, что если этого не сделать, придет наказание: пчелы могут покинуть улей, перестать производить мед или умереть».

    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Джорджия

Атмосфера за ужином была напряженной, и я чувствовала себя ужасно неловко, точно заявилась на свадебный прием в купальнике и резиновых шлепанцах. Дедушка говорил про затяжные дожди, которые могут повлиять на урожай его драгоценного ниссового меда, а Джеймс задавал уместные вопросы об учениках Мейси и баскетбольных успехах Бекки. Бекки была молчалива, отвечала лишь «да» и «нет», и я подумала, уж не велела ли ей мать держать язык за зубами, дабы не сболтнула чего-нибудь, что могло бы вызвать ссору. Так что мы успешно игнорировали «розового слона в комнате», накрепко заперев его в сундуке десятилетнего отсутствия.

Мейси указала Бекки место за столом на противоположном конце, но Бекки как бы невзначай передвинула свой стакан с молоком ко мне поближе. Мне нравилось чувствовать ее рядом, вдыхать аромат ее мыла и шампуня, видеть облупившийся лак на ее ногтях и мелкие непослушные пряди светлых волос, выбившиеся из хвостика. Я чувствовала, что Мейси следит за нами, словно боится, что я наклонюсь к Бекки и прошепчу ей на ушко страшный секрет. Разумеется, я этого не сделаю. Единственное, что мне хотелось бы ей сказать: «Я скучаю по тебе».

Мейси порезала на маленькие кусочки еду для Берди, как, вероятно, делала раньше для Бекки и как бабушка всегда делала для своей дочери. Наша мать вполне способна держать в руках нож и вилку, но иногда лучшим способом обращения с ней был путь меньшего сопротивления, что, как правило, означало – делать за нее все. Берди ела по чуть-чуть, делала деликатные глоточки из стакана с водой, и ее взгляд приобретал осмысленность лишь тогда, когда устремлялся на Джеймса.

Едва ужин закончился, Мейси и я как по команде поднялись и начали убирать со стола. Каждая из нас отчаянно желала, чтобы этот вечер поскорее закончился. Сестра отмахнулась от моего предложения помыть посуду, а я так же поспешно отклонила дедушкино предложение посидеть с десертом и кофе на веранде. Сослалась на усталость после долгой поездки и пообещала вернуться завтра, чтобы начать поиски. Мейси отправила Бекки наверх, напомнив о задании по математике. Прежде чем уйти, Бекки крепко обняла меня и заставила дать обещание, что завтра мы увидимся.

– У м-меня урок т-тенниса. Ты м-можешь прий-ти п-посмотреть, как я играю. П-папа говорит, я д-делаю успехи.

До этого я не слышала, чтобы она заикалась, и я вопросительно взглянула на Мейси.

– У Бекки бывают трудности с речью, когда она взволнована или расстроена, – спокойно пояснила она.

И посмотрела на меня с осуждением, как будто я виновата в той нервной обстановке за столом, которую почувствовала ее дочь.

– Я бы с удовольствием, Бекки. Но мне надо срочно сделать одно дело и вернуться в Новый Орлеан как можно скорее. Но я обещаю, что повидаюсь с тобой перед отъездом.

Бекки выглядела такой разочарованной, что я поцеловала ее в лобик и немедленно пожалела об этом – вспомнила, когда я видела ее последний раз и так же прижимала губы к ее нежной коже. Я резко отвернулась и поспешила к двери.

Дедушка вышел за нами на крыльцо попрощаться. Мерцание газовых фонарей на улице бросало дрожащие тени на его лицо.

– Мне жаль, что мы не смогли найти то, что тебе было нужно. Но я рад, что ты приехала.

Он говорил очень тихо, и на миг мне показалось, что я слышу в его голосе что-то похожее на отчаяние.

Я коснулась его руки.

– Я тоже. По крайней мере, пробуду здесь еще один день. Хочу заново везде поискать, просто чтобы убедиться, что вы с Мейси ничего не пропустили, а еще посмотрю, не найдется ли другая посуда с таким же рисунком. Трудно поверить, что у нас была только одна такая суповая чашка.

– Суповая чашка с пчелами. Я уверен, что никогда ее раньше не видел, – сказал дедушка, с шершавым звуком поглаживая небритый подбородок.

Он повернулся к Джеймсу:

– Где ваша бабушка нашла этот фарфор?

– Мы знаем только то, что он достался ей от матери. Сервиз стоял у бабушки в посудном шкафу с тех пор, как я себя помню.

– Я нашла чашку в гардеробной Берди, но Мейси утверждает, что ее там больше нет. Даже представить не могу, как она там вообще оказалась. Берди почему-то хотела, чтобы я сохранила находку в тайне. Думаю, теперь бессмысленно ее об этом спрашивать.

Мне показалось, что дедушкины глаза странно блеснули, впрочем, то мог быть просто отсвет фонаря.

Он улыбнулся.

– Наша Берди… всегда такая драматичная. Могу поспорить, это был реквизит, прихваченный на память после одного из ее спектаклей.

Дедушка отступил в тень, и его лицо вновь стало спокойным.

– Возможно, – согласилась я. – Приеду завтра попозже, когда Мейси будет на работе. Часам к десяти.

Он обнял меня удивительно крепко, прижав щекой к старой фланелевой рубашке, и впервые с момента возвращения я задумалась, когда же в последний раз у меня был тесный человеческий контакт. Теплое объятие. Поцелуй. Это напомнило мне, что я оставила в прошлом не только плохое, но и много хорошего.

– Я всегда знал, что ты вернешься, Джорджия.

– Как пчела, – пробормотала я в его рубашку. – Как бы далеко она ни улетала, всегда находит обратный путь в свой улей.

Дедушка прижал меня к себе еще крепче.

– То же самое говорят об истине, верно? Она всегда находит дорогу домой.

Я отстранилась, осознавая, что Джеймс слушает.

– Я приехала не для того, чтобы копаться в прошлом.

Дедушка вгляделся в мое лицо удивленно, словно увидел меня впервые.

– Именно для того, – мягко сказал он. Его глаза изучали мое лицо, словно он пытался что-то вспомнить, а потом его взгляд прояснился, и он улыбнулся.

Я напомнила себе, что деду девяносто четыре и что секундное замешательство в его возрасте не так уж необычно.

– Увидимся завтра утром, – сказала я, целуя его в щеку.

Джеймс пожал ему руку, мы попрощались и пошли по дорожке к машине. Пару секунд мы сидели в тишине, мои фары освещали разросшиеся кусты багрянника, которые обрамляли нашу подъездную дорожку.

– Не жалеете, что приехали? – спросила я.

– Нет, – без колебаний ответил Джеймс. – Я получил удовольствие от встречи со всеми, особенно с вашим дедушкой и пчелами. Все были ко мне добры, хотя и чувствовалась некоторая… напряженность.

– Напряженность? Можно и так назвать. Иногда я думаю, что Берди – единственная, кто сделал правильный выбор, уйдя в себя, подальше от неприятной реальности. Может, мне тоже стоит попробовать? Только сперва придется найти того, кто будет резать мне еду. Мейси вряд ли вызовется добровольцем.

– Как давно ваша сестра заботится о Берди?

Я смотрела вперед, на рой мелких насекомых, которые плясали в двух круглых лучах света от фар.

– С тех пор, как я уехала.

– Значит, ваш отец совершенно не беспокоится о ней? – Джеймс вскинул руку, как бы останавливая сам себя. – Простите. Лезу не в свое дело.

– Лезете. Но после того, как вам пришлось пережить ужин, полагаю, вы заслужили некоторое разъяснение. Мой отец умер, когда я была маленькой.

– Вашей матери, наверное, пришлось трудно? Потерять мужа такой молодой…

Я невесело рассмеялась.

– Не совсем. Он выжил во Вьетнаме, но не пережил потерю Берди, когда она с ним развелась. Он застрелился на следующий день после того, как она вышла замуж за отца Мейси.

Короткая пауза.

– Простите.

– Нет, вы меня простите. Не следовало вам это говорить. Просто… – Я пожала плечами. – Мне показалось, вам можно. Вы как незнакомец в самолете. Не знаете здесь никого, следовательно, не перейдете на чью-то сторону.

– Я знаю вас.

– Нет, не знаете. И, надеюсь, не узнаете, пока мы не уе

ем отсюда и вы благополучно не вернетесь в Нью-Йорк.

Джеймс вытянул ремень безопасности и пристегнулся.

– Послушайте, я вам навязал себя в эту поездку, так что если захотите выговориться, помните: я хороший слушатель. Можете рассказать мне все. Как незнакомцу в самолете.

– Осторожнее с желаниями, – заметила я, трогаясь с места. – Как бы не пожалеть.

Я поехала на Уотер-стрит, к гостинице «Консулейт Сьютс», где Джеймс забронировал номер. Достав свою сумку из багажника, он остановился у моей двери.

– У вас нет мобильника. Как мне с вами связаться?

– Я буду у моей тети Марлен. Здесь все знают ее номер. Она держит бизнес в «Двух Милях» – районе в двух милях от центра Апалачиколы. Не слишком креативное название, но место удобное. Мы проезжали ее дом на пути в город. Всем известно, где живет Марлен, потому что ее двор заставлен образцами ее продукции.

Джеймс вопросительно приподнял бровь.

– Что за бизнес?

– Садовая скульптура. Гномы, божки, морские чудовища. Заведение называется «Волшебный мрамор Марлен».

– Наверное, я многое потеряю, остановившись здесь, а не у вашей тети.

– Остановиться у тети Марлен – не то отвлечение, которого вы ищете.

Лицо Джеймса посерьезнело.

– Можно я задам вопрос?

– Задавайте, только не обещаю, что отвечу.

– Договорились. – Он помолчал, подбирая слова. – Ваш отец действительно покончил с собой из-за того, что ваша мать от него ушла?

Я не желала отвечать и даже думала, что так и оставлю его без ответа. Но что-то в глазах Джеймса, в интонации его голоса наводило на мысль, что он пытается связать это с какими-то событиями собственной жизни.

Я сделала долгий вдох, набрав в легкие воздух, полный ароматов соли и весенних цветов, и вспомнила тот вечер, когда дедушка вошел в мою комнату, взял меня за руку и сказал, что мой папа отправился на небеса… Хотя, судя по подслушанным позже сплетням, мы вряд ли его там встретим.

– Он не оставил записки. Но тетя Марлен говорила, он сделал это потому, что любил маму, как огонь любит сухое дерево. У них не получалось жить вместе, но и друг без друга они не могли. К тому времени они уже были в разводе, но, наверное, отец считал, что пока Берди не замужем, она все еще принадлежит ему.

Я откинулась на спинку сиденья и посмотрела в ясное ночное небо. Звезды ярко сияли – казалось, их можно рукой коснуться, если дотянешься.

– Что самое печальное, мама никогда не переставала его любить, как ни старалась забыть о нем. Наверное, правду говорят…

– Что говорят?

– Что сердцу не прикажешь.

Некоторое время Джеймс пристально смотрел на меня.

– Мою жену застрелили при уличном ограблении. Случайно. Ночью на углу случайной улицы.

Услышав боль в его голосе, я поморщилась и тут же пожалела, что это сделала.

– Зачем вы мне это говорите?

Джеймс пожал плечами:

– Не знаю. Мне показалось, я должен был вам рассказать. Может, из-за того, что смерть вашего отца оказалась такой же неожиданной, как и смерть моей жены… Как самоубийство без записки. Такое трудно осмыслить.

Я смотрела в его лицо и чувствовала – он хочет сказать что-то еще, однако не торопила. Наверное, не хотела знать о его жизни ничего, кроме происхождения фарфора его бабушки. Я хорошо усвоила, что жизнь вообще хаотична и запутанна, и намеревалась упростить свою настолько, насколько возможно.

На миг я отвернулась.

– Я заеду за вами завтра утром без десяти десять. Поедем к дому дедушки, и я спрошу Берди, не помнит ли она ту суповую чашку. Вряд ли я получу ответ, так что будьте готовы рыться в шкафах и даже на чердаке. И если не найдем, проведем остаток дня, просматривая каталоги лиможского фарфора. Возьмите с собой ноутбук. Иногда, просматривая старую рекламу лиможского фарфора, можно натк-нуться на путеводную нить.

– План ясен. – Джеймс держал руку на над опущенным стеклом дверцы, не давая мне отъехать. – Мне понравилось то, что вы сказали: сердцу не прикажешь. Многое объясняет.

Он отошел, ничего больше не говоря, и с печальной улыбкой помахал мне рукой. Секунду я смотрела на него в зеркало заднего вида, гадая, что он имел в виду, и сердясь на себя за то, что меня это взволновало.

* * *

Мою машину как будто и не требовалось направлять к дому тети Марлен. Хотя я выросла у деда – кроме того краткого периода, когда Берди была замужем за отцом Мейси и мы жили у него, – я провела бо?льшую часть времени в доме сестры моего отца. Она не вышла замуж и называла своей семьей коллекцию скульптур да свору дворовых собак, что вечно ходили за ней по пятам. Ни те ни другие не просили ее ни о чем и никогда не огрызались – два преимущества в сравнении с замужней жизнью, и она не собиралась их ни на что менять. Разве что только если бы ей встретился мужчина, похожий на Пэта Сейджака. Тетя обожала «Колесо фортуны» и обычно называла ответ гораздо раньше, чем игроки.

Дочь и сестра собирателей устриц, Марлен была худа, как хлыст, но достаточно сильна, чтобы помогать взрослым выбирать сети или стоять часами, вскрывая створки устриц – че

она и занималась все старшие классы и лет до двадцати, пока не скопила достаточно денег и не открыла собственный бизнес. После долгих лет, проведенных под солнцем Флориды, кожа ее так сморщилась и задубела, что, как говорила Берди, ею можно было обивать мебель. Или починить проколотую шину. Несмотря на то что они были связаны друг с другом благодаря отцу, подругами мать и Марлен так и не стали. Впрочем, Берди, кажется, ничуть не волновало, что я больше тянулась к тете.

Гирлянды мелких лампочек, обернутых вокруг деревьев и стратегически расставленных столбов, освещали посыпанные ракушечником тропинки и вдоль них – бетонных херувимов, греческих богов и богинь, гномов и прочих мифических существ. Самым примечательным из них было Лох-Несское чудовище. Несмотря на то что Марлен покрасила скульптуру в фиолетовый цвет и годами устанавливала ее в центр первого плана, Несси так и не обрела хозяина. Испытывая к ней жалость, Марлен перенесла ее ближе к дому и поставила среди остальных отвергнутых статуэток в садике у крыльца. Помню, девочкой я взбиралась ей на спину. У меня до сих пор остались от этого шрамы на коленках.

Дом представлял собой совершенно хаотичную структуру. Его фундамент и основное здание возвели, вероятно, около двадцатых годов прошлого века, но потом десятилетиями добавляли различные пристройки, нисколько не беспокоясь ни о форме, ни о дизайне, и красили всегда в один и тот же розовый цвет, похожий на микстуру от тошноты.

Над передним крыльцом мигала голая лампочка. Когда я припарковала машину на дорожке, Марлен вышла из дома в компании четырех тявкающих псов разных размеров и неопределенных пород. У меня на глаза навернулись слезы, когда я увидела ее в своей обычной униформе – футболка, джинсы и шлепки.

– Это ты, малышка? – Хотя тетя бросила курить лет двадцать назад, голос у нее по-прежнему был хриплый, что, вкупе с отчетливым южным акцентом, всегда ее выдавало.

– Я, тетя Марлен.

Схватив из багажника сумку, я побежала в ее раскрытые объятия. Марлен была мне матерью гораздо больше, чем женщина, которая меня родила. Собаки, увидев, что я не собираюсь на них нападать, перестали тявкать и принялись с интересом обнюхивать мои ноги. Одна из них так осмелела, что прогулялась до моей машины и пописала на колесо.

Марлен потащила меня в дом – собаки преданно следовали за ней по пятам – и привела в маленькую кухню с тем же линолеумом на полу и зеленой пластиковой столешницей, которые я так хорошо помнила. Собаки улеглись на полу под столом, высунув языки.

– Дай-ка посмотрю на тебя.

Тетя отошла от меня на расстояние вытянутой руки, и пару секунд мы разглядывали друг друга. Она по-прежнему красила длинные вьющиеся волосы в черный цвет, наносила на веки голубые тени и приклеивала искусственные ресницы, которые, как я оценила в юности, хорошо смотрелись только на ней.

– Ты выглядишь еще более усталой, чем в последний раз, когда я тебя видела. – Марлен приезжала в Новый Орлеан с компанией подружек на каждый Марди Гра[8 - Марди Гра (фр. Mardi gras, буквально – «жирный вторник») – вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала. Праздник, который знаменует собой окончание семи «жирных дней» (аналог Всеядной недели). Жирный вторник подразумевает собой последнюю ночь до начала поста.] и пересказывала мне все домашние новости, включая те, которые дедушка утаивал в наших телефонных разговорах. – А эти фиолетовые круги под глазами похожи на кольца Сатурна. Опять проблемы со сном?

– Не больше обычного. – Я улыбнулась. – Дедушка уже позвонил тебе?

Тетя выдвинула зеленый пластиковый стул, поролоновая набивка которого удерживалась полосками скотча, и жестом предложила мне сесть.

– Да, звонил, только я и без него знала. Полгорода позвонило мне сообщить, что ты вернулась.

Я закатила глаза.

– Отлично. От их радаров не укроешься.

– Дорогая, это же Апалач! Здесь не спрячешься, сама знаешь. И потом, разве ты не хочешь повидаться с друзьями?

Я быстро помотала головой.

– Нет, большинство моих друзей разъехались. Остались в основном те, с кем я не рвусь общаться. Кроме того, это деловая поездка.

Марлен потянулась к желтому холодильнику, отломанную ручку которого заменили веревка и клейкая лента, и достала стеклянный кувшин холодного чая. Не спрашивая, она наполнила для меня высокий стакан и затем еще один для себя и поставила оба на стол.

– Деловая, значит. Тогда кто тот симпатичный джентльмен в дорогих ботинках?

Я отпила чай и посмотрела на нее, понимая, что бессмысленно спрашивать, откуда информация. Тетя знала все про всех, она даже обо мне все новости узнавала прежде меня. Например, о моем исключении из школы за то, что я вмазала кулаком в нос Дэйлу Кремеру, когда тот довел до слез мою сестренку, выкрикивая грубости о ее «чокнутой мамаше». И мне только потом пришло в голову, что у нас одна и та же чокнутая мамаша. В тот же момент меня занимал только несчастный вид сестры в углу детской площадки и Дэйл, выкрикивающий ей

слова, которых она даже не понимала.

– Клиент фирмы. Мы ищем фарфор с одним узором.

– Обалдеть, как интересно. – Марлен заговорщически подмигнула мне, поскольку понимала, что значит иметь страсть, которую другие не разделяют. – Не хочет ли он, случайно, прикупить на память о поездке садовую скульптурку?

– Уверена, он был бы в восторге от твоих скульптур, только он живет в Нью-Йорке и вряд ли имеет сад.

– Жаль. – Тетя улыбнулась и снова подмигнула, и я невольно улыбнулась в ответ.

– Я постелила тебе свежие простыни и положила в ванной чистые полотенца. Ты ведь знаешь, я всегда тебе рада, и ты можешь оставаться у меня сколько захочешь.

– Мне понадобится не более пары дней, чтобы либо найти фарфор, либо распрощаться с этой идеей.

– Я другое имею в виду. – Марлен потянулась через стол и положила шершавую ладонь на мою руку. – Может, пора остановить старые сплетни? Люди вокруг болтают, что ты сбежала, оставив больную мать и старика-деда на Мейси.

– Это неправда, тетя Марлен. Ты же знаешь.

– Я-то знаю. И Мейси знает. Но вам, девочкам, пора повзрослеть. Смотреть на вещи шире. Понять, что прошлое нельзя изменить, но можно принять. – Марлен откинулась на спинку стула. – Вы обе достаточно взрослые, чтобы двигаться дальше.

Я вспомнила дедушкину фразу на мои слова о том, что я здесь не для того, чтобы копаться в прошлом, – «Именно для того», сказал он. Я опустила глаза.

– Я уехала потому, что я не была хорошим человеком, тетя Марлен. И все это знали. Уехать оказалось легче, чем остаться, и я всегда умела выбирать самые простые пути.

Тетя снова похлопала меня по руке.

– Я знаю, от чего ты отказалась, детка. И что оставила в прошлом. Это непросто. Но Мейси – твоя сестра, и вы когда-то были неразлучны. Как я и Джордж. Такую связь невозможно разрушить – даже если порой ей требуется немножко клея.

Я встала, будто отклеилась от винилового сиденья, и поставила оба наших пустых стакана в раковину, обещая себе, что помою их утром. У тети Марлен отсутствовала посудомоечная машина, как и намерение ее купить, она считала кухонную технику символом растущей лени американцев.

– Я устала. Пойду лягу.

Марлен тоже встала и неожиданно обхватила мою голову ладонями.

– Ты так похожа на свою мать… и неважно, что ты об этом думаешь. Она, конечно, красотка. Но на этом ваше сходство заканчивается. Ты потратила столько лет, стараясь стать другой, а надо было просто оставаться самой собой.

Я отстранилась, сердитая и смущенная.

– Я говорила тебе – я нехороший человек и не заслуживаю прощения от Мейси.

– Ох, детка, как же ты ошибаешься. Ты – самый лучший человек. Ты достаточно умна и понимаешь, когда надо проявить гибкость, чтобы не сломаться. Твоей маме не хватало ума, чтобы это сообразить.

– Я иду спать, – повторила я, отворачиваясь.

– Спокойной ночи, дорогая. Ложись спать и не давай клопам себя кусать.

Я невольно рассмеялась, вспомнив эту детскую присказку.

– Постараюсь, – проговорила я, – спокойной ночи.

Я села на узкую кровать в маленькой комнате, глядя в окно на то, как лунные лучи ползут между статуями, делая землю похожей на серебряное море, из которого торчит неуклюжая тень Несси, бдительно охраняющей нас. Я сидела так очень долго, обдумывая слова тети Марлен и гадая, как сильно человек способен прогнуться, не сломав себя пополам.

Глава 7

«Когда в улей залетает оса, пчелы, зная, что осы гибнут при температуре 116 градусов по Фаренгейту, собираются вокруг незваного гостя и машут крылышками, чтобы поднять температуру до 117. Это самый храбрый акт выживания, поскольку сами пчелы гибнут при температуре 118 градусов».

    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Мейси

Мейси с нетерпением наблюдала, как Берди водит наманикюренными пальчиками над аккуратно составленным рядком тюбиков с губной помадой в ящике ее туалетного столика, задерживаясь иногда над одним из них, затем двигаясь дальше. Обычно она не была так разборчива, и это наверняка связано с приездом Джорджии и ее клиента Джеймса.

Если она так будет возиться, Мейси опоздает на работу, а Бекки – на первый урок. Всегда одно и то же. Мейси не переставала удивляться тому, как Берди подчиняет себе окружающих, не произнеся ни слова.

Она плотно скрестила руки на груди, удерживаясь от желания схватить первую попавшуюся помаду и силой намазать матери губы. Мейси пользовалась одним и тем же оттенком многие годы, задумываясь время от времени, зачем вообще это делает. Привычка, скорее всего. Перенятая у Берди и Джорджии. Она рано стала пользоваться косметикой, в глупой попытке походить на мать и сестру. И все равно Мейси чувствовала себя другой – слишком высокая, слишком темноволосая, со слишком большим размером обуви. Как устрица среди голубей.

А потом возник Лайл, и она впервые ощутила себя красивой. Но даже это было временно.

Мейси отвернулась от Берди и стала смотреть в широкое круглое окно башни – на залив позади дома, дедушкину пасеку сбоку и дорожку к широкому переднему двору, выходяще

у на Бэй-авеню.

Комната Берди расположена в башне, она самая большая в доме, и в детстве Мейси и Джорджии она казалась волшебной. Они играли здесь в Рапунцель и другие сказки, причем Мейси всегда изображала принца, потому что была намного выше Джорджии, хоть и на четыре года младше.

В детстве здесь заключался весь ее мир, и, в отличие от матери и сестры, Мейси вполне была готова провести в этой башне всю жизнь. В ней она и осталась, в точности как хотела. Правда, сейчас ей хотелось только одного – завизжать.

Она заметила среди ульев дедушку, сидящего в шезлонге к ней спиной. Он делал так иногда, чтобы обдумать какую-нибудь проблему. «Чтобы распутать жизненные узелки» – так он говорил. По его словам, в гудении пчел, в строгом распорядке их работы, в траектории полета их маленьких полосатых тел, кажущейся хаотичной, в безустанном махании крылышек содержатся ответы на трудные жизненные вопросы. Джорджия тоже в это верила. Но для Мейси пчелы были просто надоедливыми насекомыми, как комары или тараканы, с опасными жалами на конце туловища. Слишком уж много раз ее жалили, чтобы она могла увидеть в пчелах что-то хорошее.

Грохот привлек ее внимание, и она обернулась к туалетному столику. Недовольная, что на нее не смотрят, Берди достала поднос с помадами из ящика и бросила его на пол. Блестящие тюбики раскатились по полу в разные стороны.

Мейси взглянула на беспорядок, на обиженную гримасу на лице матери и со вздохом достала из кармана юбки мобильный телефон. Она вызвала сохраненный для быстрого набора номер. Лайл ответил после первого же гудка.

– Я опаздываю. Можешь забрать Бекки и отвезти ее в школу? Я не знаю, как долго еще здесь пробуду.

Это было ее решение – преподавать в старших классах в Истпойнте на той стороне залива, а не рядом, в частной школе «ЭйБиСи» на Двенадцатой улице, куда ходила Бекки. Мейси полагала, что Бекки вырастет более независимой, если ее мать не будет учителем в той же школе. Лайл поддержал ее, хоть и не вполне согласился. Одно из достоинств, за которые она его любила, – то, что он всегда ставил семью на первое место.

– Уже еду, – ответил Лайл и повесил трубку.

Мейси решила не обращать внимания на его сухость. Она нагнулась и принялась собирать тюбики, делая себе мысленную пометку больше не покупать матери новую помаду, пока она не использует ту, что уже есть. Как будто Мейси решится однажды прекратить попытки завоевать любовь матери.

Она услышала, как внизу хлопнула дверь, и выпрямилась, гадая, как Лайлу удалось приехать так скоро. Выглянув в окно, она удивилась, увидев на подъездной дорожке «Кадиллак» Джорджии на полтора часа раньше, чем ожидала.

– Джорджия приехала, – сообщила она матери. – С Джеймсом.

Глаза Берди просияли, и она сразу же выбрала помаду. Мейси бросила собранные тюбики в ящик и пошла вниз.

– Спускайся. Я налью тебе кофе.

Однако Берди не слушала, медленно водя помадой по губам и напевая своему отражению.

Джорджию и Джеймса она встретила в прихожей. Сестра надела белое кружевное платье, в котором выглядела словно актриса из «Великого Гэтсби». Когда-то Мейси разделяла с Джорджией любовь к винтажной одежде и позволяла сестре выбирать для нее наряды. Ей нравилось то чувство, которое посещало ее, когда она думала, что выглядит так же красиво, как Джорджия. До тех пор, пока мать не сказала, что Мейси слишком высокая и у нее чересчур широкая кость, чтобы носить изящные силуэты прошедших эпох. Мейси возненавидела Джорджию за то, что та ей лгала, что заставила поверить, что может стать такой, как она.

– Рано вы, – произнесла она, не скрывая раздражения.

– Извините, – сказал Джеймс. Он держал в руках маленькую коробку, которую осторожно поставил на столик в прихожей, затем достал из коробки фарфоровую чайную чашку и блюдце и выложил рядом. Издалека Мейси было плохо видно, но, кажется, на белом фарфоре кружили черно-желтые пчелы. Она подавила желание передернуться всем телом, гадая, зачем кому-то может понадобиться рисовать насекомых на посуде, из которой люди едят.

– Это моя вина, – продолжил Джеймс. – Мне не спалось, и я бо?льшую часть ночи искал в Интернете все, что касается фарфора. Нашел музей антикварного фарфора в маленьком городке штата Иллинойс и подумал, что мы должны с ними связаться. Хотелось поскорее рассказать Джорджии.

Мейси видела, что сестру это скорее забавляет, чем раздражает, и удивилась. Она не видела Джорджию очень долго и решила, что сестра станет совсем чужой и непонятной. Но она вовсе не была непонятной. Да и как могла такой быть? Дедушка говорил, что они как те устрицы, которые срослись на дне, несмотря на отливы и приливы. Всю юность они вместе мечтали о будущем в этом доме у залива. Правда, это было до того, как Мейси узнала, что Джорджия умеет выбрасывать людей, как использованные салфетки, и что они не так уж и похожи друг на друга. Однако она не могла забыть и о том, что ее первое детское воспоминание – лицо сестры над бортиком ее кроватки, и первое сказанное ею слово – «Джорджия».

– По крайн

й мере, он сумел дотерпеть до семи, после чего позвонил Марлен и спросил меня, – сказала Джорджия. – Хотя мог бы позвонить и раньше, я не спала. Я и забыла, как тихо здесь по ночам. Все время просыпалась, думая, что что-то случилось.

– Если бы у вас был мобильный телефон, я бы отправил вам эсэмэску с просьбой позвонить мне, – ровным голосом заметил Джеймс.

Джорджия бросила на него уничтожающий взгляд.

– В Иллинойсе все равно на час раньше. Сомневаюсь, что кто-нибудь в музее подошел бы к телефону в такую рань.

– Напомните мне, чтобы я рассказала вам, почему у нее нет мобильника, – вырвалось у Мейси. Она сама не знала, почему выпалила это, видимо, разозлилась из-за инцидента с Берди и помадой.

Джорджия опустила взгляд, а Джеймс лишь приподнял брови. «Интересно, – подумала Мейси, – как много ему рассказали – или предупредили – о Джорджии?»

Джеймс кашлянул.

– Я вышел на пробежку, было очень рано, поэтому Джорджия повезла меня на завтрак в кондитерскую «Долорес». Так что мы сыты и готовы приступать.

– Приступать к чему? – Из кухни вышел дедушка.

– Искать фарфор, который я видела в шкафу Берди. Суповую чашку с пчелками, – сказала Джорджия, улыбаясь ему.

Он помолчал, тяжело дыша, как будто бежал бегом от самой пасеки.

– Ладно. Желаю удачи. Перед тем как Берди… заболела… она устроила в доме большую чистку и перестановку мебели. Помнишь, Джорджия? Как раз перед тем, как ты уехала.

Лицо Джорджии застыло, и Мейси поняла, что сестра вспомнила то же, что и она. Она вспомнила, как взволнована была Берди, узнав, что в Апалачиколе собираются снимать кино, и съемочная группа, возможно, будет арендовать в городе комнаты. Интересно, помнит ли Джорджия все остальное, что случилось тем летом, помнит ли двойной ураган «Катрина» и «Деннис» – внешний шторм, сопутствующий тому урагану, что происходил в их доме? Или тот момент, когда мать пошла на чердак и дедушке пришлось нести ее вниз на руках, когда она впала там в ступор. Вряд ли, подумала Мейси. Джорджия умеет стряхивать с себя пыль прошлого.

– Да, – напряженно проговорила Джорджия. – Берди разобрала шкафы и буфеты на первом этаже, но остановилась на чердаке. Я всегда думала… – Она осеклась. – Попробую ее спросить, посмотрю, смогу ли пробиться…

Джорджия вдруг замолкла и перевела взгляд на лестницу. Обернувшись, Мейси увидела Берди, стоящую на площадке между маршами – тонкая рука на перилах, волосы собраны во французский пучок, розовый чесучовый костюм старомоден, однако по-прежнему элегантен. Похожа на Грейс Келли. Мейси почувствовала внезапный порыв подняться и положить ей на плечо руку, чтобы дать понять остальным – несмотря на ее вид, Берди следует принимать всерьез. Однако потом она заметила, что губы матери дрожат, а глаза бегают – видимо, Берди слышала их разговор и поняла бо?льшую его часть. И, может быть, даже осознала, что Джорджия хотела задать ей вопрос и ожидает ответа.

Дедушка шагнул вперед, и Мейси разглядела капельки пота на его лысеющей голове и два ярко-красных пятна на щеках. Он приблизился к Берди.

– Прекрасно выглядишь, дорогая. Как всегда.

Берди взглянула на протянутую к ней руку отца, затем на ее лицо, и целую ужасную секунду Мейси пребывала в полной уверенности, что мать сейчас заплачет. После минутной заминки Берди спустилась в прихожую, сжала дедушкину руку и встала в центр группы.

– Доброе утро, Берди, – тихо поздоровалась Джорджия.

Джеймс, вероятно, тоже что-то сказал, потому что Берди обернулась к нему с улыбкой. Мейси с опаской следила за матерью, пыталась сообразить, что могло ее расстроить минуту назад, но звук подъехавшего автомобиля отвлек ее.

Взяв мать за локоть, Мейси повела ее к кухне.

– Я приготовлю маме завтрак. Когда Бекки спустится, скажите, что приехал ее отец, чтобы отвезти в школу.

Не успела они дойти и до середины прихожей, как раздался краткий стук, и дверь открылась. На пороге возник Лайл в полицейской форме и, очевидно, очень удивился, увидев так много народу.

– Простите, – проговорил он, снимая шляпу. – Я не ожидал…

Он умолк, узнав Джорджию. А затем улыбнулся, и Мейси пронзила боль в старой ране. Давняя тоска. Неуверенность. Скопившийся гнев.

У Лайла и Джорджии всегда была особая связь – дружба, которая исключала Мейси, делала ее посторонней. Хотя они и заверяли всех, что их отношения сугубо платонические, Мейси знала свою сестру слишком хорошо, чтобы подавить в себе сомнения в том, что в городе остался хотя бы один парень, с которым она не спала.

Мейси потянула Берди за руку, но та, видимо, желала остаться молчаливым зрителем того, что обещало превратиться в интересное шоу.

– Привет, Лайл, – сказала Джорджия, склоняя голову набок, точно маленькая девочка, выбирающая, в какой руке подарок. – Рада тебя видеть.

Джеймс протянул ему руку:

– Джеймс Граф. Клиент Джорджии.

Остальные молчали, пока они пожимали друг другу руки, а Мейси гадала, что Джорджия успела рассказать Джеймсу, знает ли он о той роли, которую призван здесь сыграть, и пришлось ли

естре упрашивать его поехать с ней, чтобы послужить громоотводом для сплетен, которые обязательно появятся, даже если она пробудет здесь совсем недолго.

– Лайл Сойерс. Рад встрече. – Лайл оглядел незнакомца «полицейскими глазами», как раньше называла это Мейси. Глаза у него светло-карие, как у актера в сериале о полиции, который они смотрели, когда учились в старших классах, вместо того, чтобы делать уроки.

– Папа! – Бекки быстро сбежала по лестнице.

– Привет, егоза, – воскликнул он с той улыбкой, в которую Мейси влюбилась, впервые увидев его на фестивале морепродуктов; тогда они оба были слишком молоды, чтобы знать, что такое любовь с первого взгляда.

– Ну пап… – неубедительно простонала Бекки, вырываясь из объятий Лайла.

Она отстранилась и бросилась к Джорджии.

– Привет, тетя Джорджия! Я написала список всего, что хочу тебе показать, и на это нужно четыре дня. Можешь остаться хотя бы на столько?

Джорджия склонила голову над головкой Бекки, их волосы смешались так, что их невозможно было различить, и Мейси вспомнилось, как в детстве она смотрела на Берди и Джорджию, чувствуя себя лишней.

– Мне очень жаль, но не могу, дорогая. Я должна возвращаться на работу. И мистер Граф тоже. Может, в другой раз? Хорошо?

Личико Бекки вытянулось от разочарования.

– Но я уже с-сказала Британи Бэньон, что т-ты п-приехала нас навестить, и она тоже хочет т-тебя увидеть. Она сказала, ее п-папа учился с т-тобой в старшей школе.

Мейси положила руку Бекки на плечо, напоминая ей сделать глубокий вдох, прежде чем говорить. Не замечая этого, Бекки продолжала:

– Я п-приведу ее к нам после школы. Может, расскажешь нам какие-нибудь смешные истории про ее п-папу.

Пока Джорджия подыскивала слова для ответа, Мейси спросила:

– Ты взяла домашнюю работу?

– Да. И теннисную ракетку. Мне не нужен ланч, я сегодня куплю в буфете. – Дочь широко улыбнулась, став настолько похожей на свою тетю и бабушку, что сердце у Мейси заныло еще больше.

– Хорошо. Увидимся после школы. – Она тоже улыбнулась, и Бекки обняла ее, как будто понимала, как ее мать в этом нуждается.

Лайл открыл дверь, затем снова повернулся к Джорджии:

– Надолго приехала?

– Если все пойдет по плану, надеюсь уехать завтра.

Лайл медленно кивнул.

– Ну, не пропадай, – сказал он с той же улыбкой.

Мейси отвернулась.

– Рад был познакомиться. – Он кивнул Джеймсу, вышел за дверь и направился к патрульной машине с Бекки на руках.

Мейси держала Берди под локоть, изо всех сил желая уйти. Она думала о том, что придется позвонить в школу, предупредить, что опоздает, и попросить, чтобы ее классу дали замену. Однако Берди, сопротивляясь, вырывала руку.

Дедушка тяжело опустился в кресло, на его лице все еще оставались красные пятна от жары на улице. Он потер запястье, и Мейси заметила розовую припухлость возле кисти. Его ужалила пчела, что было большой редкостью. Дед всегда твердил, что знает, как общаться с пчелами, как ходить среди них так, чтобы они его не трогали. Всегда говорил, что, если вас ужалили, значит, вы сделали что-то неправильно.

Мейси двинулась было к нему, хотела помочь вытащить жало, но затем остановилась. Дед взял чашку и блюдце, которые Джеймс оставил на столе возле кресла, поднес их близко к глазам, увеличенным за толстыми линзами очков. Мейси и Берди внимательно за ним наблюдали.

Берди сделала шаг вперед. Дед коротко взглянул на нее, и затем, как в замедленном кино, они наблюдали за тем, как блюдце накренилось, чашка скользнула по нему и упала, рассыпавшись на осколки. Замерло все: каждое движение, каждый удар сердца, даже тиканье больших часов на столике, как будто сама Земля внезапно остановилась, решив повернуть в обратном направлении.

Затем возникли звуки – звон бьющегося фарфора и крики. Дедушка соскользнул с кресла, повалился на яркие белые осколки, держась за грудь. Берди кричала, Джорджия бросилась на пол, пытаясь положить голову деда себе на колени. Мейси схватила телефон, думая набрать 911, и дважды промахивалась, пока Джеймс не отобрал у нее телефон. Он набрал правильный номер и четко изложил диспетчеру службы помощи, что произошло.

Берди присела на колени рядом с Джорджией. Она вытащила кусочек блюдца из-под руки отца, вгляделась в летающих пчелок. И принялась раскачиваться вперед-назад, не замечая, как с глубокого пореза на большом пальце красная кровь капает на ее розовую юбку.

Глава 8

«В холодных климатических зонах самцы-трутни зимой умирают, а рабочие пчелы собираются вокруг своей царицы и машут крылышками, согревая ее до весны».

    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Берди

Внутри моей головы – занавес, как тот, что на сцене. Он разделяет то, что можно видеть, и то, что видеть нельзя. Я знаю это, потому что сама повесила его десять лет назад, когда выбрала жизнь на видимой стороне. Я улыбаюсь, притворяюсь, играю роль. И держу занавес всегда опущенным, чтобы не видеть, что за ним скрыто. Кто-то назовет это трусостью, но только благодаря занавесу я переж

ла эти годы. Моя мать хотела, чтобы я научилась петь и заботиться о своей красоте, однако она не научила меня противостоять страху и быть сильной. Часть меня хочет поднять занавес, заглянуть за него, встретиться с тем, что прячется в темноте. Но я пока недостаточно сильная. Так что я выжидаю, и учусь, и жду, что между полотнищами возникнет луч света и мелькнут картинки, как в кинопроекторе.

Кажется, сегодня я увидела проблеск. Все началось с ярких пчелок и тонкого фарфора, на котором они нарисованы. Я где-то их видела. Ощущение тонкой чашки в руках мне было знакомо. На миг всю меня заполнило воспоминание, и я затаила дыхание, стоя на лестнице перед Джорджией, Мейси и отцом, видя картинки за занавесом моего разума.

Я очень маленькая. Я знаю это, потому что болтаю ногами, сидя на стуле, и они не достают до пола. Кухня, пол выложен крупной черной и белой плиткой, и от вкусного аромата пекущегося в духовке хлеба у меня текут слюнки. Я знаю, что скоро получу толстый ломоть с холодным сливочным маслом, и хотя я не голодна, в животе урчит.

Дверь кухни открывается, и входит папа, пахнущий солнцем, теплым воздухом и медом. Он берет мою руку и ведет меня на улицу. Он хочет показать что-то в ульях, и я иду с ним охотно, позабыв про хлеб и масло.

Моя рука очень маленькая в его большой ладони, и я ощущаю знакомые мозоли. Я говорю ему, что даже если мы побежим в темноте, я все равно его узнаю по прикосновению руки. Я знаю, я сказала что-то очень смешное, потому что он смеется.

Скоро вечер. Мы подходим к ульям, и я представляю в них пчелок. Их дневная работа окончена. Несколько пчел задержались в теплом вечернем воздухе, маленькие стражи висят у входа, жужжат вокруг нас. Но нас не укусят. Они нас как будто знают, признают за часть своего мира. И я люблю этот мир. Я чувствую солнце на лице, мои босые ноги – и я счастлива.

Я хотела бы задержать это воспоминание – как лето хранит теплые дни, когда осень уже теребит его за рукав. Маленький кусочек реальности, который я отрицала. Доктора пытались определить мое состояние, классифицировать, дать ему название. Но они не могут меня вылечить. Только я сама могу это сделать. Я как фарфоровая тарелка, которую разбили на мелкие кусочки, и, кажется, я слишком стара, чтобы у меня оставалось желание их склеить.

Когда я встретила Джорджа, я подумала, что нашла то единственное, что могло бы снова сделать меня целой, вернуть давно забытое ощущение счастья. Однако меня, как и все разбитые предметы, склеить можно только на время.

Как большинство парней в Апалаче, Джордж вырос возле залива. Его отец и дед были ловцами устриц. Они называли свой ялик «Леди Мэри» – в честь бабушки Джорджа. Когда лодка стала принадлежать ему, он назвал ее «Берди».

Я любила Джорджа. Он мог заставить меня позабыть обо всем. Мы поверяли друг другу секреты, только он и я. Я любила его так же сильно, как ненавидела, наша любовь походила на кирпичную стену, о которую мы оба бились головой. Как будто мне было необходимо причинять себе боль, чтобы убедиться, что я все еще чувствую, и в надежде, что боль разбудит меня от моих кошмаров. Удержит меня от темноты, запятнавшей мои воспоминания. Уже тогда я чувствовала темный занавес за моей спиной, полной нераскрытых тайн, которые я не хотела помнить.

Я думала, дети отгонят темные тучи. Какое-то время так и было. Когда я держала в своих руках обеих дочерей, я будто перенеслась в тот деревенский дом, снова стала счастливой. Только ненадолго. Потом темные тучи вернулись и заволокли все вокруг.

Хотела бы я объяснить Джорджии и Мейси, как их люблю. Что все это – не их вина. Но я продолжаю думать о своем отце, и теплом летнем вечере, и моей руке в его ладони, и не могу забыть о том, что случилось потом, многие годы назад, когда я была совсем маленькой.

Вот почему сегодня утром я бросила помаду на пол, пытаясь мысленно вернуться в ту счастливую часть себя, пытаясь сосредоточиться на цветных тюбиках, катающихся по полу. Мейси буквально дымилась от гнева, но я была этому рада, я хотела этого, мне это требовалось, чтобы вернуться в роль женщины, которую я совсем не знаю. Она – не я. Она – персонаж, которого я играю. Кто-то сказал, что жизнь – театр. И это правда. У всех нас есть роли. Моя роль – безумная женщина, которой кажется, что она всегда на сцене. Помнить реальность намного труднее.

Я бы хотела рассказать об этом дочерям. Им было бы легче, если бы они поняли, что во всем виновата только я. Что я прячусь от своих воспоминаний, чтобы спастись. Как сейчас. Я помню пчел, и ульи, и дом, но потом он взял чашку и блюдце, и занавес чуть приподнялся, в мою голову хлынул свет, и я не могла остановить его из-за звона бьющегося фарфора, и крика Мейси, и печали на лице Джорджии. И вдруг темная часть памяти вернулась ко мне, и я вот скольжу, словно та чашка, только не могу разбиться, потому что уже разбита.

Глава 9

«Чтобы собрать всего одну чайную ложку меда, пчела облетает тысячи цветов».

    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Дж

рджия

Я очнулась, когда кто-то потянул из моих рук пустой стаканчик из-под кофе, и не сразу осознала, что нахожусь в зале ожидания больницы «Вимс Мемориал», куда моего дедушку доставили с инсультом. Я подняла голову, увидела синие глаза Джеймса и выпустила из рук стаканчик, вспомнив, что он принес его несколько часов назад.

Джеймс, сообщив все необходимое службе 911 и отдав трубку Мейси, догадался выбежать на улицу, надеясь, что Лайл не уехал еще слишком далеко и сможет отвезти дедушку в больницу раньше, чем придет машина «Скорой помощи».

Я печально ему улыбнулась.

– Спасибо. За все. Думаю, теперь вам поздно жалеть о своем решении приехать сюда.

Он поставил пустую чашку на стол, опустился в соседнее кресло и вытянул перед собой длинные ноги.

– Да, поездка определенно оказалась не такая спокойная, как я представлял.

Я посмотрела в другой конец комнаты, где сидела Мейси рядом с матерью. Берди, прикрыв глаза, положила голову ей на плечо. Пятно крови на юбке подсохло и стало цвета ржавчины. Когда Лайл увез дедушку, Мейси перевязала ей руку. Берди отдала ей осколок блюдца только после того, как Мейси пообещала, что оставит его на столе и больше не тронет.

Я потерла ладонями лицо. Казалось, мы провели в Апалачиколе не всего один день, а уже несколько недель.

– Приношу свои извинения. У меня есть человек, который сможет склеить блюдце так, что вы даже не заметите трещины. Но вот чашка… – Я замолчала, вспомнив, как мелкие фарфоровые осколки разлетелись по полу. – С ней, боюсь, уже ничего не сделаешь.

– Не беспокойтесь. У меня таких еще одиннадцать, и, если хотите, я найму именно вас на поиск замены. Сейчас у вас другие тревоги.

Бекки, которой разрешили пропустить школу, вернулась с шоколадкой и кока-колой после очередного похода к торговому автомату и снова села рядом со мной. Она почти не отходила от меня с тех пор, как мы прибыли в больницу, и я могла лишь гадать, что думает об этом Мейси.

– Как д-дедушка? – спросила Бекки дрожащим голоском.

Она поднесла банку кока-колы ко рту, и я заметила ее обкусанные ногти. Почувствовав чей-то взгляд, я подняла голову – Берди смотрела на нас едва ли не осуждающе. «Леди всегда узнают по рукам», – сказала она однажды, увидев за обеденным столом, что я обгрызла ногти. Тогда я пнула Мейси под столом, чтобы она догадалась спрятать свои руки, но сестра намека не поняла и стала громко жаловаться, что я ее пнула.

Услышав, как Бекки заикается, я хотела сказать что-нибудь уместное, как-то успокоить ее. Я заправила прядку волос ей за ухо, узнавая его мягкий изгиб, узнавая это шелковое ощущение, и слова застряли у меня в горле. Я вспомнила, как видела ее в последний раз – крошечную, розовую, вопящую. Все эти годы я почему-то думала, что здесь ничего не меняется. Однако время, конечно же, не стоит на месте. Бекки выросла. Мы все стали старше. Только не мудрее.

Я улыбнулась Бекки.

– Счастье, что твой папа смог так быстро доставить дедушку в больницу. Это спасло ему жизнь. А еще нам повезло, что не пришлось ехать в больницу в Панама-Сити, потому что здесь как раз оказался очень хороший невролог. Дедушка болен, и врачи оставят его в больнице на некоторое время.

Она посмотрела на меня с тревогой.

– А как же пчелы? Он собирался на следующей неделе перевозить ульи на болото.

Я на краткий миг встретилась глазами с Мейси.

– Уверена, мы что-нибудь придумаем. Наверняка твоя мама знает, что делать.

– Мама н-ненавидит пчел. Тебе, н-наверное, придется остаться с нами, чтобы п-присматривать за пчелами, пока дедушка не поправится.

Паника перехватила мне горло.

– Дорогая, это невозможно. Я должна отвезти мистера Графа обратно в Новый Орлеан. Чтобы он мог полететь домой в Нью-Йорк. А мне надо работать…

Я умолкла, глядя на ее лицо. Бекки сжала челюсти, сузила глаза и опустила голову – так похоже на Мейси, когда та собирается спорить.

– Значит, ты п-просто снова сбежишь?

Пари готова держать, что эта фраза из лексикона ее матери.

– Я никогда не «сбегала», – проговорила я, остро осознавая рядом присутствие Джеймса и чувствуя необходимость оправдаться перед ним.

– Ты нужна д-дедушке. И п-пчелам. – Бекки вложила свою руку в мою, и я ощутила шершавые края ее тонких пальчиков.

Джеймс встал. Я знала, что он смотрит на меня, но не могла посмотреть в ответ.

– Я возьму себе еще кофе. Кому-нибудь принести? – предложил он.

Никто не ответил, и я покачала головой:

– Нет, спасибо.

Я посмотрела на наши сплетенные руки, потом снова заглянула Бекки в лицо. В нем читалось ожидание – выражение было открытым и честным, ничто за ним не таилось.

– Я вернусь, – поспешно сказала я. – Как только отвезу мистера Графа, я вернусь и останусь, пока дедушка не выздоровеет.

– Ты не вернешься, – заявила Бекки уверенно. – Если уедешь, то не вернешься. М-мама сказала мне это вчера вечером, чтобы я не ждала п-понапрасну. Я н-не хотела ей верить.

Я почувствовала себя уязвленной, однако с тоской вспомнила о принятых когда-то обязательствах

Как я могла объяснить Бекки тот выбор, который мы с Мейси сделали, и мое обещание никогда о нем не жалеть? Я мягко коснулась ее руки, желая успокоить и напомнить, что нужно сделать глубокий вдох. Как это делала Мейси.

Сестра встала и подошла к нам.

– Мы отлично справимся без нее, как справлялись всегда.

Она забрала у Бекки почти пустую банку кока-колы и недоеденную шоколадку и положила их на столик рядом.

– Пойдем, Бекки. Поедим нормальную еду. И принесем что-нибудь Берди и тете Джорджии.

Я встретилась с ней взглядом.

– Мейси, я тут подумала… о том, как неожиданно случился дедушкин инсульт… Он посмотрел на чашку, и вот… Как думаешь, чем это вызвано?

Она нахмурилась.

– Инсульт вызван разрывом кровеносного сосуда в мозгу. И, вероятно, высоким уровнем холестерина и повышенным давлением. Если какое-либо внешнее событие на это и повлияло, то скорее твой приезд, а не какая-то дурацкая чашка. – Она протянула руку Бекки. – Пойдем.

Бекки медленно пошла к двери с матерью, затем остановилась, развернулась и подбежала ко мне. Сложила руку ковшиком возле моего уха и прошептала:

– Б-Берди хочет, чтобы ты осталась.

Затем отстранилась, а я посмотрела на нее с удивлением. Бекки прикусила нижнюю губу маленькими, ровными зубками, подняла глаза к потолку, словно припоминая выученный урок. Потом опять приложила руку к моему уху:

– Ей нужна твоя помощь.

Она отстранилась и побежала к Мейси, которая все это время пристально следила за мной таким же прищуренным взглядом, как и у дочери. Еще долго после того, как они ушли, я смотрела в пустоту, гадая, могла ли Берди поговорить с Бекки или у девочки просто богатое воображение.

Я перевела взгляд на Берди, которая смотрела в окно, тихо и монотонно напевая какую-то мелодию, и вспомнила, как дедушка однажды сказал, что пчелы всегда машут крылышками, потому что если перестанут, то упадут на землю и умрут. Людям такая опасность не грозит, и все же часто мы пребываем в постоянном движении с целью отвлечь свое внимание от того, с чем не желаем сталкиваться.

– Берди? – окликнула я, почти ожидая, что она повернется и посмотрит на меня осмысленным взглядом впервые за десять лет.

Мне хотелось верить, что Бекки не выдумывает, что Берди на самом деле с ней говорила. Но если это правда, то что она означает? И хочу ли я это узнать? Мой краткий визит превращался в зыбучие пески, и чем отчаяннее я старалась выбраться, тем сильнее меня засасывало.

Берди продолжала напевать мелодию, напоминающую мне поминальную песнь, и мне почему-то захотелось плакать. Десять лет назад с нашей матерью что-то случилось, а я была слишком занята собственной жизнью, чтобы вовремя заметить неладное, чтобы отследить все ниточки, которые так плотно закрутились вокруг нее.

Я быстро встала и направилась к двери, желая догнать Бекки, сказать ей, что я обязательно вернусь, что пришло время все исправить, пока еще не поздно. В дверях я столкнулась с Джеймсом, и он пролил кофе на пол и на свои ботинки.

– Ох, простите! – сказала я, сжимая его руку, не вполне уверенная, что я извиняюсь именно за кофе. – Знаете, мне нужно здесь остаться на какое-то время. Подождать, пока дедушка поправится. Я могу завтра отвезти вас в аэропорт, но потом вернусь. И продолжу поиски узора с вашего фарфора.

– Я не спешу возвращаться. У меня есть время.

– Вы сбегаете от своей жизни, – заметила я, но не обвиняя, а лишь констатируя очевидный факт.

Он кивнул.

– Мне необходимо быть в движении.

Я снова подумала о пчелах, их непрерывном махании крылышками, чтобы держаться в воздухе.

– Рано или поздно вам придется найти место, где приземлиться.

Я пошла дальше, стуча деревянными сабо по плиточному полу. Джеймс сказал мне в спину:

– А вы его нашли?

Злость перехватила мне горло, в глазах защипало. Мне хотелось обернуться и закричать на него, сказать, что да, мне теперь лучше и что все эти годы разлуки того стоили. Но затем я подумала о дедушке, о Бекки и Мейси, о Берди, обо всем, что я пропустила. Фотоальбом с пустыми страницами.

Все имеет свою цену. Я остановилась, не оборачиваясь, пытаясь вспомнить, чьи это слова… Ах да, это сказала тетя Марлен, когда помогала паковать мой чемодан, и я призналась ей в том, что сделала.

Я пошла дальше, чувствуя спиной его взгляд, толкнула стеклянную дверь, вышла из здания и быстро зашагала по дорожке, вдыхая свежий воздух, насыщенный соленой водой – и воспоминаниями, которые возвращал мне его аромат.

– Джорджия?

Я обернулась. Ко мне от парковки шел Лайл.

– Как ты?

– Нормально. Вышла подышать.

– Как дедушка? Я ехал забрать Бекки и надеялся услышать хорошие новости.

– Более-менее в порядке, учитывая обстоятельства. И благодаря тебе. Ты спас ему жизнь.

Лайл пожал плечами. Он никогда не умел принимать комплименты.

– Я не смог бы помочь, если бы Джеймс не сообразил за мной выбежать. – Он подошел ближе. – У тебя все в порядке?

– Да… но… думаю, задержусь тут на некоторое время. Пока не буду уверена, что дедушка вне опаснос

и.

Его карие глаза потеплели.

– Хорошая мысль. При твоей профессии ты, наверное, можешь работать удаленно?

Я невольно усмехнулась.

– Да, если бы у меня имелся ноутбук и мобильник. Но и то и другое есть у Джеймса. А босс считает семейные дела самыми важными в жизни и сам обеими рукам за то, чтобы я провела время с родными. Я еще не спрашивала, хотя не сомневаюсь: он только рад будет позволить мне остаться здесь на столько, на сколько потребуется.

– Хорошо, – кивнул Лайл. – Но тебя ведь еще что-то тревожит?

Как и Мейси, он всегда читал меня, словно раскрытую книгу, именно поэтому нас, вероятно, никогда не тянуло друг к другу в романтическом смысле. Ну и еще благодаря тому факту, что он любил мою сестру с самой первой их встречи.

Я посмотрела ему в глаза.

– Бекки никогда не упоминала, что Берди с ней разговаривает?

– Несколько раз. По-моему, она преувеличивает, выдает желаемое за действительное. Она явно унаследовала от Берди драматический талант.

Я посмотрела в небо, такое невероятно голубое.

– Да, унаследовала. – И, вновь обратив взгляд на Лайла, добавила: – Она отличный ребенок. И вы с Мейси – прекрасные родители.

– Спасибо. Это в основном Мейси. Она позволяет мне быть веселым папой, а сама устанавливает правила и заставляет Бекки учиться. Не скажу, что это честное распределение обязанностей, но у нас, кажется, оно успешно работает. Работало, по крайней мере, до недавнего времени.

Он смущенно переступил с ноги на ногу, потер подошвой об асфальт. Я заметила поредевшие волосы на его висках и морщинки на лице.

– А как ты, Лайл? Как поживаешь?

– Да в порядке. Пытаюсь вот уладить отношения с Мейси. Понять, что мы будем делать дальше. – Наши глаза встретились на краткий миг. – Я скучал по тебе.

Эти простые слова, казалось, высвободили напряжение последних нескольких дней, и, к своему ужасу, я почувствовала на глазах слезы. Лайл обнял меня одной рукой, притянул к себе, и я приникла лицом к его плечу.

– Знаешь, ты ведь могла вернуться и остаться тут навсегда. Люди, которые чего-то стоят, не будут судить тебя по тому, что случилось годы назад. А кто будет, те ничего и не стоят. – Он легонько похлопал меня по спине, утешая, и от этого мне еще сильнее захотелось зарыдать. Я не заслуживаю его поддержки.

– А Мейси? – всхлипнула я.

– Ты знаешь, как это уладить, – тихо сказал он.

Он был совершенно прав – то, что мне нужно сделать, на самом деле довольно просто. Как стереть с бумаги рисунок, штрих за штрихом. Только лист не будет совершенно чистым, чтобы начать на нем заново рисовать. У меня останется моя гордость, а у Мейси – ее горечь, которой хватило бы на то, чтобы потопить целый корабль.

– Почему ты никогда меня не винил? – прошептала я, уткнувшись в его рубашку.

Он не замедлил с ответом.

– Потому что я тебя знаю. Я знаю, какой ты человек.

– Но Мейси – моя сестра…

Когда мы были маленькими, дедушка говорил, что наши сестринские узы – как ластик на конце карандаша, стирающий все ошибки. Мы всегда в это верили. До того самого солнечного полудня в начале июля много лет назад, когда и Мейси, и я перестали верить во что бы то ни было.

Мы оба оглянулись на звук открывшейся двери. Мейси придержала ее для Бекки, и я заметила, что за ними стоит Джеймс и смотрит на нас с нечитаемым выражением. Я отстранилась от Лайла, понимая, как это выглядит со стороны.

Бекки с улыбкой подбежала к нам, обхватила руками нас обоих. Я не могла смотреть на Мейси и, отводя взгляд от нее, встретилась глазами с Джеймсом. Я поняла, что должна объяснить ему кое-что, если мы планируем задержаться тут вместе.

Словно не видя меня вовсе, Мейси подошла к Лайлу.

– Я позвонила учительнице Бекки. После уроков нужно заехать к ней за домашним заданием. Проследи, чтобы она все сделала. И никакой пиццы вместо обеда! Она сегодня съела достаточно вредной еды.

– Ну мама! – простонала Бекки.

Лайл с серьезным видом кивнул, однако я даже не сомневалась, что они с Бекки закажут на обед пиццу.

Мейси развернулась и направилась обратно к двери больницы.

– Дедушка очнулся и спрашивает тебя, – бросила она мне через плечо.

Я быстро попрощалась с Лайлом и Бекки, последовала за Мейси в здание. Я хотела пройти мимо Джеймса, но он задержал меня, тронув за руку.

– Я мог бы пока поехать в дом вашей тети Марлен и начать просматривать каталоги, которые вы с собой взяли. Но если хотите, я останусь здесь с вами. Мои сестры говорят, что у меня талант быть посредником в переговорах.

– С чего вы взяли, что мне нужен посредник?

Он приподнял бровь в качестве ответа.

Я подумала, что не заслуживаю его доброты, что если бы он знал правду, он улетел бы домой на первом же самолете. И что мне лучше оставаться одной – не просто потому, что я так привыкла, а потому, что я так предпочитала. Человеческие отношения были слишком непредсказуемыми, слишком запутанными, как узелки на пряже, которые не знаешь, как распутать.

Однако Джеймс предложил помощь не потому, что искал друга. Наверное,

так ему было проще. Видимо, это и заставило меня взять его руку и потянуть за собой по коридору, ухватившись за него, как за спасательный круг.

Глава 10

«Пчелы танцем объясняют собратьям по улью, где найти еду, новый дом или предупредить об опасности. Этот сложный танец, состоящий из кружений и резких смен направления полета под точно отмеренными углами, понимают только пчелы – и еще те, кто не ленится внимательно за ними следить».

    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Мейси

На следующее утро Мейси разбудили тишина в доме и запах свежего кофе. Она взяла отгул на работе, планируя провести бо?льшую часть дня в больнице, и не заводила будильник. И все же удивилась, увидев, что на часах уже больше девяти и что она лежит в том же положении, в котором заснула прошлой ночью.

Она быстро встала, накинула халат поверх футболки и шорт, в которых обычно спала, прошлепала босыми ногами в комнату Берди. Дверь была открыта, и матери не оказалось ни в постели, ни в примыкающей к спальне ванной комнате.

Мейси сбежала вниз по лестнице, прошла по коридору до кухни и резко остановилась на пороге. Берди, полностью одетая, причесанная, со свежим макияжем, сидела за столом и крошечными кусочками ела омлет. Джорджия в джинсовых шортах с заплатками, в яркой цветастой футболке – которые выглядели так, будто их заносили до дыр еще в семидесятые годы – стояла у плиты и жарила оладьи.

– Ты рано, – пробормотала Мейси, подходя к кофеварке.

– Ну… ты допоздна пробыла в больнице, и я подумала, что помогу Берди одеться, накормлю ее завтраком, пока ты спишь, – сказала Джорджия, не отрывая взгляда от сковороды.

Мейси молча налила себе полную чашку кофе и сразу отпила большой глоток, чувствуя, что нуждается в подкреплении сил, раз уж предстоит разговор с сестрой. Она узнала чашку с небольшим сколом возле края и буквой «М», образованной из трех русалок. Почти такая же, только с буквой «Д», стояла возле кофеварки с остатками остывшего кофе. Эти чашки не попадались ей на глаза уже много лет. Джорджии наверняка пришлось порыться в глубинах буфета, чтобы их разыскать.

– Берди обычно завтракает с подносом в постели, – недовольно пробурчала она, глядя на мать поверх чашки.

Джорджия бросила на нее короткий взгляд.

– Я не спрашивала. Просто сказала ей, что готовлю завтрак и чтобы она спускалась, как оденется.

В ее голосе не было самодовольства, но Мейси тем не менее разозлилась. Самой ей почти никогда не удавалось так легко справиться с Берди. Словно после всех этих лет мать все равно отдает предпочтение старшей сестре.

– Она сама оделась?

Джорджия подсунула под оладью лопатку и ловко ее перевернула.

– Видимо, да. – Она повернула голову и посмотрела на мать, как будто ждала, что та что-то скажет. – Я замочила ее юбку в раковине.

– Это шелк. Его нельзя мочить.

– Ну я подумала, если замочить целиком, не придется волноваться о пятнах от воды. В любом случае это лучше, чем кровавые пятна.

Мейси поцеловала мать в щеку, выдвинула стул рядом с ней и села за стол. Она отпила большой глоток кофе, глядя на банку с дедушкиным ниссовым медом, которая стояла в центре кухонного стола сколько она себя помнила, и резко сказала:

– Я забыла проверить телефон. Из больницы, наверное, звонили.

– Не волнуйся, – сказала Джорджия. – Звонили на домашний. Состояние стабильное, но дедушку пока оставят в больнице. Я договорилась о встрече с его лечащим врачом. Мы можем подъехать к одиннадцати.

Мейси сжала ручку чашки так, что пальцы побелели.

– Но если у тебя другие планы, я могу поехать одна, – продолжала Джорджия. – Потом нам нужен будет кто-нибудь, кто поможет перевезти ульи. Дедушка очень расстроится, если не получит свой ниссовый мед…

– Прекрати все это! – вырвалось у Мейси.

Джорджия выключила газ и сняла сковороду с плиты. На ее лице возникло как будто искреннее удивление.

Мейси со стуком поставила чашку на стол, расплескав кофе. Краем глаза она заметила, что Берди отложила свою вилку.

– Прекрати делать вид, что тебе не все равно! Как будто мы только и ждали, когда ты вернешься и продолжишь жить тут как ни в чем не бывало. Не выйдет! Даже и не думай!

– Прошло много лет, Мейси.

Мейси положила ладонь на деревянный стол, ощутив его приятную прохладу.

– Это не игра, в которой тебе позволено менять правила на ходу только потому, что проигрываешь.

Джорджия поставила сковороду на стол.

– Речь не о выигрыше или проигрыше. И я вообще не думала возвращаться. Никогда. Но прошло десять лет! Сначала я сказала «нет». Я знала, ты не будешь рада меня видеть. Я помню, что обещала никогда не возвращаться. Потом я сказала себе, что делаю это ради работы, для Джеймса, если точнее. Хотя в глубине души я понимала, что время пришло. Моя собственная сестра просто не может ненавидеть меня до сих пор. Мне было необходимо это выяснить.

Мейси вдруг вспомнила, как Джорджия учила ее водить машину. Они практиковались на старом дедушкином «Бьюике», и Мейси боялась нажимать на акселератор, пока

Джорджия не пообещала ей, что не допустит, чтобы с ней случилось что-то плохое. И Мейси ей поверила. Она нажала ногой на педаль, машина рванула вперед и чуть не врезалась в магнолию – в последнюю секунду Джорджия успела крутануть руль.

– Я тебя не ненавижу, – тихо произнесла Мейси. – Хотела возненавидеть, но не смогла. Просто легче тебя не ненавидеть, когда между нами четыре сотни миль.

Берди, казалось, смотрела на Джорджию осмысленным взглядом. Джорджия подошла и забрала у матери пустую тарелку.

– Налить тебе еще кофе?

Берди ничего не сказала, однако повернула голову к кухонной стенке, туда, где стояла кофеварка. Было что-то странное в этом движении. Мейси вглядывалась в лицо матери, гадая, что именно она упускает.

Джорджия налила Берди кофе. Даже за все долгие годы она не забыла, что надо положить две чайные ложки сахара и плеснуть чуть-чуть молока. Это разозлило Мейси еще сильнее.

– Когда ты уедешь? – спросила она, желая контролировать ход разговора. Она всегда умела держать вещи под контролем. Джорджия умела только путать и устраивать беспорядок, а Мейси – подчищать за ней и чинить. – Я так понимаю, твои планы изменились? Из-за дедушки.

Она поднялась и достала из шкафа коробку хлопьев, невзирая на аппетитный аромат жареных яиц и оладьев. Она сама способна приготовить завтрак для семьи, делала это многие годы.

Джорджия поставила чашку перед Берди.

– Из-за дедушки наш отъезд откладывается на неопределенное время, – ответила она, не встречаясь с Мейси взглядом.

– Разве Джеймсу не нужно возвращаться в Нью-Йорк? Ты не можешь просто оставить его тут болтаться.

Она посмотрела на спину Джорджии и заметила, как та свела лопатки – верный знак, что сестра готовится к бою. Мейси была этому рада. Джорджия вернулась в Апалач, как будто ее тут ждали. Кто-то должен напомнить ей, почему она так долго не возвращалась.

– Я его сюда силком не тащила и вовсе не заставляю тут болтаться, – проговорила она сдержанно. – Я предложила отвезти его в аэропорт, чтобы он мог вылететь в Нью-Йорк, но он сказал, что никуда не спешит. Мой босс тоже не возражает, что я задержусь. Я беспокоюсь о дедушке. Я хочу убедиться, что он в порядке, и помочь, если понадобится. И, может быть, успею сделать то, зачем приехала. Может быть, даже получится поговорить с тобой. У меня нет намерения создавать тебе неудобства, и мне хотелось бы думать, что наш с тобой разговор не попадет под это определение.

Мейси замотала головой еще раньше, чем Джорджия закончила говорить.

– Создавать неудобства? – Ей показалось, что она услышала стук в дверь, однако была слишком поглощена разговором, чтобы обратить на это внимание. – Ты называешь «неудобством» ураган пятой категории. Я, если честно, ожидала, что ты приедешь под покровом темноты и так же уедешь. Я бы так и поступила на твоем месте, да все забываю, что мы с тобой совершенно разные.

Губы Джорджии побледнели. Берди встала, задвинула стул и вышла из кухни, но Мейси это едва осознала.

– Ну и слава богу! – крикнула Джорджия. – Потому что нельзя всем быть такими тряпками!

Мейси швырнула чашку в раковину. Судя по звуку, та треснула. Джорджия невольно поморщилась, и Мейси испытала от этого удовлетворение.

– Кто-то же должен был остаться, чтобы убирать за тобой беспорядок.

Джорджия сделала к ней шаг, ее сжатые в кулаки руки были прижаты к сердцу, словно она защищала его.

– Ты сама так решила! Сама! А я согласилась, думая, что это сделает тебя счастливой.

От возмущения у Мейси перехватило дыхание. Затем она вспомнила еще кое-что, сказанное Джорджией.

– Почему Джеймс вдруг захотел остаться? Сколько из этого ты ему рассказала?

– Ты имеешь в виду – из моей версии или твоей? – Щеки Джорджии раскраснелись, ноздри раздувались.

– Я имею в виду настоящую версию! – прокричала Мейси. Хорошо, что Бекки осталась у Лайла и не видит ее сейчас. Мейси никогда не повышала голос ни дома, ни в школе. Научилась у матери. Леди не устраивают суеты. Однако сейчас она разрывалась между злостью и отчаянным желанием оставить правду невысказанной.

– Настоящую версию? – проговорила Джорджия. – То есть настоящие события или то, какими ты желаешь их помнить?

– Настоящую версию, в которой ты таскалась по парням и допустила, чтобы с ребенком случилось несчастье! – прокричала Мейси.

Обе уловили какое-то движение и обернулись. В дверях стоял Джеймс со стопкой каталогов в руках.

– Ваша мать открыла мне дверь. – Он приподнял каталоги, как бы объясняя свое появление. – Я заехал к вашей тете, и она сказала, что вы здесь. Я взял каталоги, подумав, что если у нас будет время, мы могли бы начать…

Его голос затих, словно эхо последних слов Мейси все еще рикошетило от стен, как пули, оставляя в них выжженные черные дыры.

Джеймс положил каталоги на столешницу кухни, отошел обратно к двери, однако остановился, и, помедлив, сказал:

– В ответ на ваш первый вопрос, Мейси: я здесь потому, что недавно потерял свою жену, и Джорджия была так добра, что позволила навязаться к н

й в попутчики, понимая, что мне нужно отвлечься. Что касается вашего второго вопроса, то я ничего не знаю о вашей семье или о том, почему она так долго с вами не общалась. – Он помолчал. – Но теперь, кажется, знаю.

Он коротко кивнул, прощаясь, и вышел из кухни. Они слушали, как его шаги затихли в конце прихожей, как открылась и закрылась входная дверь дома.

Сестры долго стояли молча. Наконец Джорджия подошла к столешнице и взяла каталоги. Приподняв подбородок, она проговорила бескровными губами:

– Я сейчас еду в больницу, чтобы встретиться с дедушкиными врачами. Ты можешь ехать или нет, мне все равно. Потом я позвоню его коллеге-пчеловоду Флоренс Лав, попрошу ее приехать сюда и посоветовать мне, что делать, пока дедушка не поправится, и как перевезти ульи на болото. Я не уеду, пока дедушка не поправится, пока все не войдет в свою колею, так что привыкай видеть меня ежедневно.

Она вышла из кухни, ее каблуки простучали по деревянному полу, как обвинение.

В голове Мейси пронеслись тысячи слов, которые она хотела бы высказать сестре. Ее взгляд остановился на грязной сковороде и холодных оладьях.

– Ты не убралась в кухне! – крикнула она ей вслед такие знакомые слова.

Джорджия в ответ лишь хлопнула дверью.

Глава 11

«Когда нужно достать мед из улья, пчел следует сперва успокоить дымом из дымаря. Дым провоцирует пчелиный инстинкт спасать припасы от пожара, что делает их менее агрессивными. К тому же дым мешает пчелам воспринимать феромоны, которыми они оповещают друг друга об опасности.

Так улей делается доступным для того, кто хочет собрать мед».

    Из «Дневника пчеловода» Неда Бладворта

Джорджия

Я стояла у дедушкиной пасеки, подставив лицо солнцу и слушая жужжание пчел. Этот неумолчный гул был музыкой моего детства, мед – излюбленной сладостью и на долгое время – идеальным заменителем матери.

Мейси смотрела на жизнь иначе. Ей требовалось материнское одобрение, и она не оставляла попыток до нее достучаться – как медвежонок, который лезет в улей за медом, не обращая внимания на сотни укусов в лапу. На то имелись причины. Мейси было всего пять лет, когда мать уехала в первый раз. Бабушка и дедушка сказали нам, что ей нужно отдохнуть и поговорить с особыми докторами и что после этого она снова будет хорошо себя чувствовать. С каждым разом, когда мать возвращалась домой, яркая, красивая и веселая, она казалась мне все более ненастоящей. Словно статуэтка балерины, которая кружится в музыкальной шкатулке. Когда она вернулась в третий или четвертый раз, Мейси наконец поняла, что ничего не изменится. И все же не могла перестать лазить за медом.

Так началась ее ненависть к пчелам. Мы с дедушкой знали, что рядом с ними нужно держаться спокойно, что пчелы способны почувствовать твое настроение раньше тебя самого. Если ты напуган или сердит, они тоже такими станут и почти наверняка тебя ужалят. Рядом с ульями я всегда тихонько напевала одну из любимых мелодий матери – мне казалось, что я помнила эту песню с раннего детства, что мама, укачивая меня, пела ее как колыбельную.

Когда Берди в первый раз уехала, даже не попрощавшись, Мейси, обнаружив, что матери в доме нет, пошла искать ее на пасеку, рыдая и отбиваясь от пчел. И, разумеется, ее так покусали, что она распухла и едва дышала. Сестра была выше меня и крупнее, но я этого почти не заметила, когда посадила ее себе на спину и потащила к дому, чтобы вызвать «Скорую помощь».

Тетя Марлен тогда сказала, что дедушке следует сжечь свои ульи, но я умоляла его этого не делать. Пчелы владели единственным средством самозащиты, они жертвовали жизнью ради семьи, и я пыталась доказать взрослым, что для нас с Мейси они служили хорошим примером. Наверное, тетя Марлен и дедушка со мной согласились, потому что не тронули ульи, однако Мейси запретили подходить к пасеке и велели всегда носить с собой шприц с эпинефрином. После того случая она и возненавидела пчел. Я хотела объяснить ей, что на самом деле следует ненавидеть Берди, а ненавидеть пчел за то, что они жалят, – все равно, что ненавидеть тучи за дождь. Но не сказала. Наверное, потому, что сама еще не умела ненавидеть Берди.

Пчелы кружили вокруг меня, присматриваясь. Я стояла неподвижно, без слов напевая «Где-то над радугой»[9 - «Где-то над радугой» (англ. Somewhere Over the Rainbow) – песня из мюзикла 1939 года «Волшебник страны Оз».]. Услышав приближающиеся шаги, я плавно повернула голову. Это был Джеймс, и мне понравилось, что он подходит к ульям без страха и опаски. Пчелы всегда чувствуют страх.

– Остановитесь здесь, только не у входа в улей, чтобы их не разозлить, – тихо велела я. – Дайте им убедиться, что ваше появление им ничем не грозит.

Он послушно замер, и я поняла, что не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. Я отвернулась к ближайшему улью, голубая краска которого давно выгорела на солнце и облупилась.

– Пропойте что-нибудь тихо, – сказала я.

Он пару секунд молчал, а затем начал напевать что-то очень знакомое. Когда я узнала песню «Популярност

»[10 - «Популярность» (англ. Popular) – песня из мюзикла «Злая» (Wicked), основанного на сюжете сказки «Волшебник страны Оз».], сперва удивилась, а потом улыбнулась, вспомнив, что Джеймс вырос в Нью-Йорке с четырьмя сестрами и наверняка часто ходил с ними на мюзиклы.

Я на миг встретилась с ним взглядом, затем сразу же отвернулась, вспомнив утреннюю сцену на кухне.

– Хорошо, что на вас светлая одежда. Темное, по мнению пчел, делает вас похожим на медведя. Мало кто повторяет эту ошибку.

Джеймс перестал напевать. Наверное, улыбнулся.

– Почему улья покрашены в разные цвета?

– Мы с Мейси раскрасили как-то весной перед тем, как дедушка перевез их на болота. Чтобы он мог отличить свои ульи от чужих.

Я покосилась на него и, боясь, что он станет расспрашивать о том, что подслушал утром, быстро продолжила:

– Дед отвозит ульи в дальнее место на болотах, куда можно только сплавиться на плоту. В этом году часто шли дожди, поэтому низины, где обычно стоят ульи, наверняка затоплены. Придется подыскивать новое место.

– А я как раз хотел спросить, можно ли мне поехать и посмотреть, как это делается. Но теперь не уверен, что хочу попасть на затопленное болото. Боюсь, увижу там больше дикой природы, чем мне по вкусу.

– Да, вряд ли вам там понравится, если вы не привыкли проводить время в обществе пантер и аллигаторов. Еще там водятся щитомордники – ядовитые змеи. Говорят, во время сухого закона бутлегеры ставили самогонные аппараты неподалеку от ульев и выдавали себя за пасечников.

Я чувствовала на себе взгляд Джеймса, но сама смотреть на него все еще не могла из-за той унизительной сцены на кухне и потому продолжала засыпать его сведениями о пчелах и ниссовом меде.

– Я ходила туда лишь однажды, и больше всего мне запомнились тучи москитов. К сожалению, их много именно там, где цветет белая нисса, а поставить туда ульи – единственный способ получить ниссовый мед. У дедушки маленькая пасека, его мед в основном съедается дома, ну и десяток банок он продает в местные лавочки.

– На мой взгляд, слишком много хлопот ради такого количества меда.

– Так и есть. Однако это чистейший вид меда, и он стоит усилий. Он очень долго не кристаллизуется – говорят, до двадцати лет – и лучше переносится диабетиками, чем любой другой сорт меда. Дедушка ставит ульи на болотах каждую весну. – Я почти не переводила дыхание, стараясь не делать пауз, не дать ему возможности задать вопрос. – Его отец занимался древесиной, но он продал свою лесопилку, когда дедушка был еще маленьким. И занялся пчеловодством. Потом он отправил дедушку поездить по всему миру, изучить разные приемы пчеловодства.

Пока я говорила, Джеймс продолжал напевать. Сейчас он умолк, и, покосившись в его сторону, я увидела, что он подошел совсем близко ко мне.

– А как вы поступите в этом году?

Я отвернулась и медленно пошла вдоль ряда ульев.

– Сегодня утром я говорила с дедушкиной приятельницей, которая тоже занимается пчелами. Она пообещала перевезти его ульи вместе со своими. Правда, она боится, что дожди затянутся и пчелы не захотят покидать ульи. Усилия могут оказаться напрасными, но мы должны попытаться.

Джеймс тронул меня за руку. Я поняла, что он просит меня взглянуть на него, однако продолжала говорить.

– Когда цветет белая нисса, пчелы работают особенно интенсивно, как будто понимают, что время ограничено. При такой работе их жизнь составляет всего двадцать один день. Их крылышки изнашиваются, и они умирают.

Мы оба замолчали, слушая непрерывное гудение в ульях. Пчела присела на рукав Джеймса, и он не шевелился, пока она не улетела.

– Если вас ужалят, лизните место укуса, – посоветовала я. – Пчелы выделяют более двухсот видов феромонов, которыми они общаются. Кусая человека, они оставляют след на его коже, чтобы дать знать остальным, что опасность рядом.

Я взяла паузу, чтобы перевести дыхание, и тогда Джеймс заговорил:

– Простите, что я так резко ушел сегодня утром. Я… – Он осекся, как будто внезапно передумал и решил сказать что-то другое. – Я просто почувствовал, что пришел не вовремя.

Он опустил глаза, а я быстро зашагала обратно к дому, всей кожей ощущая перемену в атмосфере, растущее напряжение, которое от меня исходило.

Джеймс меня догнал.

– Вы не можете игнорировать меня вечно.

Я остановилась и развернулась к нему. У моего левого уха с громким жужжанием крутилась пчела.

– Вы же не собираетесь расспрашивать меня, правду ли сказала Мейси?

Его глаза выразили тревогу, как будто он уже некоторое время вел с собой тот же внутренний спор, и я затаила дыхание.

– Нет.

Джеймс вновь замолчал, и на сей раз я была уверена, что он точно спорит с собой – стоит ли ему знать правду или все же не стоит?

Он снова встретился со мной взглядом.

– Меня больше интересует, зачем вы собираете старинные ключи и замки. Для меня это важнее, чем то, что случилось – или нет – много лет назад.

Его ответ меня так удивил, что я не сразу почувствовала укус. Я ошеломленно смотрела на крохотное тельце, упав

ее с моей руки на землю. Дедушка учил меня, что нужно как можно скорее вытащить жало, потому что оно еще десять минут продолжает впрыскивать яд. Однако я лишь смотрела на маленькую розовую припухлость, жалея погибшую пчелку.

– Вы не собираетесь лизнуть место укуса?

Я помотала головой, почти наслаждаясь болью как наказанием.

– Пойдемте просматривать каталоги. Я обзвоню музеи лиможского фарфора, включая тот, что вы нашли в Интернете, и позвоню другим знакомым коллекционерам. Если, конечно, не хотите уехать прямо сейчас. Я могу продолжить и одна.

Место укуса пульсировало, но я не обращала внимания, зная, что боль рано или поздно пройдет. Всегда проходит.

– Вы знаете, почему я сюда приехал. И я готов остаться надолго. Я – незнакомец в самолете, помните? Не мое дело судить.

Я вгляделась в лицо Джеймса. Солнечный свет окрашивал его волосы в разные оттенки золота, поблескивала отросшая щетина на подбородке, и я задумалась о том, где застала его трагическая весть, поцеловал ли он тем утром жену на прощание, сказали ли они друг другу: «Я люблю тебя», или, наоборот, поссорились. И осознала, что моя утренняя драма была для него только крохотным бликом на большом полотне бытия.

– Я собираю старые замки, потому что мне нравится думать, будто ко всему можно подобрать ключ. К любой проблеме, к любым отношениям. Вот почему, когда я нахожу ключ, которым можно открыть старый замок, я помещаю его в ту витрину, которую вы видели у меня дома. Словно наконец нашелся ответ на давно мучивший меня вопрос.

Он улыбнулся, и я опять подметила, как он красив.

– Я был прав. Это важнее. Потому что многое говорит о вас.

Я повернулась к дому.

– Пойдемте смотреть каталоги.

Он вошел за мной в дом. Боль в руке продолжала пульсировать, напоминая о словах Мейси и о том, как гордость и горечь способны отравить отношения между сестрами, подобно тому, как пчелиный яд способен остановить дыхание человека.

* * *

Я проснулась от звука бьющегося фарфора и не сразу поняла, на самом ли деле его услышала или это продолжение моего беспокойного сна. Я резко села, с моих плеч соскользнуло одеяло, которое в последний раз я видела на спинке дивана. Я поморгала, пытаясь вспомнить, где нахожусь. Я была полностью одета, на коленях у меня лежали книги – кажется, каталоги фарфора. Я вгляделась в залитую лунным светом комнату, увидела знакомые очертания старого дивана, кресла и прямоугольник стены с нашими с Мейси школьными фотографиями.

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Сноски

1

Скажу я вам, мама (фр.)

2

Колетт, тише (фр.)

3

Пора (фр.).

4

Моя дорогая малышка (фр.).

5

До встречи, моя дорогая (фр.).

6

Не уходи, папа! (фр.)

7

Берди (Birdie) – в переводе с англ. «птичка».

8

Марди Гра (фр. Mardi gras, буквально – «жирный вторник») – вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала. Праздник, который знаменует собой окончание семи «жирных дней» (аналог Всеядной недели). Жирный вторник подразумевает собой последнюю ночь до начала поста.

9

«Где-то над радугой» (англ. Somewhere Over the Rainbow) – песня из мюзикла 1939 года «Волшебник страны Оз».

10

«Популярность» (англ. Popular) – песня из мюзикла «Злая» (Wicked), основанного на сюжете сказки «Волшебник страны Оз».

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить