Девятый круг
Дж. А. Конрат

Блейк Крауч

Город в Нигде (Эксмо)Джек ДэниелсЭндрю Томас
Выдающиеся мастера современного триллера, авторы многочисленных бестселлеров, выстрелили дуплетом, объединив своих легендарных персонажей под одной обложкой! Блестящий детектив Джек Дэниелс, талантливый писатель Эндрю Томас, невероятный маньяк Лютер Кайт… В два раза больше напряжения, ужаса – и черного юмора.

Он долго готовился к этому небывалому преступлению. Он прилежно учился у самых безумных серийных убийц – и теперь посрамит их. Он запустит кровавый водоворот для нее одной – бывшей полицейской, съевшей на завтрак не одного маньяка. И она вынуждена будет пойти по его следу, женщина на девятом месяце беременности, с заболеванием, угрожающим ей и ее будущему ребенку…

Блейк Крауч, Дж. А. Конрат

Девятый круг

Blake Crouch, J. A. Konrath

STIRRED

STIRRED by Blake Crouch and J. A. Konrath © 2010

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

Серия «Город в Нигде. Кинообложка»

© Перевод на русский язык. Шабрин А. С., 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Дуэт Крауча и Конрата – это команда высшей лиги, перед которой я просто жалкий любитель.

    Джон Локк

Крауч – один из лучших новых авторов за много лет.

    Вэл Макдермид

Мой вам совет – употребляйте прозу Конрата большими глотками.

    Ли Чайлд

Часть I

31 марта

В средине нашей жизненной дороги,

Объятый сном, я в темный лес вступил,

Путь истинный утратив в час тревоги.

    Данте Алигьери, «Божественная комедия»[1 - Пер. Д. Мина.]

Джессика Шедд

31 марта, 01:45

По типажу он ей не соответствовал.

Начать с того, что слишком стар. Лет сорок пять – сорок шесть (то есть старше на полтора десятка лет), к тому же знаться с длинноволосыми было не в ее правилах. Возможно, виной тому ее затянувшийся потаенный стыд за увлеченность Майклом Болтоном[2 - Майкл Болтон (наст. имя Михаил Болотин; р. 1953) – американский певец, исполнитель любовных баллад.] в начале девяностых.

Хуже того, подошел он к ней без всяких заигрываний.

Просто оседлал рядом свободный стул и спросил:

– Ничего, если я тут побуду?

И надо же: прошло без малого четыре часа, а они все еще разговаривали у стойки в «Трактирщике»; более того, она согласилась, чтобы он взял ей очередной бокал отменного новозеландского совиньона, которым она угощалась весь этот вечер.

Как раз в тот момент, когда бармен поставил перед ней свежий бокал и наливал в него из бутылки, она поняла, что на стуле ее, по всей видимости, удерживали глаза Роба; именно они не давали ей ускользнуть, в очередной раз отпросившись в тесную женскую уборную (фокус, который она прежде практиковала многократно). Да, глаза Роба были непроницаемо темны и пристальны, но они еще… вслушивались. Таких мужчин она не помнит когда и встречала – может, годы назад. Большинство зануд, что на нее западали, возможно, и были внешне упакованы – тысячедолларовый прикид, парфюм и прочие аксессуары чикагских пижонов, что выпячивают свой холостяцкий статус и состоятельность, а сами сплошь пустозвонные, одержимые собой зануды.

Все эти рекламисты, юристы-финансисты, управленцы-назначенцы, какой-нибудь там фонд-менеджер, мнящий, должно быть, что в центр она прикатила только затем, чтобы выслушивать во всех дотошных деталях, как смотрится его новая тачка и зимний домик на горнолыжном курорте, или какой это адреналиновый кайф («Ну как тебе это объяснить, детка? Типа наркотик или секс, ты понимаешь?») – делать то, что они там вытворяют с чужими деньгами.

Однако Роб был не таким. Явно.

Вечерами, что проходили у нее в поисках подходящей партии, разговорчивостью она не отличалась. Просто сидела, пригубливая коктейли, и вежливо выслушивала, пока хватало терпения изображать интерес.

Но сегодня разговаривала в основном она, а он, не перебивая и вроде бы с искренним участием, слушал ее излияния насчет работы в Фонде пожарного страхования, где она работала оценщицей ущерба.

И вопросы задавал по существу, не о постылой текучке, а насчет перспектив – где и кем она думает быть лет через пять, через десять.

Да и вид у него не такой уж и дурной.

Для такого места можно было одеться и посолидней, но по правде сказать, потертые джинсы, ковбойка и черные сапоги лишь оттеняли ореол мужественности.

Он настоящий.

Действительно, парень, который, возможно, и в центр выбрался по той же причине, что и она: встретить кого-нибудь, кто привнесет смысл в невыносимую монотонность рутины, от которой жизнь, как у нее, просто из рук вон.

Бармен – юнец, весь в пирсинге и тату (непонятно даже, как такому вообще разрешают торговать алкоголем) – подался вперед и спросил:

– Чтоб вы знали: мы через десять минут закрываемся. Что-нибудь еще?

Роб поглядел на Джессику:

– Еще по одной, пока нас отсюда не пнули?

Джессика вскользь

глянула на свой бокал: там оставалось еще на пару глотков. Хотя, конечно, можно было б и еще с учетом того, с какой легкостью пропархивают внутрь нотки маракуйи и лайма. Но не хотелось на первом же вроде бы успешном свидании показаться выпивохой.

– Да, наверное, хватит уже.

Роб расплатился за обоих рулончиком нала, после чего встал и помог ей вдеться в рукава секонд-хендовской куртки от Мартина Марджелы (ей до сих пор иной раз становилось неловко от мысли, во сколько она обошлась).

– Спасибо, Роб, – поблагодарила она.

– Не за что, Джессика.

Проходя через пустынный ресторан, где официанты уже застилали свежими скатертями столы, ставили фужеры и раскладывали на завтра приборы, она чувствовала приближение неловкого момента. Через десять секунд они окажутся на тротуаре, и в воздухе повиснет вопрос, кончен вечер или это лишь его начало. Переспать с Робом она не согласится – это она знала точно.

Но чтобы чуток, на сон грядущий, накатить у него или у нее? В этом, собственно, ничего дурного нет.

Роб толкнул дверь, и они вдвоем вышагнули в прохладу весенней ночи.

Сунув руки в карманы, Джессика остановилась возле бордюра, вполглаза высматривая такси, а вполуха ожидая, не предложит ли он чего.

– Как здорово, что я все же решился спросить, свободен ли рядом с тобой стул, – сказал Роб.

– Да, в самом деле хорошо, – откликнулась Джессика. – Вечер реально был приятный.

«Ну давай же, продолжай. Я шлю тебе сигнал. Если б я хотела, что на этом у нас всё, я бы уже распро…»

– Слушай, а что, если мы, несмотря на поздний час, немножко прогуляемся? Ты не против?

Роб протянул руку (пока самый отважный ход с его стороны), и она немножко расслабилась.

– Прогуляться? А что, классная идея.

Она взяла его за руку, чувствуя под рукавом тугие веревки мышц.

– Допустим, к реке, – предложил Роб. – Ночь-то какая дивная.

По Вест-Фултону они направились на восток; облака в ночном небе мутновато подсвечивались отражением городских огней.

– Забавно, – произнес Роб, когда они проходили под автострадой Кеннеди. – Я уже три понедельника подряд провожу как сегодня. И хоть бы одна из женщин пригласила меня присесть. Ты первая.

– И хорошо, что так поступила, – сказала Джессика. – Я тоже часто так выхожу.

– Сама, одна?

– Ну да. Ведь… так сложно с кем-то познакомиться.

– Познакомиться с тем, с кем надо.

– Точно, – грустно усмехнулась она. – Все такие неискренние. Фальшивые.

– Эпидемия современности, – вздохнул Роб. – Никто не говорит, что у него взаправду на уме. Эдакая игра наших дней. Состязание, кто кого перемудрит.

– Здесь мы с тобой абсолютно совпадаем, Роб.

Улицы были тихи, последние кутилы выползали из баров и разбредались в поисках своих машин или ночных такси.

Впереди высился помаргивающий огнями муравейник даунтауна с дремливыми в этот час громадами зданий; потягивало промозглой, ощутимой на запах сыростью реки.

Они тронулись вверх вдоль Северного канала, где стылым стеклом струилась Чикаго. На полпути через мост на Кинзи-стрит Роб остановился, и они вдвоем, облокотившись о парапет, стали смотреть вниз, на плавность течения. На мерцание огней центра.

Удобный момент молчания. А возможно, что и хорошее предзнаменование, разделенное при первой встрече.

Роб указал на старый железнодорожный мост Кинзи-стрит:

– Ты когда-нибудь видела его вблизи? В смысле, с берега?

– Я пешком на ту сторону вообще никогда не ходила.

– Ну так давай?

– В самом деле?

– А что, идем!

Сухим и твердым пожатием он взял ее за руку, и они, убыстрив шаг, двинулись через мост, а затем на юг по набережной. Роб шел так целенаправленно и быстро, что Джессика за ним едва поспевала.

– Ты уверен, что туда пускают? – спросила она со спины.

– Ну а как же. Город наш.

Шел третий час ночи, когда они подошли к основанию старого моста. Он вздымался к небу своими разведенными створками, застывшими над рекой под углом в сорок пять градусов.

Где-то вдали провыли сирены, но в остальном город был, можно сказать, благостно тих.

Прямо-таки снежное затишье, как после метели.

Нет даже машин, кроме одного белого минивэна возле бордюра.

Роб с вкрадчивой нежностью ее приобнял.

Накренив голову, она припала к его плечу. Если слиться в поцелуе, то сейчас, пожалуй, самое время – вот так, здесь, совсем одним у реки, будто они единственные, кто не спит в этом роскошном городе.

Роб сейчас задумчиво смотрел куда-то вверх, на ажурные стальные конструкции моста. Если сейчас вывести его из задумчивости, поймать его взгляд, то поцелуй непременно произойдет.

Достойная кульминация этого щедрого на сюрпризы вечера.

– Хочешь скажу, о чем ты сейчас думаешь? – вполголоса, чувственно произнесла она.

Знобко-восторженно билось сердце; честно сказать, поцелуев с мужчинами у нее не было вот уже больше полугода.

Наконец Роб посмотрел на нее сверху вниз.

– Мне подумалось, Джессика, – сказал он, – как красиво ты бы смотрелась висящей на этом мосту, над водой.

Хмель сразу рассеялся

Она глядела снизу вверх, оторопело прокручивая его слова. Нет сомнения, она сейчас ослышалась. Но его хватка на плече сделалась крепче, жестче.

– Ты думаешь, не ослышалась ли ты?

Рот Джессики заполнил непонятный железистый привкус, сердце птицей билось о ребра, а ноги сделались какими-то чужими, ватными.

– С удовольствием повторю, – сказал он. – Ты будешь очень красиво свисать с этого моста. Над водой.

– Роб…

– Я не Роб. Зови меня лучше Лютер. Лютер Кайт. Ты, наверное, обо мне слышала? Если нет, то жаль. Убийств на мне – пробу ставить негде.

Она завопила, но вопль тут же пресекла притиснутая ко рту ладонь. Все произошло так быстро и с такой грубой силой: ее голова угодила в изгиб его руки, и он поволок свою жертву в тень, к основанию старого железнодорожного моста.

«Баллончик. У меня же есть перцовый баллончик».

Он в сумочке, где-то на дне. Она к нему не прикасалась с той самой поры, как купила два года назад после уроков самообороны вместе с Нэнси и Маргарет.

Он затащил ее в темень, поднял (Джессика чувствовала пару секунд, что висит в воздухе), а затем она грянулась спиной оземь так, что отшибло дыхание.

Перед глазами пропархивали искры, как от бенгальского огня; было трудно дышать, да еще и в голове все путалось от слепой паники. Но левая рука была, слава богу, свободна. Сумочка лежала внизу, и ей удалось двумя пальцами раздернуть на ней «молнию». В этот момент в ухо жарко зашептал голос:

– Больше чтоб без воплей. Ты меня поняла?

Отчаянный кивок в ответ.

– Будешь вопить – тебе же хуже. Намного хуже.

Она пихнула руку в сумочку, но доступа к заднему карманчику не было: он был вмят в землю под совокупным весом Джессики и этого чудовища.

– Если я уберу руку с твоего рта, ты будешь вести себя тихо?

Она снова кивнула, а пальцы уже елозили по головке баллончика, примеряясь, как ладнее схватить. Грудь ходила ходуном. Даже сильные нагрузки в фитнесе, когда пульс, кажется, стучит на пределе, нельзя было сравнить с таким беснованием сердца.

Монстр отвел руку, и она впилась в него распахнутыми глазами, между тем стараясь незаметно вытянуть из-под себя зажатый в ладони баллончик. По-прежнему придавливая ее собой, монстр одной рукой обжал ей горло, а другой потянулся и вынул что-то из черного рюкзачка, которого Джессика при нем раньше не замечала. С собой он его таскать не мог. Значит, просто держит его здесь, в этом самом месте.

– Я дам тебе сделать со мной все что хочешь, – испуганной скороговоркой зачастила она, стараясь унять дрожь в голосе, – только не истязай меня. Не мучь, ради всего святого. Я никому ничего не скажу, клянусь. Просто хочу жить. Жить хочу, слышишь?

Лютер ухватил ее правое запястье.

– Дай сюда руки, – скомандовал он.

В тот момент как он тянулся к ее левой руке, наружу удалось выпростать газовый баллончик.

Палец нащупал кнопку.

Легкое текучее мгновение, и баллончик смотрит Лютеру в лицо, а палец жмет; при этом толком даже не видно, направлена ли эта хрень в нужную сторону. Дай-то бог, чтобы ему прямо в харю. Ему, а не мне.

Перечный газ пшикнул куда-то вбок, а монстр вышиб баллончик у нее из ладони.

Лютер сверху осклабился, а Джессика от ужаса окаменела так, что даже не отреагировала на то, как он ее перевернул, закрутил руки за спину и стянул их толстой пластиковой петлей.

Когда он снова уложил ее на спину, она жалобно залепетала:

– Ну пожалуйста… Ну что ты от меня хочешь? Что мне для тебя сделать?

Теперь она плакала, а едковатая привонь мочи в воздухе шла от нее.

– Только не бейся в истерике. А то задохнешься, и вся наша забава насмарку.

Он полез в рюкзачок и достал из него моток скотча. Оторвав кусок, переклеил им Джессике рот, чтобы больше точно не завопила.

На мгновение ее обожгли и ослепили слезы.

А проморгавшись, она увидела нож с кривым лезвием, каким-то неведомым краешком сознания отметив, что он похож на коготь хищной птицы.

Теперь она стенала сквозь скотч, мычаньем умоляя не делать этого и бессвязно, отчаянно что-то обещая.

Он уселся на нее сверху. Руки Джессики были скручены за спиной – как ни извивайся, мучителя с себя не скинуть.

Лютер огляделся через плечо, наспех охватывая взглядом речную набережную. Джессика тоже повернула голову и через клочковатую траву с безысходностью увидела, что там никого.

– Я же сказал, – перехватил он ее взгляд, – город наш.

Ухватив за подбородок, он повернул ее голову к себе. Она неотрывно смотрела ему в глаза, пытаясь сквозь темень высмотреть в них хоть что-нибудь, но не углядела там ни сострадания, ни жалости, ни вообще чего-нибудь человеческого. Перед ней был нелюдь.

– Ну что, момент наступает, – сообщил он. – Ты готова?

Она качнула головой, снова ослепленная выступившими слезами.

– Брыкаться бесполезно, это ничего не изменит. Близится твой последний миг. Мой тебе совет: постарайся встретить его достойно. Не знаю, поможет ли, но тебя я выбрал не из-за какого-нибудь там изъяна. Женщина ты была вполне себе ничего, милая, и я уверен,

тот самый Роб или еще кто-нибудь наверняка бы нашел в тебе свое счастье. Тебе просто не повезло, только и всего. Ты была лишь одной из многих, за кем я наблюдал. Если б на крючок попалась какая-нибудь другая Шедд, мы б с тобой не сблизились.

«Простите» было единственным словом, которое сейчас беззвучно шепнула она. За все то, что не сумела или не решилась сделать из никчемной боязни или по лености. Она просила людей, с которыми обращалась дурно, просила за отношения, порушенные ее гордыней. За свою черствость к родителям, которых изводила по пустякам. Но более всего за годы, прожитые попусту в ожидании кого-то, кто натолкнет, направит, довершит ее развитие, в то время как трудиться над всем этим надо было самой.

Слезы теперь текли безудержно, и темные глаза нелюдя прищурились.

– Не плакал я, окаменев душою[3 - «Божественная комедия», пер. Д. Мина.], – строптивым шепотом заметил он.

Его голос вырвал ее из ошеломительного раскаяния и обуял безудержным ужасом. Зажмурившись, она завопила отчаянным последним воплем, и голос этот заскользил по реке, слившись с плавным током струй.

– Ничего, завтра о тебе напишут, – утешил он. – Еще и прославишься.

Открыв глаза, она увидела, что тем самым когтем он указывает на вывеску небоскреба «Chicago Sun – Times», реющую зеленоватым неоновым облаком.

После этого он пустил в ход свой нож.

Закромсал.

Джек Дэниэлс

31 марта, 09:15

– Нервишки?

Я поглядела на Фина, сидящего со мной в приемной неотложки, а затем снова на свои кроссовки. Действительно: нога притопывала так, что того гляди, липучка расстегнется. Ненавижу липучки. Это, можно сказать, объявление: «Гляди, честной народ! Мне плевать, как я выгляжу!»

А что, и вправду. Бальным туфелькам от Сен-Лорана (четыреста долларов пара) я теперь предпочитала растоптанные кеды, так как мои слоновьи стопы не влезали больше ни во что, хоть отдаленно сексапильное. На талии едва не лопалась майка-большемерка, а шорты были настолько в облипку, что и две расстегнутые сверху пуговицы не спасали. Не тело, а гнусная карикатура – и все это стараниями чужого, что сейчас вызревал внутри меня. Но и испортить мою внешность ему, как видно, было мало: сейчас он вознамерился погубить меня окончательно. Короче, прикончить.

– Фи. При чем здесь нервишки? – ответила я, но вышло как-то резко, я так не хотела. Кондиционер работал ни шатко ни валко, а от лимонного запаха свербило в носу и ломило голову.

– Мне что так, что эдак: все равно смотрюсь как Шалтай-Болтай.

– Джек, перестань. Ты выглядишь просто красавицей.

Фин, потянувшись, взял одну из моих потных ладоней.

– Терпеть не могу, когда ты так говоришь.

– Тем не менее это правда. Ты буквально цветешь.

Его васильковые глаза были так чисты и безмятежны, что вот так бы взяла и мазнула ему по губам. А потому я отвернулась, предпочитая смотреть на других бедолаг, что торчали здесь в приемной.

Приемная неотложки: хуже места не бывает. Разномастное собрание персонажей, сведенных воедино скверными новостями и обстоятельствами. Хотя не сказать, что в кабинете моего акушера-гинеколога намного лучше. У нее приемная обычно заполнена кумушками вдвое моложе меня, которые неуемно щебечут. И их вопрос ко мне неизменно один и тот же: «А сколько вам лет?»

Достаточно, чтобы понять: надо было думать, прежде чем залетать в таком преклонном возрасте.

С минуту пальцы Фина поглаживали мне руку, а затем вкрадчиво оплели запястье. Я выдернула ладонь:

– Перестань.

– Да я просто проверяю, – сознался он пристыженно.

– Никаких больше проверок. Есть кому проверять. Иначе зачем мы здесь?

Утром, когда мерили давление, оно оказалось 160 на 100 – опасно высокое. И вот теперь мы маемся в неотложке, проверяем мне мочу на белок – не усилился ли токсикоз. Если да, то Фин с доктором могут настоять на госпитализации – они такие. Хотя до срока мне вроде еще три недели. Еще больше, чем желание отрешиться от бремени, надо мной довлеет страх сделать это раньше положенного. Получается, в свои сорок восемь я все еще слишком молода для материнства. Если до конца моей бездетности остается три недели, то уж лучше я их отбуду, даже если меня хватает лишь на то, чтобы хрустеть чипсами и задрав ноги глядеть сериалы.

– Фин, у тебя там чипсы есть?

В подготовке к моему деторождению Фин взялся таскать с собой вещмешок для памперсов, в котором, однако, вместо них лежала всякая нездоровая закусь, а еще несколько совсем уж гибельных для здоровья стволов. Постепенно дело дошло до того, что наплечная кобура на меня больше не налезала, а до ножной я уже не дотягивалась, так что Фин один носил оружие за нас двоих.

На мой вопрос он поставил перед собой нашу аляповатую торбу с Лягушонком Кермитом и вытащил из нее пакетик сырных читосов. Жаль, что не чипсы с беконом, но на безрыбье… Я надорвала пакетик зубами и сунулась в него.

Фин охлопал свои джинсы и, вынув сотик, прищурился на экран.

– «Горизонт чист, – прочел он вслух. – Как там Текила?»

Снаружи на карауле бдил

мой бизнес-партнер Гарри Макглэйд. Много месяцев назад – уже около года – мне пришлось иметь дело с одним редкостно гнусным типом, который пообещал, что наши пути еще сойдутся. Эту угрозу всерьез восприняли Гарри, Фин, а также мой старый товарищ по полиции Херб Бенедикт; серьезно настолько, что установили за мной круглосуточное наблюдение. Весьма галантно с их стороны, но после моего полугодичного натыкания то на одного из них, то на другого я от их троицы подустала. А тут еще Макглэйд взял на себя задачу (уж кто ему ее ставил?) подобрать имя моему будущему ребенку. Из-за того, что мне по жизни выпал крест нести свое прозвище «Джек Дэниэлс»[4 - Марка виски.], Макглэйд пришел к выводу, что будет уместно, если имя моего ребенка будет созвучно какому-нибудь напитку – разумеется, спиртному.

– Отстучи ему, – распорядилась я, – что свое чадо я скорее назову Хельгой или Фанни, чем чем-нибудь алкогольным.

– Текила, в принципе, тоже неплохо, – задумчиво вступился Фин.

– Тебе и мятный шнапс, я знаю, нравится.

– О, точно! Мята. Подходящее имя для девчурки. Прохлада, свежесть.

– Давай уж тогда и шест для стриптиза в колыбельку водрузим.

Фин улыбнулся. Двухдневная щетина ему к лицу. На нем белая майка и вытертые джинсы. В прошлом году после «химии» он полысел, но и на протяжении ремиссии следил за собой и брил голову. Сейчас ему в ухо золотую серьгу-кольцо, и будет вылитый Мистер Пропер, только сексуальнее.

– Я все больше проникаюсь этой идеей насчет имени-выпивона, – сказал он мечтательно. – Вижу себя гордым папашей, толкающим перед собой коляску, а в ней перекатывается малютка Столи[5 - Сокращенное наименование «Столичной» водки.].

– Ну уж нет.

У меня в уме возник образ Фина с коляской. Только вместо идиллической картинки в парке или торговом центре я представила, как он вкатывает ту коляску в банк, вынимает из подгузника нашей крохи ствол и совершает ограбление. Фин на десять лет меня моложе, и впервые с ним мы познакомились, так сказать, на профессиональном поприще, когда я была копом. Я его тогда арестовала. Во время зачатия он был, пожалуй, на стороне закона, хотя стопроцентной уверенности нет.

Мою фамилию выкрикнула медсестра, и я, поднявшись с жесткого пластикового сиденья, заковыляла в одну из смотровых, где мне велели раздеться. Фин помог мне освободиться от моих кроссовок. Я разделась до ужасно тесного бюстгальтера и необъятных старушкиных панталон (самый неприятный из всех существующих покроев – хотя на седьмом месяце я уже утратила всякое достоинство и Фина не стеснялась: пусть любуется). Затем я взгромоздилась на смотровой стол и разлеглась там, словно выброшенный на берег кит, ждущий, когда его пхнут обратно в море.

Отдернув шторку, в комнату вошел симпатичный доктор с распечатками.

– Миссис Дэниэлс?

– Мисс, – поправила я (чуть было не сказала «лейтенант», но когда это было).

– Прекрасно. Я доктор Агуайр. Поступил ваш анализ мочи. Уровень белка триста шестьдесят миллиграммов, а вот креатининовый уровень нехороший. Высокий.

Лицо у Фина напряглось:

– Это выше предыдущего.

– Есть ли головные боли, нечеткость зрения? – осведомился доктор.

Я прищурилась на доктора Агуайра с таким видом, будто его не различаю.

– Кто из вас это сказал?

– У нее головные боли, – тревожно зачастил Фин. – А еще покалывание в конечностях. В руках и ногах.

– Есть ли боли в верху брюшной полости?

– Да похуже, чем боли, – голосом вещуньи ответила я. – Там, кажется, что-то растет. Внутри.

– Джек, ты можешь быть серьезной? – спросил Фин строгим, почти родительским тоном. Но серьезной я быть не могла. Иначе не скрыть мне того испуга, который меня сейчас на самом деле разбирал.

– Вы на тридцать седьмой неделе, – сверившись с сеточкой графика, сообщил доктор. – Врач первичной помощи информировал вас насчет сохранения?

– Да, – в унисон ответили мы с Фином. Только я еще добавила: – Я не пойду.

– Эклампси?я[6 - Крайне высокое давление у роженицы, угрожающее жизни ей самой и жизни ребенка.] – состояние, опасное для жизни и вашей, и вашего ребенка. А вы на грани – у вас преэклампсия. Схватки уже были?

– Нет, – сказала я.

– Да, – одновременно сказал Фин.

– Это еще когда? – повернулась к нему я.

– Прошлой ночью, пока ты спала. Ты начала вот так вот трястись, судорожно.

– Может, это был ночной кошмар. Очередной.

– Твоих кошмаров я навидался. А это было что-то другое. Все тело вот так вот сжалось, и ты была… – он смолк.

– Что была?

– Изо рта прямо пена шла. Да, Джек. Я перепугался, как не знаю кто. Секунд двадцать длилось. А ты при этом не просыпалась. Еще секунда, и я бы кинулся звонить в девять-один-один.

Во дела.

Фин снова вытянул из кармана свой сотик, глянул на экран. А затем встал и двинулся прочь.

– Эй! – крикнула я вслед. – Ты чего?

Фин остановился, а лицо у него приняло малознакомое мне выражение – страх. Который Фину не свойствен.

– Что там? – спросила я.

– От Херба. Он сейчас на месте преступления. У реки.

Я знала, где

это и куда он направляется, но все же спросила:

– Лютер?

– Да, – скупо кивнул в ответ Фин. – Он вернулся.

Лютер Кайт

31 марта, 09:30

Столько дел надо сделать.

А времени на это так мало.

Но Лютер доволен.

После месяцев – да что там, лет – приготовлений все наконец начинает сходиться, причем сходиться с безукоризненной гладкостью.

Он, не мигая, смотрит на свой айфон. Ох как соблазнительно позвонить.

Оставить какой-нибудь намек, зацепку. Бросить горстку крошек птичкам.

Раздобыть ее телефон было детски просто. В один из множества раз, что он посещал ее дом для наблюдения, он разжился одной из ее квитанций на оплату и скопировал себе ее сотовый. Ему было интересно обнаружить, что Джек помесячно платит за переносную точку доступа. Как умно: носить интернет с собой. По ее примеру Лютер тоже обзавелся мобильным вай-фаем.

Сейчас его пальцы зависают над экранчиком в готовности набить эсэмэску, но в последний момент он передумывает.

Потом, Джек. Несколько позже.

К чему торопить события.

Удовольствие куда приятней, если его до поры откладываешь.

От айфона Лютера отвлекает постукивание в боковое стекло машины.

Снаружи дорожный коп пальцем указывает опустить окно.

Дыхание чутко замирает. Если коп увидит, что там, в глубине салона…

Лютер опускает стекло, через силу придавая лицу непринужденное выражение.

– Да, шеф?

– Здесь, приятель, парковаться нельзя, если не хочешь талон на сотню. Это зона погрузки.

Палец Лютера лежит на курке «глока», укрытого между сиденьем и дверью.

– Да не проблема, сейчас двинусь.

Полицейский подается ближе.

– Позволь вопрос?

Палец Лютера на курке снова напрягается.

– Само собой. Задавай.

– Во сколько тебе этот «мерседес» встал? Красавец.

– Да тысяч в семьдесят обошелся. А может, и в семьдесят пять.

Коп подается еще ближе. Пытается заглянуть в сумрак салона позади Лютера.

– У меня у друга примерно такой. Так он весь зад переделал. Превратил его в авто для утех.

Лютер выдавил улыбочку. Он тоже переоборудовал салон, хотя и не для любовных целей.

– Да? Я тут тоже кое-что перелицевал.

Какую-то мучительную секунду он ожидает, что коп сейчас попросит его куда-нибудь подкинуть.

– Машина дорогущая, в общем, – добавляет Лютер с ноткой снисходительности. – Не думаю, что слуге закона такая по карману.

Коп твердеет лицом.

– Ты тут не умничай. Езжай давай.

– Удачного дня, шеф.

Трогая машину с места, Лютер видит, как в здание входит профессор.

Вот же черт, теперь придется платить за парковку.

Джек

31 марта, 09:30

Несмотря на групповой протест доктора и моего бойфренда, я поднялась и решительно оделась. Фин этому не обрадовался. Дать мне свой мобильник для звонка Хербу он отказался, но не уступил и вещмешка, где лежала моя трубка. В порыве я выскочила вслед за ним наружу – под промозглый колкий дождик, от которого я невольно зажмурилась. И тут Фин допустил ошибку, еще более крупную: в попытке сдержать он схватил меня за предплечье.

– Джек, я тебя не отпускаю. Тебе надо…

Я крутнула рукой, сбивая его хватку, а затем ухватила ему запястье и, задействуя импульс, провела прием. Фин рухнул на колени – не из желания взмолиться, просто иначе он бы вывихнул локоть. А может, действительно просил пощады. Хотя при всей моей злости в этот момент мы оба знали, что вреда ему я не причиню.

– Фин. Не говори, что мне можно, а чего нельзя. Это, во-первых. И не пытайся сдерживать меня физически. Никогда. С этим разобрались?

Фин смотрел на меня снизу глазами побитой собаки.

– Джек, в твоем состоянии…

– Лютер – самый опасный из всех известных мне психопатов, а уж я их повидала куда больше, чем мне положено по справедливости. И я не хочу весь остаток жизни пугливо озираться в ожидании, когда он сделает свой выпад.

– Пускай этим займется Херб. Он хороший спец.

– Я лучше.

– Ты, понимаешь, Джек, – я не вынесу, если что-нибудь случится с тобой… или с вами, – добавил он, прикладывая ладонь к моему пузу.

Я ощутила, как ребенок во мне солидарно дрыгнул ножкой.

Выпустив руку Фина, я направилась к красной «Тесле Родстер», припаркованной на местах для инвалидов. Не машина, а птица; последняя из игрушек Гарри Макглэйда – полная электрика, разгон с нуля до ста в четыре секунды. Хозяин сейчас сидел на водительском сиденье, играя со своим сотовым. Стуком в окошко я игруна вспугнула. Он опустил стекло, заранее хмурясь своим небритым лицом. Седины у него изрядно прибавилось с той поры, как мы с ним двадцать с лишним лет назад сотрудничали в отделе нравов. Спустя годы злодейка судьба снова справила так, что мы с ним оказались в партнерах, только уже в частном порядке. Пятичасовое пребывание с Гарри Макглэйдом заставляло меня тихо тосковать по работе где-нибудь в убойном отделе, но чтобы только без него.

– У тебя сердитый вид, – бдительно сказал он. – Что стряслось? Доктор сказал, что ты не беременна, а просто разбухла до неприличия?

– Ах вот как ты прикрываешь мне спину?

Игрой в бирюльки?

– «Башня безумия». Инопланетяне сейчас всех моих овец растырят[7 - Сюжет популярной игры для Android и iOS с указанным названием.].

– Дай-ка сюда твою трубку.

Он настороженно отстранился вместе с ней.

– Испортишь мне все тут.

– Не испорчу.

– Не верю. Вон глазищи полыхают, как у горгоны на сносях. Признайся, у тебя гормональное бешенство?

– Дай сюда твой гребаный айфон или морду расцарапаю!

Он дал. Я набрала Херба.

– Тебе сюда нельзя, – коротко сообщил тот.

– Да вы что, сговорились? Если еще один начнет поучать, что мне можно, что нельзя, я тут свихнусь!

– У нее гормональный взрыв! – вместо меня заорал в трубку Макглэйд. – Беги к канадской границе, еще успеешь!

Из-за его ора я прослушала, что мне ответил Херб.

Я отошла от «Теслы» подальше, за порог слышимости.

– О! Она у меня еще и трубу увела! – не унимался мне вслед Макглэйд.

– Херб, извини, я прослушала. Повтори еще раз.

– Железнодорожный мост на Кензи-стрит. Там все скверно, Джек.

– Откуда ты знаешь, что это Лютер Кайт?

В ответ тишина.

– Херб? Алло, ты где?

– Он… гм, Лютер кое-что оставил. Кое-что с твоим именем. Так что не надо сюда. Лучше я сам к тебе подъеду, когда закончу.

– Встречаемся в десять, – сказала я и ушла со связи.

Со мной поравнялась машина – новый «Форд Бронко» Фина.

– Извини, – сказал он, – тебя подвезти?

Я уперлась руками в свои дикорастущие бедра.

– Давай. К месту преступления. Или ты опять будешь меня удерживать?

– Да уж ладно, – ответил он со вздохом.

На Фина я все еще злилась, но нельзя забывать, что альтернативой было ехать с Макглэйдом. С которым торчать в машине – примерно то же, что сверлить зубы, только чуточку хуже.

– Ладно. Жди здесь.

Я пошла отдавать Гарри мобильник и сказала, куда мы направляемся.

Тот нахмурился.

– Ты уверена, что тебе непременно туда надо, в твоем состоянии?

– Макглэйд, я беременна, а не беспомощна.

– А эта твоя… прекогниция?

– Надо говорить «преэклампсия».

– Я почему-то подумал, что ты так и скажешь.

– А вот это уже прекогниция, – вздохнула я.

– Ты ж вроде только что сказала «преэклампсия»?

– Да. Значит у тебя она есть, прекогниция. Дар предвидения. Раз ты предвидел, что именно я скажу.

Он мотнул головой.

– Ох-х. Это я, наверное, подхватил от той птахи по вызову. Надо было предвидеть такие последствия.

Меня всегда озадачивало: Макглэйду просто нравится выносить людям мозги, или он в самом деле такой тупой? Ладно, пускай лучше тупой.

– Ну и тупой же ты, – сказала я ему.

– Ох ты огроменная. Я, кажется, даже чувствую твою силу тяготения. Может, тебе лучше домой? Ляжешь там, и пускай предметы вокруг тебя кружатся по орбите.

Я нахмурилась.

– Преэклампсия у меня вне зависимости от того, на свободе Лютер Кайт или нет. Но если он перестанет застить свет, мне будет легче.

– Ладно. Сейчас добью в «Башне» уровень костей и мчусь туда к вам. Минут за двадцать, думаю, управлюсь.

Под моим взглядом беременной горгоны он, впрочем, завибрировал:

– Да ладно, ладно. Похохмить нельзя. Еду.

Я вернулась к «Форду», и в натянутом молчании мы с Фином проделали путь до полицейского кордона на Кинзи – шесть черно-белых машин с включенными мигалками. Дорожный коп попытался заставить нас свернуть к обочине, но в этот момент среди мундиров я разглядела одну знакомую мне долговязую фигуру и скомандовала Фину:

– Стоп. Я сойду здесь.

Он сжал губы в нитку.

– Я не люблю, когда ты оказываешься у меня вне поля зрения.

– Тебя к месту все равно не пропустят.

– Но тебе-то туда зачем? Ты ведь больше уже и не коп.

– У меня есть друзья в верхах. Кроме того, департамент полиции Чикаго мне должен.

Он все так и смотрел на меня страдальческими глазами.

– Ты ведь знаешь, как я о тебе беспокоюсь?

– Там два десятка полицейских, – успокоила его я, – так что ничего со мной не случится.

– Джек, я ведь не об этом. Доктор сказал…

– Да брось ты, Фин. То была лишь одна случайная схватка. Ты слишком остро реагируешь.

Взгляд у него в самом деле заострился.

– Остро? Он говорил, что может случиться разрыв печени. Отказ почек.

– Маловероятно.

– Ты можешь впасть в кому!

– Исключено.

– Летальный исход, Джек. Для тебя и для младенца.

– Что ты несешь? Никто из нас не умрет, – отмахнулась я.

Такой сентиментальный, мнительный Фин меня к себе не располагал. По мне, так лучше бы он громил бандюков и угонял машины.

– Джек…

– Дай мне мой телефон и перестань.

Он с неохотой подтянул к себе мешок, и я углядела там пакетик чипсов. Я чуть было их не выхватила, но кое-как себя сдержала. Грызть чипсы на месте преступления – в известной степени моветон, не важно, насколько они великолепны и сколь слезно каждая клеточка моего тела по ним вопит.

Не беременность, а бич божий.

– Я вернусь минут через десять, – сказала я, вылезая из машины, и ступила в бучу.

Меня остановил один из чинов, и тогда я спросила, где здесь детектив Том Манковски. Прошло немног

времени, и навстречу показалась моя знакомая каланча, улыбаясь на ходу. Признаться, он удивительно походил на Томаса Джефферсона с двухбаксовой купюры – такие же длинноватые волосы, сильные нос и подбородок.

– О, лейтенант! Поздравляю с малышом.

– Спасибо, Том. Пока рано, но готовлюсь. И лейтенантом меня можно больше не звать.

– Что поделать, привычка, – с улыбкой развел он руками. – Хотите прогуляться? Тело уже срезали.

– Откуда?

Том указал на железнодорожный мост Кинзи-стрит, торчащий своими разведенными створками на сотню футов в воздух; один из многих реликтов архитектуры, коими полнится город. В этой позе ржавые пролеты застыли уже годы назад, когда мостом окончательно перестали пользоваться. Возведенный из перекрестных балочных ферм, он имел такой же антикварный вид, как Эйфелева башня. Палец Тома указывал на среднюю секцию моста, под которой я уже успела разглядеть свисающий к воде отрезок веревки. Под мостом на деревянном настиле топталась стайка парамедиков и лежало непременное тело, укрытое простыней. За их спинами, на парковке здания «Chicago Sun – Times», теснились фургоны прессы и репортеры, отгороженные желтой полосатой лентой.

Том провел меня сквозь людскую сутолоку, затем вниз по нескольким бетонным ступеням и подвел к помосту с телом. Здесь, в непосредственной близости от воды, вольно гулял ветер, и было заметно прохладней. Река дышала сыростью вперемешку с отходами. Возле одной из опор моста я увидела моего давнего друга и соратника, сержанта Херба Бенедикта. На нем топорщился серый, казенного вида костюм; галстук был допотопно широк, а один из лацканов несмываемо помечен пятном горчицы. При виде меня моржовые усы Херба поникли.

– Черт возьми, Джек, – проворчал он. – Тебе здесь не место.

– Время смерти? – спросила я без остановки.

Херб протяжно вздохнул.

– Медэксперт говорит, два-три часа ночи. Где-то в этом интервале.

– Хьюз где?

– Кофейком пробавляется. Джек, в самом деле: тебе не надо…

– Херб, не начинай. – Я сцепила перед собой ладони, по мере сил разряжая обстановку, наэлектризованную отчасти моим приходом. – Как жертва была подвешена?

– За запястья. Альпинистской веревкой, обмотанной вокруг одной из ферм.

– Происхождение отследить можно?

– Сейчас выясняем. Хотя надежды мало. Нынче по Интернету хоть парашютные стропы можно заказать. Я вот через «Амазон» купил: неубиваемые шнурки получились.

Я посмотрела вверх, на серое ватное небо, откуда в лицо побрызгивал дождик.

Щурясь на нижнюю кромку моста, я спросила:

– На какой примерно высоте?

– Двенадцать метров.

Не взберешься.

– Кошка? – предположила я.

Том покачал головой:

– Невозможно.

– Откуда ты знаешь?

– В «Разрушителях легенд» что-то подобное пробовали. Больше чем на шесть метров бросить не получается.

– Тогда как он затащил туда веревку? – спросил Херб.

Пока они глядели вверх, я посмотрела вниз, изучая причал. Секунд через десять я наклонилась, приметив на щербатом дереве нечто, напоминающее серый камешек.

– Перчатки у тебя с собой? – спросила я Тома. – И мешок?

Он выудил и натянул на руки латексные перчатки; Херб снабдил его полиэтиленовым мешочком для вещдоков. Том согнутой фалангой пальца препроводил в него каплевидное грузило – свинцовое, размером с грецкий орех и весом в несколько унций. Из медного ушка пушился обрывок капронового волокна.

– Рыболовная снасть, – определил Херб.

Том кивнул, прибрасывая.

– Допустим, он привязал грузило к веревке; метнул вон туда, пропустил через опорную балку, а затем сделал петлю и вздернул труп. Поднял, как на флагштоке.

– А как они вообще здесь очутились? Он что, среди ночи подбил жертву спуститься к реке порыбачить?

Такая версия вызывала сомнение.

– Ну да. Если только ее не смущал моток веревки у него на плече или вокруг шеи.

Я указала в сторону репортеров:

– Кстати, у газетчиков парковка ночью мониторится?

– У них есть сторож, – ответил Херб. – А наружной камеры нет.

– Возможно, убийца припарковался там, а причиндалы были у него в багажнике. Или же они ждали его на месте, когда он прибыл туда с жертвой. Вы проверяли то место альтернативным источником света?

Херб кивнул.

– Крови нет.

Я, раздумывая, поцокала языком.

– Получается, что он завлек ее сюда или привел в бессознательное состояние и прямо здесь убил. Ногти?

– Чистые, – ответил Херб.

Часто жертвы царапают своих мучителей, и остается след ДНК. Чистые ногти означали, что убийца владел ситуацией на время всего преступления.

Я поглядела на веревку, колышущуюся на ветру. Поднять тело, привязанное к одному концу, требует недюжинных физических сил и стараний. Или же…

Я посмотрела на другой конец веревки, прихваченный к загородке возле ступеней.

– Попытайте сторожа, видел ли он здесь какие-нибудь грузовики или седаны. Убийца наверняка подогнал сюда свою машину, привязал к ней конец веревки и вздернул жертву, как на буксире.

Настала часть, вызывающая у меня внутреннее содрогание. Я перевела взгляд

а тело под окровавленной простыней.

– Труп опознан?

– Джек…

Голос Херба не предостерегал; он тихо умолял меня не продолжать.

– Опознан? – повторила я с нажимом.

Херб вздохнул.

– С ней была сумочка. Джессика Шедд. Место жительства Ригливилль.

– Причина смерти?

– Гиповолемия.

Потеря крови. Внутри меня зашевелился ребенок, или это просто желудок так себя повел. При всем своем нежелании видеть жертву, я все-таки попросила Тома поднять угол простыни. Не будучи штатным сотрудником, я не могла вмешиваться в формирование цепочки доказательств: любое стороннее касание – это нарушение хода следствия.

Между тем Том выполнил просьбу, и я как могла заставила себя сохранить хладнокровие.

– Ее на рассвете заметил бегун, позвонил нам, – произнес Херб. – На подъезде к месту я подумал, что из нее свисают еще какие-то обрывки. А это оказались…

Голос Херба осекся, а я старалась не глядеть на внутренности, змеящиеся по настилу кровавыми петлями. Она лежала голой, на боку, запястья перехвачены пластиковым хомутом. Я сосредоточилась на ее лице – белые окаменелые глаза выпучены, рот перехвачен лоскутами скотча. Я невольно попятилась; тошнота в горле мешалась с сырой привонью реки в ноздрях.

Мучительно сглотнув, я вынула свой айфон.

– Прости, Джессика, – шепнула я, делая снимки. А затем обратилась к Хербу:

– Ты говорил, убийца что-то мне оставил.

– Да… Это, гм, все еще в ней.

Херб поглядел вниз, и я заставила себя посмотреть на вывороченный вскрытием живот. Этот предмет торчал краем из потрохов – какая-то книжка в прозрачном пакете на «молнии», настолько заляпанном кровью, что он смотрелся почти как самостоятельный орган.

Задержав дыхание, я как могла присела, с прищуром вглядываясь в запекшуюся кровавую массу.

На пакете черным маркером значилось:

«ДЖЕК Д. – ЭТО БЫЛ РЕАЛЬНЫЙ УЛЕТ – Л. К.»

Херб сделал несколько снимков. Том, опустившись рядом на колено, попытался вынуть книжку, но не тут-то было.

– Ты глянь, проволокой прихвачено, – выдохнул он с гневливым отвращением. – К ребрам.

Какое-то время ушло на поиск кусачек, после чего за дело взялись парамедики. Я в эти минуты смотрела через реку, поглаживая себе живот и вспоминая о своей последней встрече с Лютером. В частности, то, какое он дал мне обещание:

«Мы еще встретимся. Скоро».

Я вздрогнула, как-то разом ощутив весь этот промозглый холод. Возле меня остановился Херб.

– Джек. Фин с Гарри рассказывали тебе про Женевское озеро? – спросил он.

– Женевское? То, что в Висконсине? Нет. А что?

– Там есть спа-курорт, специально для беременных. Мы тут меж собой подумали… Может, тебе недельки на три устроить себе отдых, а? Отложить все дела, уехать из города.

– Здесь, в Чикаго, мой доктор.

– Ну и что. Знаешь, какие там на спа-курорте специалисты? Супер! Лучшие во всем штате. А, Джек?

Я пристально оглядела моего друга. Его лицо, даром что щекастое, действительно выражало участливую обеспокоенность.

– Знаешь что, Херб? Если я начну бегать от каждого шизоида, который мне чем-то грозится…

– Она была жива, Джек. Когда Лютер ее вздергивал. Хьюз говорит, ее организм мог еще несколько минут бороться, а то и вообще до получаса. Выглядит как кровавая рубка мяса, но на самом деле все сделано с опытом, можно сказать, искусно. Сразу, легкой смертью, она не умерла.

Я пошевелила пальцами ног, как будто они враз затекли.

– Я ушла из полиции затем, чтобы избавиться от всего этого, – сказала я вполголоса. – Надеюсь, что это и будет тем самым избавлением.

– Вот-вот. Надеешься.

– Теперь насчет Женевы и прочего…

Я встряхнула головой, рассчитывая на возврат сил.

– Мне льстит, что вы втроем печетесь о моей судьбе, но спасибо. Очень прошу впредь никогда этим не заниматься, и…

– Хватит, – властно осек меня Херб.

Я повернулась к нему, удивленная жесткостью в его голосе.

– Джек, ну сколько еще ты будешь разыгрывать эту роль боевой мамаши! Мы стремимся тебе помочь, а ты только и делаешь, что противишься нам на каждом шагу. Одной тебе в этом быть нельзя. Единственное, что у тебя получается, это истязать себя и тех, кто к тебе неравнодушен.

Я не нашлась, что и ответить. С Хербом мы ссорились настолько редко, что любой его разнос, даже небольшой, повергал меня в растерянность.

– Готово! – заставил нас обернуться возглас Тома.

В руке он как трофей держал ту самую книжонку, вынутую из окровавленного пакета. Его он сунул под заляпанную ржавыми пятнами простыню.

– «Поджигатель», триллер Эндрю З. Томаса, – прочел он с пестрой обложки, на которой щерился некто маньячный с зажигалкой в руке.

– Томас? – переспросил Херб. – Слыхал. Паскудный писака. Понаделал кучу трупов и словно растворился.

– Эту книжку я читал, – сказал Том, постучав корешком себе по ладони. – Пироман поджигает всех подряд. Там есть место, где плохой парень через трубку в горле накачивает одну из жертв жидкостью для зажигалок. А затем чиркает спички и кидает их в открытый рот, пока не происходит возгорание.

 Очень мило, – ответила я. – Интересно, в каком извращенном состоянии надо быть, чтобы такое придумать? Не хотелось бы мне водить знакомство с таким детективщиком.

– Да нет, в целом нормально, – видимо, почувствовав мою неприязнь, спохватился Том. – Вопиющих сцен здесь не так уж и много. Больше смахивает на Стивена Кинга.

– Проверь, нет ли чего внутри, – сказала я ему.

Том большим пальцем взъерошил страницы и где-то посерединке нашел одну загнутую.

Глава 39, страница 102.

Что странно, в слове «копы» кружком была обведена буква «п». Я бегло проглядела страницу.

Эндрю З. Томас – «Поджигатель»

Копы были везде. Сиззл видел, как машины свиней стегают лучами фар по окнам. Склад был окружен, а свинские голоса ревели в мегафоны, приказывая выйти наружу, сдаться.

Ха, сдаться. Тупые, тупые свиньи.

Он оглянулся на единственный козырь в переговорах, что у него еще был. Точнее, был да сплыл. Агент ФБР был по-прежнему прикован наручниками к железному складному стулу, но походил больше на шкварку, забытую на костре. Горелую-прегорелую. Черную, как головня. Еще дымящуюся. Какая жалость. Последний человек, которого он имел удовольствие спалить.

– Кристофер Роджерс! – снова заревел свин-переговорщик. – Может, мы с тобой все же договоримся?

Хм. Может.

А может, и нет.

Еще оставалось полканистры бензина. И коробок спичек.

Сиззл сел на бетон в пятнах машинного масла. Сказать по правде, он над этим никогда не задумывался. Может, из-за невообразимой боли, связанной со всем этим, хотя есть вещи и похуже, чем она. Как, например, сидеть взаперти без доступа к тому, что любишь более всего.

Он открыл канистру и вылил ее содержимое себе на голову, блаженно вдыхая аромат бензина, а копы тем временем все нудели снаружи насчет того, чтобы сдаться, «установить диалог».

Ну а теперь самое забавное. И легкое. И сложное.

Коробок спичек был из шикарного отеля, которым он баловал себя в Эшвилле, Северная Каролина… «Гроув Парк Инн». Сиззл, шурша коробком, вынул спичку.

Не надо самосозерцания, шелухи воспоминаний.

Он просто хотел это обонять, пусть даже тем запахом будет его собственная пылающая кожа.

Сиззл чиркнул спичкой и несколько долгих секунд неотрывно глядел на ее желтый огонек.

«За искрой пламя ширится вослед».

102

Понимая, что повторный доступ к книге у меня вряд ли будет, я попросила Тома подержать ее в открытом виде и сделала снимок обложки и той самой страницы. После этого Херб отдал книжку криминалистам.

– Так кто он, этот Л. К.? – спросил меня Том. Видимо, Херб его в это не посвятил.

– Мы думаем, это Лютер Кайт, – сказала я.

Том мрачно кивнул. О моем опыте общения с Кайтом было известно всем. Я давала показания в расследовании убийства одной из его жертв. Как раз тогда я таскалась со сломанной ногой. Нога срослась, но то, что мне довелось тогда видеть… Скажем так: лучше сломать себе обе ноги, чем вновь лицезреть что-либо подобное.

Фину невдомек, какие меня на самом деле посещали кошмары. Пускай я не попала к психотерапевтам, но ночные лазания по Интернету укрепили мое подозрение, что во мне поселились множественные симптомы посттравматического стрессового расстройства. Как раз ими я собиралась заняться после того, как рожу, а Кайт сгинет с моего горизонта. Ну а до этих пор оставалось находиться в привычном разладе со сном к большой радости моей гипертонии.

– Я чем больше думаю, – сказал Том, потирая подбородок, – тем больше просматриваю некую связь между Лютером Кайтом и этим Эндрю Томасом.

– Связь? Какую же?

– Я много читаю, ищу в Википедии. Несколько месяцев назад я зашел на страницу Томаса, после того как прочел его книгу «Пассажир». И вот какое сделал наблюдение: существуют определенные места давних нераскрытых преступлений, на которых в одно и то же время оказывались Томас и Кайт. И которые затем оказывались пищей для многих необузданных теорий Томаса, выложенных на его странице.

С мешком для трупа пришли парамедики и, упаковав, унесли Джессику.

Находиться здесь мне больше не было смысла. Я ведь теперь не штатный сотрудник.

Зато теперь можно было исследовать связь между Кайтом и Томасом. Удивительно, но на Кайта, этого отъявленного злыдня, не имелось четкого досье. Разыскивался он лишь по подозрению в ряде преступлений, и в полиции Чикаго лежал ордер на его арест. Вместе с тем известно о нем было крайне мало.

Я думала послать Фину эсэмэску о том, что уже иду к нему, но рука неожиданно отказалась повиноваться. Уставившись на нее как на чужую, я беспомощно ее встряхнула; и тут мне вдруг показалось, что все это происходит не наяву, а в каком-то сне, от которого я вот-вот очнусь. Но вопреки этому ощущению, все вокруг меня мельчало, теряя размеры, словно бы сознание падало в какую-то мерклую бездну.

А затем все исчезло.

Лютер

15 марта, шестнадцать дней назад

Спустя восемнадцать часов после происшествия с автобусом

– Так как тебя зовут?

– Патриция.

– А дальше?

– Райд.

– Можно я буду звать

ебя Пэт?

– М-м… да. Вы меня отпускаете?

– Я собираюсь подвергнуть тебя дознанию, Пэт.

– Ох. Извините.

– Ничего. Пэт, ты считаешь себя совершенной? Безгрешной?

– Нет. Вовсе нет.

– Ты страшишься, Пэт?

– Да.

– Это хорошо. Страх передо мной – начало мудрости. Я собираюсь задать тебе несколько вопросов. И хочу, чтобы ты отвечала честно, со всей откровенностью. Я так понимаю, ты слышала вопли там, в соседней комнате?

Он кивает на бетонную стену.

– Да.

– Тот господин считал, что его частные грехи не мое дело. И вынудил меня поднять на него руку. Это же я не прочь проделать и с тобой, Пэт.

– Не надо.

– Тогда ты должна мне сказать… Что из содеянного тобой самое, самое худшее? Я имею в виду твой самый темный, самый потаенный грех.

– Я не знаю.

– Даю тебе секунду подумать.

Он наблюдает, как ее брови и глаза взметаются к голой лампочке под потолком.

– Я не хочу говорить.

С металлического стола он поднимает «Гарпию», медленно открывает. Обычно одного вида хищно изогнутого лезвия оказывается достаточно. Глаза у Пэт расширяются.

– Мой муж…

– Что?

– Я изменила ему.

– Один раз или…

– Несколько… Много раз.

– Он узнал?

Патриция трясет головой, и по ней видно, что она говорит правду. Значит, нерв задет, поскольку ее глаза начинают заполняться слезами.

– В прошлом году он умер, – снижает она голос до шепота.

– Внезапно?

– Да.

– Значит, тебе так и не представилось возможности очиститься?

– Это меня убивает. Ест поедом. Каждый божий день.

– Но может, оно и к лучшему, что он умер в неведении? Умер с верой, что ты верная, искренняя жена?

– Не знаю. Он был мне другом. Я делилась с ним всем, что у меня было.

Лютер тянется через стол и трогает ее рукой.

– Спасибо, Пэт. Душевно тебя благодарю.

Джек

31 марта, 10:30

– У нее преэклампсия, – сказал кто-то.

Голос показался знакомым. Я открыла глаза, но вместо дома и кровати увидела себя привязанной к каталке в «Скорой». За руку меня держал Фин.

– Ничего подобного.

Женщина. Парамедик. Щекастая, с суровым лицом.

– Это спазм. Но не преэклампсия, а самая настоящая эклампсия, в разгаре. Почему у этой женщины не постельный режим?

– Эта женщина вас слышит, – сказала я, но язык оказался до странности шершавым, и вышло размазано, как у пьяной.

«Бип-бип-бип-бип», – тревожно зачастил датчик, прикрепленный, как оказалось, к моему непомерному, голому, раздутому животу.

– Кардиограмма нормальная, – сказала врач. – Плод не потревожен. Но вам надо быть дома, в постели. С вами разговаривали насчет сохранения?

Я попробовала сесть, но ремни на плечах мне этого не дали. Было видно, как в задние двери «Скорой» на меня таращатся Херб, Том и Макглэйд, каждый неодобрительно на свой манер. Хотя у Макглэйда вид скорее похмельный.

– Вообще-то, мне по делам, – зашевелилась я. – Вы меня выпустите?

– Не по делам вам надо, а в клинику под наблюдение. Ваш муж сказал…

Я метнула в Фина взгляд.

– Он мне не муж. Расстегните меня.

Врач не пошевелилась.

– Послушайте, – сказала я. – Я обещаю, что прямо сейчас поеду домой и лягу. Об эклампсии мне известно все. Ее не вылечить ничем, кроме родов. А мне до этого срока еще три недели. Поэтому ехать в больницу мне нет никакой необходимости. Со мной все хорошо.

– Как раз ничего хорошего, – сказала врач. – При следующем спазме вы можете вообще не очнуться. Вы понимаете, о чем я? Если вам все известно об эклампсии, то вы должны быть знакомы и с таким термином, как полиорганная недостаточность. И вы, и ваш ребенок в серьезной опасности. Вам нужно в больницу.

– Это мой выбор, – сказала я, – а не ваш. И не его, – кивнула я на Фина.

Тут я заметила, что в руку мне вживлена капельница.

– Это еще что?

– Магнезия. От спазмов.

– Меня от нее тошнит.

– Тошнит вас не от нее, а от токсикоза. Вы сейчас просто фабрика по выработке ядов. Пока у вас не пройдут роды…

Я ее не дослушала. Слезы вдруг хлынули ручьем таким неудержимым, что того гляди произойдет паводок. Да, я упряма, но ведь не идиотка. А веду себя как последняя, эгоистичная козлина. Сохранение – действительно то, в чем я нуждаюсь. И перед Фином мне надо повиниться. Да и не только перед ним.

Но я сумела зажмуриться и удержать все внутри себя. Дело было не только в моей неготовности к материнству. А в том, что за мной по пятам крался гибельно опасный человек. Которому несомненно известно и о медиках моих, и о предполагаемой дате родов; может, он на меня в эту самую минуту смотрит.

А я… Я не подготовлена к противоборству, когда грудью вскармливаю малыша. И в таком уязвимом состоянии мои друзья, если что, меня вряд ли уберегут.

Но может, у меня хотя бы получится выскользнуть из-под удара.

– Женева, – ломким голосом, сквозь слезы произнесла я. – Я поеду на Женевское озеро.

Чувствовалось, как Фин сдавил мне ладонь.

– Правда? – голосом, полным радостной надежды, прошептал он. – Ты согласна?

Я закивала молча, порывисто, понимая, что могу разреветьс

.

– Спасибо, Джек, – целуя мне лоб, промолвил он.

– Пожалуйста, отвези меня домой, – все-таки сумела промямлить я, сохраняя остатки запаса прочности.

Реджинальд Маркетт

31 марта, 11:30

Был примерно полдень. На третьем этаже Льюисон-Холла сквозь жалюзи сочился скудный свет, полосами ложась на обстановку тесного, загроможденного кабинета Реджинальда Маркетта – доктора кафедры древней литературы Колумбийского колледжа. Стук в дверь вынудил его оторваться от чтения курсовой работы – двадцати пяти страниц на тему «Пословиц Ада» Уильяма Блейка. Работа читалась так гладко, что можно было с уверенностью сказать: самому автору не принадлежит в ней ни слова. Эту студентку Маркетт помнил. Весь семестр она тянулась ни шатко ни валко, а потому произвести что-либо подобное по калибру не могла решительно никак. Видимо, по своей опрометчивости попрыгунья раскошелилась на вариант для отличников, а не для хорошистов – что, собственно, и подрежет крылья ее взлету к вершинам успеваемости.

Маркетт отложил работу и стал пробираться между штабелями бумаг, книг и ископаемой корреспонденции (кое-что со штемпелями еще прошлых десятилетий). Вся эта сумбурность его нисколько не тяготила. В хаосе он обретался и процветал. Единственной мыслью на его пути к двери было отследить, какой именно сайт о Блейке лег в основу купленного этой вертихвосткой опуса. Возможно, на следующем занятии он огорошит ее устной экзаменовкой с пристрастием. Посмотрим, как она будет рдеть, лепетать и метаться. Таких плутишек надо выставлять напоказ, чтоб другим неповадно было. Подвергать болезненной, беспощадно наглядной и унизительной экзекуции. А иначе никак.

Открыв дверь, на пороге Маркетт увидел бледного брюнета с хвостом на затылке, в черном блейзере и синих джинсах. Необычность антуража довершали черные ковбойские сапоги.

– Чем могу служить?

– Профессор Маркетт?

– Так и есть.

Мужчина протянул руку.

– Роб Сайдерс из издательства «Эншент». Я вам на прошлой неделе посылал имейл о нашей заинтересованности в публикации книги о Данте.

Маркетт с легкой подобострастностью пожал гостю руку.

– Ах да, разумеется. Прошу прощения. Вы, кажется, сообщали, что будете проездом? Прошу вас, заходите.

Хозяин завел гостя в кабинет и прикрыл дверь.

Подняв со стула стопку поверженных курсовых работ, Маркетт кивнул на освободившееся место:

– Прошу вас, присаживайтесь. Извините за беспорядок, но в нем, смею вас заверить, наличествует своего рода система, хотя на первый взгляд этого не скажешь.

Когда они наконец сели друг напротив друга за столом, Маркетт засуетился:

– Как насчет чашечки кофе или чая? Воды? Можно, в принципе, организовать: у нас внизу есть автомат.

– Благодарю, воздержусь. Для меня большая честь с вами познакомиться, доктор Маркетт.

– Давайте просто Реджи.

– Ваша книга, Реджи, просто изумительна.

– Да что вы. Спасибо.

– Как утро? Хлопотное?

– Да вот, проставляю оценки в ведомость за мой курс английской литературы восемнадцатого века. Ваш имейл меня, признаться, заинтриговал, но… не расскажете ли вы мне о вашем издательстве чуточку подробней? А то Интернет насчет этого скуповат.

– Издательство небольшое. Публикуем только академические работы, и притом элитного качества. Я ответственный директор и соучредитель. И при этом давно уже ищу такого, как вы.

– Что значит, такого как я?

– Истинного ученого, способного донести «Божественную комедию» до читателя двадцать первого века в таком виде, в каком она прежде еще никогда не представала.

– Постойте… вы говорите о переводе? А что, разве Пински уже не выдал его еще бог весть в каком…

– Я не говорю об очередном заумном подстрочнике. Я говорю об адаптации.

Маркетт выпрямился, припав лопатками к спинке стула:

– Извините, не вполне понимаю.

– Мы ищем нечто, написанное современным языком. И возможно, даже с использованием современных исторических фигур.

Маркетт рассмеялся деревянным смехом.

– То есть с помещением Билла Клинтона во втором круге?[8 - Где, согласно устройству Ада по Данте, содержатся сладострастники.]

– Именно. А Берни Мэйдоффа[9 - Бернард Мейдофф (р. 1938) – создатель одной из крупнейших финансовых пирамид в истории; в восьмом круге у Данте мучаются среди прочих воры и обманщики доверившихся.] в восьмом, и так далее.

– Ну а кого же в девятый?[10 - Круг, где томятся предатели.]

– Понятия не имею. А вот ваше масштабное знание нюансов и интенций оригинального текста может здесь весьма пригодиться. Нам нужна книга, способная достучаться до сердец сегодняшних американских читателей так же, как шедевр Данте в четырнадцатом столетии проник в сердца соплеменников-итальянцев.

Сердце Маркетта кольнуло волнение.

Адаптация для масс может обернуться признанием. И признанием опять же массовым, серьезным, а не небрежной похвалой кучки академистов, подписанных на ту же пятерку замшелых журналов, что и он сам.

К тому же после осенней сессии он уходит в продолжительный отпуск.

– Разумеется, с решен

ем вас никто не торопит, – вставая со стула и застегивая блейзер, сказал Сайдерс. – Кстати, могу я вас пригласить на ланч? Там я вам свои мысли и изложу. Подобающий аванс для вас тоже предусмотрен.

Маркетт откинулся на стуле и поскреб свою седенькую бородку. Его жена, преподаватель экономики в Северо-Западном университете, затевала сегодня на кафедре скромный фуршет, который он вроде как обещался посетить. Однако последнее, чего бы ему хотелось, это маяться несколько часов среди кучки бухгалтеров, притворяющихся преподавателями.

– Охотно принимаю ваше предложение, – учтиво согласился он.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся бледнолицый брюнет. – Со мной как раз корпоративная кредитка. Вот мы ее и используем.

Джек

31 марта, полдень

Дом представлял собой строение в уединенном леске на западной окраине Бенсвилла. Туда я несколько лет назад перебралась с матерью, но та вскоре сменила жительство на Флориду, обосновавшись в поселке пенсионеров (где ей, согласно ее звонку на прошлой неделе, пришлось купить себе новый матрас, так как старый весь истерся от сексуальных эскапад). Теперь в этом доме я жила с Фином, склочным котом Мистером Фрискерсом и бассет-хаундом Даффи, которого мне подарил друг, тоже по имени Даффи.

Фин подъехал по дорожке к дому и кнопкой брелка поднял гаражную дверь. Когда машина заехала внутрь, я вышла и отключила при входе охранную сигнализацию – одну из трех. Внутри дома я отключила вторую и погладила по голове третью. Даффи, как и положено, встретил мое появление зычным лаем, который вызывал у меня больше доверия, чем любая электронная сигналка, даже самая навороченная. Несмотря на вполне себе средний вес – килограммов под сорок – лаял он густо и громко, словно претендуя на родство с каким-нибудь гигантским ротвейлером.

Сейчас Даффи, неистово юля хвостом, лизнул мне руку. Обрубки-лапы и проседающее брюхо давали ему сходство с гончей, на которую кто-то взял и наступил, а она взяла и растолстела. Даффи-парень подкинул мне Даффи-кобелька примерно через месяц после того, как пронюхал о моих непростых делах с Лютером Кайтом. К бассету я прониклась любовью. А он любил петь, когда я принимала душ, и был единственным существом на планете, которого терпел склочник Мистер Фрискерс.

Фин запер за мной дверь, а я проковыляла к себе в кабинет, скинула обувь и плюхнулась булками на компьютерное кресло. Я была измотана и голодна. Но прежде чем поесть и прилечь, надо было проделать кое-какую работу.

Первым пунктом повестки был звонок Даффи (который не бассет). Даффи Домбровски. Познакомилась я с ним во время поездки в Нью-Йорк. Он работал консультантом, а подрабатывал тренером по боксу. По всей видимости, он на меня тогда запал. Или как-то иначе.

Трубку он взял на третьем гудке.

– Да?

– Дафф, это я. Джек Дэниэлс.

– Привет, Джек. Как оно?

– Ничего. Слушай, мне надо, чтобы ты Даффи приютил, недели на три.

– У тебя там все в порядке?

– Да вот, собираюсь в спа для беременных. А в конуре ему не место. Я и денег тебе дам ему на еду.

– Лучше не давай. Я просто рад буду, если тезка у меня малость погостит.

– Ага. Он и ест самую малость: в пределах собственного веса, раз в пять часов собачьим кормом.

– Так мало? Ты его что, голодом моришь?

Я улыбнулась.

– Могу отправить его тебе посылкой. Ты там все в том же трейлере обитаешь?

– Шато Домбровски по-прежнему моя летняя резиденция. А для зимы у меня швейцарское шале.

– Ты хоть знаешь, как оно пишется?

– Не знаю даже, как пишется «швейцарское». Когда мне ожидать твое зверье?

– Я скину эсэмэской.

– Ловлю на слове. В остальном все нормально?

– Нормально, – соврала я. – А у тебя?

– Жизнь как банкет, и обе руки вилки.

– Шикарно, Дафф. Спасибо. С меня причитается.

Повесив трубку, я через браузер вошла на Нцки. Национальный Центр Криминальной Информации – это федеральная база данных. Поскольку юрисдикции у всех копов местные, коп, например, в Милуоки не сможет узнать, что у киллера, которого он преследует, такой же почерк, что и того, который орудует в Бостоне. Но если оба участка отправят свою отчетность на сервер НЦКИ, то плохие парни при пересечении границ этих штатов разом попадут под наблюдение.

Терпя Даффи, который своей слюнявой мордой тыкался мне под столом в босые ноги, я вышла в НЦКИ на данные Эндрю З. Томаса.

Пока шла распечатка, я навела справки по Лютеру Кайту. Ничего солидного, насколько помнится, на него не было. Его сестра в молодом возрасте была похищена, и ее следы затерялись. Родителей Кайта несколько лет назад убили. По данным Криминального центра, его разыскивали по следующим делам:

7 ноября 1996 г. – стрельба в баре «Рики» городка Скотсблафф, Небраска.

27 октября 2003 г. – убийство семьи Уортингтон в Дэвидсоне, Северная Каролина.

27 октября 2003 г. – похищение Бет Лэнсинг в Дэвидсоне, Северная Каролина.

28 октября 2003 г. – убийство Дэниела Ортигейн-Вала в «Уолмарте», Роки Маунт, Северная Каролина.

28 октября 2003 г. – убийство Карен Прескот

на острове Боди-Айленд, Северная Каролина.

Убийство с неустановленной датой, ряд тел, обнаруженных в подвале Бэрримулин Сэнд. Дом принадлежал семье Кайтов на острове Окракок (14 ноября 2003 г.).

Около 11 ноября 2003 г. – убийство Бет Лэнсинг, а также Чарли и Маргарет Тэтум.

12 ноября 2003 г. – бойня на пароме «Киннакет».

Плюс ордер на арест за убийство от 10 августа 2010 г., с которым я была знакома до тонкостей.

Данных на Томаса было и того меньше:

30 октября 1996 г. – убийство Джанет Томас (его мать). Исчезновение Уолтера Лэнсинга в начале ноября 1996 г. Кардиохирургические убийства, включая коробки, оставленные в «Эллипсе», Вашингтон, округ Колумбия, и тела, обнаруженные во флигеле Томаса возле озера Норман, в том числе школьной учительницы Риты Джонс.

7 ноября 1996 г. – стрельба в баре «Рики» в Скотсблаффе, Небраска.

12 ноября 2003 г. – бойня на пароме «Киннакет».

Исчезновение Вайолет Кинг, детектива по убийствам из г. Дэвидсон.

Даффи-пес заснул у моих ног, храпя, как трактор средних размеров. Я, закусив губу, просматривала информацию. Связь между двумя просматривалась в баре «Рики» и бойне на «Киннакете». Я собиралась загуглить их обоих, когда поняла, что кто-то, возможно, уже сделал эту работу за меня. Я зашла в Википедию и стала искать ссылки на Томаса. Созданный читателями контент, как и ожидалось, дал мне информации больше, чем я бы за час-другой насобирала сама. Устроившись в кресле, я приступила к чтению, узнавая для себя даже больше, чем бы хотела знать о самом загадочном детективщике на свете.

Реджинальд Маркетт

31 марта, 12:15

– Такси брать не будем. Я поведу машину, – объявил Роб Сайдерс, когда они по тротуару шли от Льюисон-Холла к припаркованному у обочины белому «Мерседесу» с тонированными стеклами. – У вас есть какие-то любимые места?

– В паре миль вверх по Стэйт-стрит есть местечко, где подают великолепные суши. Почему бы не направиться туда? Думаю, не пожалеете.

– Нет-нет, я остаюсь в пределах Блэкстоуна. Мне все равно предстоит возвращаться этим же путем.

Сайдерс скрылся с другой стороны минивэна, а стоящий возле бордюра Маркетт на секунду напрягся. Это было, конечно же, глупо и иррационально, но все равно некий голос в голове свербил назойливым вопросом: с какой стати редактор мелкого издательства разъезжает на авто, да еще на таком, которое они с женой в шутку именуют не иначе как «авто серийного убийцы». Обезличенный белый минивэн, возможно, доверху наполненный ужасами.

Все это, конечно же, смешно, но некая часть Маркетта перспективу такой поездки воспринимала с опаской.

С водительской стороны хлопнула дверца, и взревел оживший мотор.

Да и черт с ним. Жизнь – это выбор.

Он потянул на себя ручку пассажирской дверцы.

Устраиваясь на сиденье, сзади в салоне он ощутил запах чего-то терпкого, вроде моечного средства или аммиака.

– Пристегнитесь для безопасности, – сказал с улыбкой Сайдерс, сидящий вполоборота.

Маркетт натянул через грудь ремень и защелкнул пряжку. Сайдерс снял машину с ручника и вырулил на проезжую часть. За тонированным стеклом виднелись стайки студентов, разгуливающих по Грант Парку. Типичный весенний день – сырой и прохладный. Первое апреля; трава и листва еще лишь начинают покрываться робкой, пока еще желтоватой зеленью. Он всегда любил это время года.

Учебный процесс подходит к завершению.

А там уже рукой подать до благословенного лета.

– Сколько уже, говорите, существует ваше издательство? – задал вопрос Маркетт.

– Примерно два года. Извините, можно взять ваш мобильный телефон?

Странная просьба. Но чего уж.

– Прошу.

Маркетт вынул свой «эйч-ти-си-тандерболт» и подал Сайдерсу.

– Сами таким обзавестись думаете?

– Нет. «Андроиды» – не мой выбор. Я больше айфонщик.

Сайдерс приопустил окно, и на глазах у изумленного Маркетта вышвырнул трубку за окно и снова поднял стекло.

– Какого черта? – растерянно спросил он.

Черные глаза Сайдерса за стеклами темных очков были непроницаемы. Он как ни в чем не бывало смотрел перед собой и молча вел машину.

– Остановите. Я хочу выйти.

Маркетт завозился в поисках кнопки, но ничего не нашел. Там, где должна быть кнопка, рука уткнулась в гладкий квадратик металла. Между тем ремень обтягивал грудь туго и прочно. Маркетт взглянул на дверь – ни ручки, ни механизма для спуска окна.

– Чего вам от меня нужно? – повернулся он к Сайдерсу.

– Скажем так: мне понравилось ваше имя.

Он кривенько усмехнулся, а Маркетт только сейчас заметил, что два передних сиденья отделены от салона черной шторкой.

– Любопытствуете, что у меня там? – спросил Сайдерс. – Пожалуйста, смотрите.

Свободной рукой Маркетт отдернул шторку, а Сайдерс включил потолочное освещение. Резкий свет окатил клинически строгое помещение. Темные окна. Никаких напольных покрытий. Потолок и стены укреплены звуконепроницаемой пеной. В центре металлического пола виднеется сливное отверстие с большой резиновой пробкой.

Со стороны водителя вдоль стены тянулся п

иделанный к полу стеллаж с хирургическими инструментами – щипцами, пилами, скальпелями, стальными ретракторами, зажимами.

Маркетт снова повернулся к Сайдерсу.

– Это… вы? Человек, который повесил женщину на железнодорожном мосту?

Сайдерс улыбнулся.

– Вы, стало быть, в курсе?

– Я спрашиваю: это вы?

– Ну а кто же еще.

Маркетт яростно завозился на сиденье, пытаясь выдернуться из пут.

– Не делайте этого, – предостерег Сайдерс.

Маркетт воздел левую руку и саданул в боковое стекло, с криком отдернув ладонь и оставив на стекле смазанный кровавый след.

Сайдерс рассмеялся.

Сквозь липкую пелену страха Маркетт с трудом вымолвил:

– Я предлагаю остановиться у ближайшего банкомата.

– Неужели? И какой же у вас суточный лимит?

– Две тысячи. И я ничего никому не скажу. Клянусь богом.

Маркетт чувствовал, что костяшки пальцев сломаны, но боли почти не чувствовал. Грудь стискивало словно от поставленной гири, и каждое дыхание давалось с трудом, наполняя голову дурной легкостью и тошнотным головокружением.

– У меня семья. Жена… – глаза Маркетту заволакивало слезами. – Дочь.

– Вот хорошо. Они будут по вам скучать?

– Очень.

Сайдерс посмотрел искоса.

– Хорошо, когда есть кому скучать, правда?

– Умоляю.

– Не надо меня упрашивать. Это мое единственное предупреждение. И не пытайтесь меня ударить.

Сайдерс показал в своей левой руке пистолет.

Маркетт посмотрел в окно и увидел, что они едут на юг по Лэйкшор-Драйв. Облачный полог наконец-то прорвали несколько солнечных нитей и легли наискось на поверхность озера. Под натиском солнца она даже не походила на воду. Скорее на поле мерцающих драгоценных камней. Вот машина объехала Солидер-Филд. Транспортный поток был не таким уж плотным.

Маркетт печально размышлял о своей жизни. У него были семья, друзья. Его чувства к ним оставались чисты, но в этом нет ничего необычного. Необычайного в его жизни, считай что, и не было. Бессчетные часы в либеральном колледже искусств, за обучением беспечной молодежи, которой еще лишь предстоит жизненный путь. А в свободное время он изучал писания людей, живших и умерших сотни лет назад. И все же это была его жизнь. Маркетт проживал ее как мог. Не обходилось и без ошибок, огорчений. Но еще оставалось то, чего ему хотелось совершить. Побывать в шотландском замке. Поплавать с дельфинами. Разумеется, клише, но в его планы входило еще и заняться скай-дайвингом[11 - Вид парашютного спорта, в котором парашютисты в долгом свободном полете делают различные фигуры.].

Теперь же единственное, чего он жаждал, это увидеться со своей семьей. Пусть даже в последний раз.

– Могу я позвонить моей жене? – дрожа нижней губой, сквозь слезы выдавил он. – Попрощаться с ней?

– Нельзя.

Сайдерс припарковался возле планетария Адлера и заглушил мотор. Бьющее в лобовое стекло солнце ухудшало обзор.

– Есть и хорошие новости, – сказал Сайдерс.

– Что? – рассеянно спросил Маркетт.

– Все те жутковатые инструменты, что вы сейчас видели. Они, так сказать, для посмертной забавы.

– Вы о чем?

Отслеживать слова не получалось; мысли путались, перемежаясь спазмами страха, жалости и огорчения.

– Вы отделаетесь сравнительно легко. Видите вот это?

Сайдерс достал какую-то дешевую книгу в аляповатой бумажной обложке. «Убийца и его оружие».

– Та девица на мосту познакомилась с другой книгой этого автора самым близким образом. Вы такого читали?

Маркетт прищурился, разбирая имя автора.

– Эндрю З. Томас? Нет, не знаком.

Сайдерс улыбнулся.

– Доверьтесь мне. Этот автор реально проникнет вам под кожу. Посмотрите сюда.

Маркетт поглядел на другую руку своего пленителя, которая сейчас держала шприц.

– Что это?

– Стопроцентный эквивалент хлорида калия. Заключительный препарат, вводимый государством при смертельных инъекциях.

Маркетт поглядел на иглу. На прозрачную жидкость в трубочке шприца.

– Что она делает? – спросил он.

– Останавливает сердце.

– А сколько времени… – закончить фразу он не сумел.

– Требуется, чтобы умереть? От двух до десяти минут.

– А это… больно?

– Врать не буду. При остановке сердца возможны болезненные ощущения. Но уж явно не такие, как от того, что находится за черной занавеской.

Разговор из сюррелистичного делался откровенно безумным.

– Ну а… после остановки сердца я буду в сознании?

– Не знаю. Это часть тайны, что лежит за пределом. Граница познания. Согласитесь, это доставляет некоторое волнение.

Маркетт тоскливо оглядел бухту, нечеткий дымчатый горизонт.

– Я не готов, – произнес он с неистово бьющимся сердцем.

– Иное сложно и предположить, – пожал плечами Сайдерс. – В принципе, я мог проделать это где угодно. Но мне подумалось, что вы любили этот город. И захотели бы вот так посидеть, посмотреть на знакомый простор.

– Я два года не разговаривал с дочерью. Глупая ссора.

– Они в основном такими и бывают.

– А у вас… есть семья?

– Уже давным-давно обхожусь без нее.

– Мне нужно перед ней извиниться.

– Хорошо.

– Что хорошо? – флегматично отвернулся от окна Маркетт.

– Я дам вам ей позвонить.

– Вы серьезно?

Сайдерс вытащил из внутреннего кармана айфон, посмотрел на экранчик.

– Небольшой запас времени у нас есть. Один знакомый мне как-то сказал: убийства не должны совершаться без маленьких любезностей. Какой у нее номер?

– О, благодарю вас! Благодарю!

Номер воскрес в памяти не сразу; все-таки с их прошлого разговора минули годы.

Пока Сайдерс набирал цифры, Маркетт молился. Тоже впервые за долгие годы. Молился, чтобы ее номер не изменился. Чтобы она взяла трубку. Палач продемонстрировал экранчик с ее номером.

– Надеюсь, вы понимаете, что в этот разговор входить не должно.

– Да.

– Если вы попытаетесь спастись, выдать наше местонахождение или еще что-нибудь подобное…

– Я понимаю. Конечно же, понимаю.

Палец Сайдерса нажал на зеленую кнопку вызова. Он протянул трубку Маркетту.

– У вас одна минута, – упредил он.

В трубке послышался гудок. Второй. Третий.

На четвертом он услышал голос своей дочери и напрягся всем своим телом и душой, чтобы не сорваться.

– Алло?

– Карли?

– Папа?

– Крошка моя.

Видимо, она расслышала в его голосе слезы. Ну и пусть.

– Зачем ты звонишь? С мамой все в порядке?

– Да, с ней все замечательно. – Он отвернулся от человека, который скоро лишит его жизни, и придвинулся к тонированному стеклу.

– Прости меня, Карли. За все. Ты моя…

– Па, я тут кое-чем занимаюсь… Давай я тебе попозже перезвоню, через…

– Выслушай меня. Пожалуйста. Я был не прав, Карли. Очень не прав.

– Ты выпил?

– Нет, нет. Карли, ты моя принцесса. Всегда ей была, и я люблю тебя так, что не сказать словами. Ты меня слышишь?

На том конце линии стояла тишина.

– Карли?

– Я тебя слышу. Пап, у тебя все в порядке?

– Да. Просто я… – Он зажмурился, и из-под его сомкнутых век заструились слезы. – Мне нужно, чтобы ты знала, какие чувства я к тебе испытываю. И испытывал всегда. Те летние деньки, что мы с тобой и с мамой проводили в Висконсине, на озере Руни… были лучшим временем моей жизни. Я бы отдал все сокровища на свете, чтобы вернуться туда хотя бы на денек. Я так горжусь тобой, Карли.

Теперь было слышно, что она плачет.

– Десять секунд, – напомнил рядом палач.

– Всё, доченька. Мне пора.

– Папа, я хочу тебя увидеть. Через полторы недели я буду в Чикаго.

– Я бы очень этого хотел. Прости меня, Карли. Я очень сожалею.

– Пап, ты уверен, что все в…

Маркетт почувствовал, как трубку у него отнимают от уха.

Маркетт отер глаза и с тоской оглядел затуманившуюся панораму бухты. Затем он перевел взгляд на своего палача.

– Мне давно надо было это сделать.

– Ну, вот вы и сделали. В моей жизни были люди – теперь их давно уже нет, – с которыми мне уже никогда вот так не поговорить. Так что считайте себя везунчиком.

Но везучим Маркетт себя не чувствовал. Он чувствовал себя опустошенным.

– Ну что, Реджи, пора. Закатывайте левый рукав.

Пальцы у Маркетта тряслись так, что он чуть ли не полминуты возился с пуговкой на манжете, пока наконец справился с этим нехитрым заданием.

– Скажите мне: вы просто ученый педант или за вашей работой действительно стоит вера? – задал вопрос Сайдерс, когда Маркетт медленно закатывал рукав кремовой рубашки, которую ему на позапрошлое Рождество подарила жена.

– Не знаю.

– Я ведь и сам изучал шедевр Данте, в деталях. Он меня очаровывает. Кстати, у меня к вам вопрос.

– Какой?

– В каком круге ада думаете разместиться вы?

Маркетт окунулся в черные глаза этого человека – какая ужасающая пустота.

– Пожалуй, в пятом.

– Гнев?

– В нем корень всех моих ошибок.

– Вы очень честный человек, Реджи.

Манжет был уже над локтем, и палач сказал:

– Этого достаточно. Поверните руку, чтобы я мог видеть вены.

Маркетт замешкался, но не более чем на секунду.

– Вы чувствуете позыв к сопротивлению?

– Ну а вы как думали. Вы же отнимаете у меня жизнь.

– Я понимаю это настолько, насколько вы понимаете, что здесь находится за черным занавесом. Если вам хочется уйти из жизни в мучениях и под собственные вопли, пожалуйста: давайте прибегнем к этому варианту.

– Я этого не хочу.

Сайдерс взялся за шприц, положив палец на плунжер, и приблизил его к бледной внутренней стороне предплечья Маркетта.

– Держите руку тверже.

В попытке унять дрожь Маркетт схватил себя за запястье и смотрел, как игла с колким пощипыванием входит в вену.

– Доброго пути, брат, – произнес палач и большим пальцем утопил плунжер. Закачав содержимое шприца в организм Маркетта, он аккуратно вынул иглу и отодвинулся на сиденье.

Маркетт сидел, замерев, его ладони лежали на коленях. Он ждал.

Сердце металось.

По бокам сбегали льдистые струйки пота. Никаких ощущений пока не было.

За окном вдоль берега прогуливалась пара на четвертом десятке с двумя маленькими детьми.

Метрах в двадцати на скамейке сидел старик, с блаженным видом покуривая сигару.

В полумиле к берегу невесомо скользил парусник.

Мы

ленно Маркетт нашептывал имена жены и дочери, а затем его ударило – ощущение такое, будто кто-то подвесил его сердце над скоростной трассой, и тут в него на всем ходу врезалась двадцатиколесная фура.

Ахнув, Маркетт поперхнулся собственным дыханием.

В нем ярилась огненная фурия, изливая в грудную клетку протуберанцы расплавленной лавы. Было смутное сознание, что он бьется в судорогах на переднем сиденье машины и у него неимоверно выпучиваются глаза, а потом все это сникло, и он завалился к двери, последним своим взглядом таращась наружу, туда, где мир мгновенно выцвел и представился черно-белым негативом.

Он не шевелился, не мог двинуться, не мог даже закрыть глаза. «Я умру с открытыми», – просквозила оцепенелая, стынущая мысль, а взгляд напоследок уставился в знакомый профиль Хэнкок-Билдинг, торчащее в пяти милях отсюда. Хотя все это уже ничего не значило.

* * *

Статья в Википедии об Эндрю З. Томасе

Эндрю Зиглер Томас (род. 1 ноября 1961 г.) – американский автор триллеров, хорроров и детективов; подозревается в серийных убийствах. Тираж его произведений превышает 30 млн экземпляров. Ряд сюжетов лег в основу художественных фильмов, телесериалов и комиксов.

Детство и отрочество

Родился в Уинстон-Салеме (штат Северная Каролина) в 1961 г., в семье Джеймса и Джанет Томас, вместе с братом-близнецом Орсоном. Отец, работавший на текстильной фабрике, умер в 1973 г. от рака легких, когда Томасу было одиннадцать лет.

Образование и начало карьеры

Начиная с 1980 года, Томас вместе с братом учился в Аппалачском госуниверситете; в 1984 году окончил бакалавриат по английскому языку. Орсон Томас по неизвестным причинам прекратил обучение еще на первом курсе.

Период 1980-х

По окончании обучения в 1984 году Томас начал посылать свои рассказы в журналы, публикующие ужасы. Его первый рассказ «Океан боли» был опубликован в декабрьском выпуске «Журнала мистерий Эллери Куин» (1986). В это время Томас уже приступил к работе над своим первым романом «Убийца и его оружие» – повествовании о человеке, научившемся уживаться со своими убийственными инстинктами. Этим романом знаменуется начало сотрудничества Томаса с известным литературным агентом Синтией Мэтис, которая по-прежнему занимается правами на его работы. «Убийца и его оружие» был опубликован в 1988 году. Ошеломительным успех не был, однако книга разошлась тиражом в 100 000 экземпляров в твердой и в 500 000 экземпляров в мягкой обложке – довольно крупный тираж за дебютный роман ужасов, изобилующий детальными сценами насилия.

Период 1990-х

Второй роман Томаса – «Закат – цвет разбитого сердца» (1990) – был раскритикован и стал коммерческой неудачей. После хоррора и леденящего саспенса дебютной работы в свет вышло неожиданно нежное автобиографическое полотно о взрослении юноши, выросшего в отрогах Северной Каролины. Вслед за неуспешным вторым романом Томас выпустил череду коммерчески успешных книг, оцененных как возвращение к бурным страстям его дебютной работы, хотя с элементами реальных преступлений. К этим книгам относятся «Вот как кончается мир» (1991), «Синее убийство» (1992), «План нападения» (1993), «Полночь: сборник рассказов» (1994) и «Пассажир» (1995). «Синее убийство», «План нападения» и «Вот как кончается мир» были экранизированы (в частности, «Синее убийство» стал поистине кассовым хитом). К тому времени как из-под пера Томаса в 1996 году вышел «Поджигатель», писатель зарекомендовал себя восходящей звездой ужасов, а кое-кто и вовсе прочил его в творческие наследники Стивена Кинга и Дина Кунца.

Кардиохирургические убийства

и упадок карьеры Томаса

31 октября 1996 года в Вашингтоне (округ Колумбия), в «Эллипсе», фактически рядом с национальной рождественской елью, была обнаружена коробка с человеческими сердцами. Некоторые из тел, из которых были извлечены сердца, были позднее обнаружены в деревянном флигеле Томаса на его участке, расположенном вблизи озера Норман (Северная Каролина). Считается, что Томас несет ответственность не только за доставку той коробки в «Эллипс», но и за сами убийства, названные «кардиохирургическими».

Убийство Джанет Томас

Мать Томаса была найдена задушенной в подвале своего дома (того самого, где прошло детство ее сына) 2 ноября 1996 года. Был выписан ордер на арест Томаса, так как установили, что он посещал свою мать вечером 30 октября 1996 года, непосредственно перед предполагаемым временем смерти.

Исчезновение и предположительное

убийство Уолтера Лэнсинга

Редактор шарлоттского журнала «Хайкер» Уолтер Лэнсинг был близким другом Томаса со времени переезда последнего к озеру Норман – события, произошедшего по следам успеха дебютного романа писателя. Спустя неделю белый «Кадиллак Девилль» Лэнсинга был найден припаркованным возле мусорных баков, позади закусочной «Шамплен» в вермонтском Вудсайде. Салон «Кадиллака» был забрызган кровью – как потом показала экспертиза, кровь была именно Уолтера Лэнсинга. Само тело так и не нашлось.

Происшествие

баре «Рики»

в Скотсблаффе, штат Небраска

7 ноября 1996 года в сельском баре под названием «Рики», на окраине Скотсблаффа, случилась перестрелка. Свидетельства очевидцев подтверждают версию, что произошла она с участием Эндрю З. Томаса и неопознанного мужчины с длинными черными волосами, которые затем скрылись с места происшествия.

Первое продолжительное исчезновение

Томаса: 1996–2003

Перестрелка в баре «Рики» было последним появлением Томаса на публике; после этого он исчез почти на семь лет. В связи с исчезновением на приозерном участке в Северной Каролине были эксгумированы четыре трупа и выданы ордера на арест Томаса в связи с этими убийствами. До 1996 года Томас был успешным писателем, а теперь благодаря дурной славе стал фигурой поистине культовой: его книги резко взлетели в популярности, были переизданы, появились ремейки в кино и на телевидении, а в рамках культа началось решение вопроса о том, что именно привело успешного писателя к убийствам. Начались и спекуляции относительно его исчезновения: что с ним? Жив он или мертв? И если жив, то продолжает ли писать?

Появление и первый всплеск убийств

в Северной Каролине:

27–28 октября 2003 г.

27 октября 2003 года у озера Норман в Северной Каролине в своем доме вместе с двумя малолетними детьми были убиты Зак и Тереза Уортингтоны. Их соседка Бет Лэнсинг (вдова Уолтера Лэнсинга) была похищена из своего дома мужчиной, впоследствии описанным Дженной Лэнсинг как «высокий бледный брюнет с длинными волосами». Назавтра, 28 октября, в мужском туалете «Уолмарта» в Роки-Маунт был убит офисный служащий. Фотография убийцы, сделанная видеокамерой «Уолмарта», является единственным фотоснимком в полицейской базе данных человека по имени Лютер Кайт. Кайт, предположительно, находился на пароме «Киннакет» во время так называемой Киннакетской бойни, хотя конкретно снимки этого не подтверждают. В ночь на 28 октября Карен Прескотт, бывшая редактор и подруга Томаса, была найдена повешенной на маяке острова Боди-Айленд. Подозрение в этих убийствах немедленно пало на Томаса; вместе с тем поползла молва, что он вернулся из своего тайного логова.

Исчезновение детектива Вайолет Кинг

Вайолет Кинг, детектив по убийствам из отдела полиции Дэвидсона, 4 ноября 2003 года отправилась на остров Окракок расследовать версию убийства семьи Уортингтонов, а также похищение Бет Лэнсинг. На лазерной указке, найденной в руке младшего ребенка Уортингтонов, обнаружились полустертые отпечатки Лютера Кайта. Семья Кайта проживала на Окракоке. В последний раз Кинг выходила на Дэвидсонский отдел полиции 6 ноября, и с той поры ее больше не видели и не слышали, если не считать появления на видео транспортного департамента Северной Каролины о бойне на пароме «Киннакет» (12 ноября).

Второй всплеск убийств

в Северной Каролине:

11–12 ноября 2003 г.

11 ноября сержант Бэрри Маллинс (начальник Вайолет Кинг) и Макс Кинг (ее муж) отправились на остров Окракок, в дом Максин и Руфуса Кайт, в поисках Вайолет Кинг. Спустя два дня их тела (и еще многие) были обнаружены подвешенными на цепях в подвале дома Кайтов на Памлико-Саунд. Бет Лэнсинг, а также Чарли и Маргарет Тэтум были найдены со следами насильственной смерти в доме Тэтумов 11 ноября 2003 года. Их нашли парамедики.

Бойня на пароме «Киннакет»:

12 ноября 2003 г.

12 ноября 2003 года, в 5 часов утра, на пароме «Киннакет» на север от Окракока отбыли 6 машин. По неизвестной причине на пароме разыгралась сцена насилия. В ходе перестрелки погибли капитан парома и пятеро пассажиров. Когда никем не управляемый паром наконец выбросило на отмель близ острова Хаттерас, были обнаружены мертвыми еще двое: Руфус и Максин Кайт. Их насмерть придавил к ограждению внедорожник «Шевроле Блейзер». Всего жертв по итогам было восемь. Та бойня частично попала на камеру наблюдения; среди ее участников фигурировали, судя по всему, Эндрю Томас, Вайолет Кинг, а также мужчина с длинными черными волосами – по неподтвержденным данным, Лютер Кайт. Однако их тела среди убитых найдены не были – предположительно их смыло за борт или же они скрылись.

Обнаружение тел в доме Кайтов

По следам бойни на пароме «Киннакет» на острове Окракок высадился отряд правоохранителей. Особо стоит отметить обнаружение в доме Кайтов на Килл-Девил-Роуд четко спланированного, напоминающего лабиринт подвала с множественными пыточными камерами. В одной было найдено подобие сделанного в домашних условиях электрического стула, а в нишах на потолочных цепях были подвешены десять тел, среди них Макс Кинг и Бэрри Маллинс.

Полемика и второе продолжительное

исчезновение Томаса:

2003 год – настоящее время

Вплоть до появления Томаса в 2003 году превалирующей версией (разделяемой в том числе авторитетными и высокопоставленными полицейскими чинами, участвующими в расследовании) являлась та, согласно которой при написании «Поджигателя» – наиболее изобилующей насилием книги Томаса – автор перешел некую грань, перешел от прозы о насилии

к насилию как таковому в реальной жизни. Тем не менее в свете убийств 2003 года в Северной Каролине, кульминацией которых явилась бойня на пароме «Киннакет», появились конкурирующие версии, некоторые из которых отстаивали невиновность Томаса. Суть их в том, что он якобы сам стал оклеветанной жертвой злобной мистификации. Прочие теории спорят насчет того, жив ли вообще Томас и продолжает ли писать – если да, то под какими псевдонимами он может сегодня издавать свои произведения. Кто-то полагает, что он продолжает издаваться под именем Джека Килборна – писателя, вышедшего на авансцену в 2009 году с популярной хоррор-новеллой «Бойся».

Литературный стиль

Томас выработал лаконичный резкий стиль, подчеркивающийся сценами необузданного насилия, которые, несмотря на частые жалобы, что его неоправданно много, на самом деле весьма импонирует воображению читателя.

Влияния

Томаса нередко сравнивают со Стивеном Кингом, Дином Кунцем, Ричардом Лэймоном, Эдвардом Ли, Джеком Кетчамом, Клайвом Баркером и другими мастерами ужасов и прочих «низких жанров».

Отзывы критиков

В фаворе у критиков Томас не был никогда. За девять лет писательской карьеры ни одна из его книг не получала «звездной рецензии» от титанов вроде «Паблишерс уикли», «Киркус Ревьюз», «Лайбрэри джорнал» или «Буклист». «Нью-Йорк таймс» описывает его прозу как «шараханье из беспечности в гнусь», а «Киркус ревьюз» до сих пор призывно стонет о достойном продолжении его первого романа «Убийца и его оружие»: «Весьма прискорбно, но продолжение все еще пишется». Однако недавние критические эссе начали осторожно прогнозировать, что лет через десять Томас, возможно, выпестует более широкий круг поклонников, потеснив на пьедестале таких небожителей, как Кинг и Кунц, и получив большее признание и понимание его провокативных сюжетов и сцен жестокости.

Библиография

«Убийца и его оружие» (1988)

«Закат – цвет разбитого сердца» (1990)

«Вот как кончается мир» (1991)

«Синее убийство» (1992)

«План нападения» (1993)

«Полночь: сборник рассказов» (1994)

«Пассажир» (1995)

«Поджигатель» (1996)

«Темное сердце» (не окончен) (1998)

Личная жизнь

И до событий конца 1996 года Томас не отличался публичностью и редко показывался на людях; исключения составляли разве что встречи с читателями в библиотеках и нечастые съезды писателей детективного жанра (последним из таких был сбор 1995 года в Индианаполисе). На протяжении нескольких лет Томас поддерживал романтические отношения с редактором «Айсблинк букс» Карен Прескотт, но их связь прервалась еще до того, как у него в 1996 году начались невзгоды. Литературный агент писателя Синтия Мэтис тоже была его близким другом, и хотя она отрицает любую физическую связь с Томасом после 1996 года, она тем не менее до сих пор убеждена в невиновности своего клиента.

Джек

31 марта, 12:50

Закончив читать страницу Томаса, я подумала, а не зайти ли мне на неофициальный сайт AZT, на котором пасутся фаны. Хотя «фаны», может статься, ошибочное наименование. На форуме Томаса значились десятки ненавистников, убежденных, что он исчадие ада. Был там и целый раздел, посвященный спекуляциям на тему, жив ли он и продолжает ли писать.

Пройдя по результату запроса «Лютер Кайт», на форуме я увидела сотню с лишним посещений и битый час их читала. Большинство визитеров ссылались на веб-страницу Томаса, на исчезновение детектива Вайолет Кинг и убийство родителей Лютера Кайта. Фигурировали гипотезы о том, что Эндрю и Лютер – два сапога пара и что Эндрю убил Лютера, а Лютер убил Эндрю; что Томаса похитили инопланетяне и вживили ему в мозг имплант, превратив его в Лютера. Во всей этой галиматье не было ни намека на истинность; и тут я вышла на пять записей участника с ником «ALONEAGAIN»[12 - «Снова в одиночестве» (англ.).]:

«Здесь все заблуждаются. Мне известно, что Энди Томаса давно уже нет. А его убийца Лютер Кайт жив-здоров и продолжает процветать».

А еще:

«Лютер Кайт забрал Энди. Моего любимого, прекрасного Энди. Яд, который он распространяет, держится на протяжении поколений. Он поглотил мое дитя».

И

«Лютер Кайт дьявол, а самая главная его хитрость – убедить нас, что его не существует. Единственное, что может быть хуже дьявола, это дьявол в овечьей шкуре».

Я поискала информацию на «ALONEAGAIN», но страница данных пустовала. Тем не менее он (или она) оставил на форуме еще пару записей. Я кликнула на первую.

«Лютер может все что угодно. Однажды он заглотил автобус».

Что бы это ни значило, твою мать.

А еще:

«Он идет за тобой, Джек. И бежать тебе некуда. Он забрал мое дитя. И твое заберет тоже».

Я таращилась на экран, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. Сообщение было пятимесячной давности, но по всей видимости, предназначалось мне.

«ALONEAGAIN» – это что, ник Лютера?

По всей видимости, да. Но говорить о себе в третьем лице, если только ты не шизоид, довольно необычно. То, что я знала о Лютере, приводило к выводу, что непосредственно его ро

безумия с шизофренией не связан. Значит, это кто-то другой, и он просто обсуждает Лютера. В таком случае – кто? Кто-нибудь из тех, кто его знал? Его или Томаса?

А может, и сам Томас?

Я позволила себе за эту мысль ухватиться. Что если Томас всех тех убийств не совершал? Что, если его подставил Кайт, и с той поры Томас вынужден скрываться? Я возвратилась на веб-страницу Томаса и набила имя его литературного агента, параллельно подслушивая, как Фин на кухне договаривается с тем женевским спа-курортом.

Я загуглила литературное агентство Синтии Мэтис.

Там значилось больше ста тысяч посещений, в основном привязанных к ее блогу «Агенту виднее». Бегло посмотрев, я увидела, что он забит постами, в которых Синтия третирует писателей-новичков, издеваясь над их творчеством. Ну а они, похоже, имели мазохистские наклонности, так как покорно сглатывали ее стеб и просили добавки.

Сам блог был частью веб-сайта, где я без труда нашла контактную информацию и набрала нью-йоркский офис агентства. В списке телефонов я сразу выбрала директорский.

Трубку взяла секретарша.

– Извините, а кто спрашивает?

– Лейтенант полиции Жаклин Дэниэлс, – отрекомендовалась я в надежде, что имя покажется знакомым. – Мне бы хотелось поговорить с Синтией Мэтис.

– Одну минуту.

Я терпеливо стала слушать в трубке электронно-этническую фоновую музыку.

В какой-то момент я по наитию запустила анализатор голосового стресса, которую мне на компьютер установил Макглэйд, переключилась на громкую связь и стала дожидаться, когда агент возьмет трубку.

– Лейтенант Дэниэлс? Рада, очень рада вашему звонку. Многие ваши дела мне знакомы, я следила за ними в прессе. Вы думаете попробовать себя в детективном жанре или в мемуаристике? Буду рада посодействовать. Если вас волнует проблема слога, не тревожьтесь: я знаю как минимум нескольких отличных беллетристов, способных помочь.

Голос был низкий, выговор четкий и быстрый; Манхэттен в чистом виде.

– Спасибо, мисс Мэтис. Не думаю, что кому-то будет интересно читать мои писания. У меня вопрос иного рода. Ваш клиент, Эндрю Томас. Вы с ним поддерживаете какую-то связь?

Я навела курсор на кнопку «ИСХОДНЫЕ ДАННЫЕ» и кликнула мышью.

– Об Энди не только я, но и вообще никто не слышал, начиная с две тысячи третьего года, после «Киннакета», – вмиг охладела и ощетинилась она. – И честно говоря, я уже устала защищать его от полицейских чинов, настаивающих на его виновности.

Я молчала и ждала: чтобы выстроить исходную линию, требовалось дополнительное время. Анализатор голосового стресса – это, по сути, детектор лжи, и чтобы ее уловить, требуется образец нейтральной речи, которую можно будет сопоставить со стрессовой по ряду параметров.

– Лейтенант, вы меня слышите? Я сказала, что больше не отвечаю на вопросы об Энди. Всем словно не терпится обвинить его в убийстве, но еще никто не приложил усилия к тому, чтобы его найти или обелить его имя.

«ПРИНЯТЬ», – высветилось на экране. Я нажала на паузу.

– Лично я его виновным не считаю, – быстро сказала я. Это не было откровенной ложью, так как у меня на этот счет не было уверенности. – Я пытаюсь его разыскать, и, возможно, у меня есть нить, которая способна к нему вывести.

А вот это было уже полным враньем, но я ведь уже и так соврала, представившись лейтенантом.

– Знаете, я настаиваю на невиновности Энди еще с того времени, когда…

– Мисс Мэтис, извините, у меня мало времени. Я буду очень признательна, если вы просто ответите мне на ряд вопросов. И кто знает, может, это послужит материалом для книги.

– Поняла. Задавайте.

– Вам что-нибудь известно о человеке по имени Лютер Кайт?

Я кликнула на кнопку «АНАЛИЗ».

– Никогда о нем не слышала, – сказала Синтия Мэтис.

«ПРАВДА», – моргнуло устройство.

– Вам что-нибудь известно об Орсоне, брате Эндрю Томаса?

– Нет. Энди никогда с ним не общался.

«ПРАВДА».

– А об Уолтере Лэнсинге?

– С ним я знакома не была, но знаю, что он был другом Энди. Он стал одной из жертв. Сам Энди не поднял бы на Уолтера руку никогда.

«ПРАВДА».

– Вы никогда не пользовались ником «ALONEAGAIN»?

Небольшая пауза.

– Нет. И зачем мне вообще ник?

«ПРАВДА».

– А Карен Прескотт? Ее вы знали?

– Конечно, да. Мы с ней виделись множество раз. Одно время она была у Энди редактором. И кстати, он ее тоже не убивал.

«ПРАВДА».

Я посмотрела на открытое там же окно с веб-страницей.

– Вам известно о местонахождении Вайолет Кинг?

– Вайолет Кинг? Извините, имя что-то не припоминается.

«ЛОЖЬ».

Я села чуть прямее.

– Полицейская, которая исчезла одновременно с Энди, сразу после бойни на пароме «Киннакет». То есть вы не знаете, где находится Вайолет Кинг?

– Понятия не имею.

«ЛОЖЬ».

– Мисс Мэтис. Мне крайне важно, чтобы вы были со мной честны во всех деталях. Разыскать Энди будет непросто, и я считаю, Вайолет при его поисках очень пригодится.

– Я ее не знаю.

– А я говорю, знаете. Синтия, я коп. И мастер в распознавании лжи.

Особенно при наличии нужно

аппаратуры.

Синтия вздохнула.

– Я с ней никогда не встречалась, а разговаривала всего один раз.

«ПРАВДА».

– О чем вы с ней разговаривали? – спросила я.

– После исчезновения Энди я получила письмо. Написанное его почерком. В нем была просьба направлять все его будущие гонорарные выплаты на адрес мисс Кинг. Я позвонила ей с вопросом, какие между ними отношения, но она была в очень болезненном состоянии. Что-то связанное с аварией. Боль была такая, что она не могла отвечать на мои вопросы. Вслед за звонком я отправила ей письмо и получила в ответ весьма любезную записку, что она не знает, где Энди, а его деньги ей не нужны. Но тем не менее она дважды в год обналичивает чеки, которые я ей присылаю.

«ПРАВДА».

– Эти письма от Энди и Вайолет по-прежнему у вас?

– Возможно. Я никогда ничего не выбрасываю.

Я дала ей номер моего факса, а затем поинтересовалась, не подозревала ли она в чем-нибудь Вайолет.

– В смысле, не принудила ли она Энди написать то письмо под давлением? Конечно, подозревала. Я ведь представляю большое число детективщиков. Но я изучила на том письме штемпель. Оно было отправлено через несколько недель после произошедшей с Вайолет трагедии.

– Трагедии? Какой?

– Бедняжка получила увечья и сильно обгорела. Поэтому если вы думаете, что она удерживала Энди у себя в подвале и понуждала передать ей права на книги, то это, согласитесь, просто не вяжется.

– У вас есть координаты Вайолет?

– Да, есть. Могу выслать их вместе с письмами. А теперь, лейтенант, у меня вопрос к вам.

– Слушаю.

– Я знаю, что по мотивам дела о Пряничном Человечке, которым вы занимались, написано несколько книг и снят сериал. Но от своего лица вы эту историю ни разу не излагали. Закину удочку: за небольшую плату я могла бы свести вас с хорошим литератором, и в итоге у нас бы получился крупный бестселлер.

«ЛОЖЬ».

– Спасибо за предложение, Синтия. Если будут еще вопросы, я вам позвоню.

Я ушла со связи как раз в тот момент, когда в комнату вошел Фин с шикарным ростбиф-сэндвичем и тарелкой, груженной свиными ребрышками. В эту минуту я, пожалуй, никого не любила так, как его.

– Чем занимаешься? – спросил он.

Я принудительно включила заставку как раз в тот момент, когда он пригнулся рядом со столом.

– Да так, исследую кое-что, – сказала я и упихнула в рот такой кусище сэндвича, что, пожалуй, вполне могла бы пройти кастинг на оральное порно.

– И что ж ты там исследуешь?

Сказать, что я пытаюсь нащупать связь между Лютером Кайтом и Эндрю З. Томасом, несомненно значило разочаровать моего бойфренда, и в то же время мне не хотелось лгать. Поэтому я, плотоядно жуя, пробурчала что-то невнятное.

– Джек. Надеюсь, это не что-то связанное с Лютером Кайтом?

Я снова промычала невнятицу.

– Послезавтра в спа начнется курс. Я рассказал им о твоем состоянии и договорился о передаче медицинских документов. Для выдачи разрешения мне пришлось назваться твоим мужем. Что наталкивает меня на мысль…

Я сумела проглотить еду и сузила на него глаза.

– Это ты на что намекаешь?

– Как тебе свиные ребрышки?

– Ребрышки? Отпад. Так о чем ты?

– Я тут подумал…

– Ах он подумал…

– Было бы проще…

Понимая, к чему он клонит, я затрясла головой.

– Фин, не…

– Для нас обоих…

– Финеас Траут!

Молчи. Не говори.

– Если б мы поженились.

Лютер

15 марта, шестнадцать дней назад

Спустя двадцать два часа после происшествия с автобусом

До сих пор он был несговорчив, поэтому Лютер растягивает его на лежаке-дыбе так, что провода начинают гудеть от напряжения, а лоб лежащего блестит от пота, как только что отлакированный кабриолет.

Наконец Лютер прекращает вращение шкивов и отходит от консоли.

Он стоит у каталки и смотрит вниз, на человека по имени Стив – долговязого поджарого парня с мускулатурой человека, всю жизнь занимавшегося физическим трудом.

– Смотри на меня. На меня, Стив.

Голова Стива обездвижена, и он может лишь повести на Лютера глазами, покряхтывая от непомерного напряжения.

– Ты готов со мной говорить? – спрашивает Лютер.

– Да, – кряхтит он.

– Последний раз повторяю: назови мне худшее из содеянного тобой. Но учти: если ты солжешь, от меня это не укроется.

Стив колеблется.

– Стив, я знаю, ты сильный. Но поверь мне на слово: упираться смысла нет. Это мое устройство разорвет тебя буквально надвое.

– Я… убил человека.

От удивления Лютер замирает. Нежелание испытуемого говорить уже изначально показывало, что ему есть что скрывать, но чтобы такое…

Такой удачи Лютер не мог даже предугадать.

– Ты убил человека?

– Да.

– Кто это был?

– Имени не знаю. Никто не знает. Даже моя жена.

– Расскажи мне, как это произошло. Всё расскажи, без утайки.

– Года три назад ехал я домой из бара, в подпитии, а тут этот парень… вырулил как-то внезапно впереди. Подрезал. Я так больше никогда на это не реагировал. Ни раньше, ни позже. Что-то такое стряслось. Короче, ехал за ним следом двадцать миль. Неотрывно.

– Ты был з

л.

– Очень. Даже не понимаю почему… как вспоминаю… глупо как-то все было. Настолько бессмысленно. Тогда я неделю назад потерял работу. Пил. На душе было скверно. И вот я держался за ним вплотную, пока он наконец сам не встал у обочины и не выскочил из машины. «Псих!» – кричит.

– И что ты сделал, Стив?

– Открыл багажник, вынул клюшку для гольфа. И ударил-то всего раз. Я не ожидал, что насмерть.

– Мы все совершаем нечто, о чем потом сожалеем. И тебя никто за этим не увидел?

– Никто. Сельская дорога, тихий летний вечер. И… он был совсем еще мальчишка. Когда газеты начали трубить об убийстве, выяснилось, что ему всего двадцать два года. Только что после колледжа, учителем собирался работать, в начальной школе по соседству. И вот я сидел, смотрел все те сводки новостей и как его семья умоляла, не видел ли кто чего… Ужасно так было. До сих пор ужасно.

– Спасибо тебе, Стив.

– Ты меня теперь убьешь?

– Да вроде не думал. Просто ты сам меня об этом чуть ли не просишь.

– Во всех нас сидит это зло, – говорит Стив. – В ком-то больше, в ком-то меньше. Я никогда не знал, что оно кроется во мне, и это меня пугает, потому что я все время думаю, сколько ж его еще внутри меня. Ждет выхода наружу.

Лютер ласково похлопывает его по плечу.

– Ты не волнуйся. Для таких, как ты, уготован особый круг ада.

Джек

31 марта, 13:45

«Было бы проще для нас обоих, если б мы поженились».

Вот оно, самое неромантичное предложение в истории. Я сижу, невыносимо жирная, отвратительная, с заляпанными щеками и подбородком, а любимый мужчина в эту самую минуту требует от меня пожизненных уз, причем с такой же страстью и неотвязностью, как требует ответа, какой именно фильм я хочу с ним вечером посмотреть.

– Да ты шутишь, – ответила я.

Он чуть заметно поежился.

– Я как раз серьезен. Мы ведь все равно живем вместе; плюс к этому страховка, налоги, да еще ребенок вот-вот появится, и тогда, я думаю…

– Постой, – вытянула я пятерню.

Фин знал, что я поклялась замуж больше никогда не выходить. Одно время – не так давно – я была помолвлена, но это плохо кончилось. Прахом пошел и мой предыдущий брак. И вот теперь требовать его от меня, да еще с таким апломбом…

Засвиристел мой факс.

Фин, пользуясь возможностью прервать глазной контакт, подобрался к выползающей наружу распечатке, прочел шапку заглавной страницы и нахмурился.

– «Эндрю З. Томас». Джек? Ты ведь обещала мне, что бросишь это дело.

– Я обещала отправиться в Женеву. А бросить дело – нет.

Сокрушенно мотнув головой, он хлопнул себя по бокам.

– Да я даже не об этом деле. Я вообще обо всем. Ты же собиралась устраниться из полицейской работы навсегда. Но не успела снять форму, как уже снова занялась, черт возьми, тем же самым. Как будто и не уходила.

– Ну извини. По-твоему, я виновата, что меня преследует какой-то психопат?

– Нет, это ты извини, что мне есть до тебя дело.

Он тронулся к двери, но не дойдя, остановился.

– И что, Джек, это так и будет длиться до бесконечности? Если даже Лютера поймают или прихлопнут, то все равно ведь найдется еще одно дело, которое лейтенанту Джек Дэниэлс край как надо раскрыть и довести до конца.

– Фин, мне за это платят. Я сейчас работаю с Гарри. Частным детективом. И у меня это неплохо получается.

– Когда-нибудь тебя это убьет, ты понимаешь? А я не хочу этого видеть.

– Тебя никто не принуждает. Можешь хоть вообще уйти.

Все-таки подловато говорить это тому, кто только что сделал тебе предложение руки и сердца.

– Ого. Интересно, каково оно: чувствовать себя президентом соединенных гадючьих штатов?

Опа.

– Я думала, у нас есть границы, Фин. Красные линии. Ты не просишь меня перестать быть собой. Я не лезу к тебе с просьбами, чтобы ты завязал со своими не вполне законными делишками…

– Ах как мило с твоей стороны. Ну просто очень мило.

– А еще ты не просишь меня о замужестве. Так мы с тобой договаривались. Разве нет?

– Кушай свой сэндвич, – сказал мне Фин и вышел. Поговорили.

Даффи, посмотрев на меня собачьи-грустным взглядом, поплелся за ним.

Несколько секунд я себя ненавидела, а затем подкатилась на кресле к факсу и проворно прочла свиток из страниц, присланных мне агентом по факсу. Ничего кардинально нового я в них не обнаружила, кроме того что Вайолет Кинг жила, по всей видимости, в Пеории, то есть примерно в трех часах езды от меня. Поедая сэндвич, я прикидывала, что лучше – нанести ей персональный визит или ограничиться звонком – когда на тарелке под свиными ребрышками вдруг обнаружилось кольцо с самым крупным из когда-либо виденных мною бриллиантов.

Твою мать…

Я тут же поднялась, понимая, какая я все-таки была стерва, и прошлепала в гостиную как раз в тот момент, когда за окном по дорожке причаливал Гарри Макглэйд, а со двора в своем «Форде» отчаливал Фин, прямо через мой газон.

Я позвонила ему на сотовый, но он не взял трубку. Слезы брызнули быстро и бурно.

Я все еще рыдала, когда в дом, сняв дверь с сигнализации, вошел Макглэйд.

Даффи, которого, по всей видимости, не пустили в «Форд», накинулся на него и, цокая когтями, приплясывал, виляя хвостом.

– Что это с Фином? Вид у него кислый. Твоих рук дело?

– Перед тобой… – шмыгнув носом, ответила я, – президент гадюк.

– Да ну. Гадючности в тебе и впрямь последнее время прибавилось. Но я бы не назвал тебя президентом гадюк.

– Спасибо, Гарри.

– Ты скорее властительница вселенной гадюк.

Я прошлепала на кухню и ухватила коробку с салфетками. Пустая.

– Или нет: лучше Годзилла. То есть здоровенная такая гадючина, что топает через города и топчет гадючек помельче.

В поисках салфеток я огляделась и увидела на столешнице Мистера Фрискерса. Он на меня шикнул.

Тогда я утерла себе нос рукавом и повернулась к Макглэйду:

– Слушай, а давай съездим с тобой в Пеорию?

– Ого. Не, мне нельзя. «Тесла» без подзарядки только двести миль потянет.

– Можно на моем поехать.

– А зачем тебе в Пеорию? Там что, какой-то конкурс гадючьей красоты? Хотят выбрать себе королеву в лице тебя?

– Да черт тебя побери, Макглэйд! Хватит уже!

Мистер Фрискерс, похоже, срезонировал с моими чувствами и с грозным шипением метнулся на моего партнера; секунда, и он прицепился к его груди. Макглэйд попытался его отодрать, но ход оказался заведомо ошибочным: кот прицепился еще сильнее.

Пес Даффи, возбужденный общим гвалтом, подбежал и прикусил Макглэйда за ногу.

Я завопила на Даффи, взглядом ища брызгалку, которую обычно применяю, когда Мистер Фрискерс ведет себя несносно. Она лежала возле раковины пустая (кот несносен большую часть времени).

– Слова о гадюке беру назад! – взмолился Маглэйд. – Спасай меня!

Я потянулась дать шлепка Даффи. Тот с опечаленным взором обдал струей брючину Гарри.

– А-а! Лучше бы он меня укусил!

Между тем я схватила Мистера Фрискерса за загривок и крутнула. Тот отцепился от Макглэйда и попробовал напуститься на меня, но я вовремя его выпустила. Тогда он шлепнулся на пса. Далее произошло то, что можно назвать «родео на бассед-хаунде».

Пес взвыл и кругами понесся по кухне, а кот сидел, припав к нему, как матерый жокей.

– Я истекаю кровью, – подвывал Макглэйд. – Это ж моя новая рубаха. У тебя есть пятновыводитель?

В то время как он расстегивал рубашку, Даффи начал взбрыкивать, но короткие кривые лапы не были для этого приспособлены. Мистерс Фрискерс шипел и плевался, остервенело цепляясь за своего импровизированного коня и лупя глаза так, что того гляди выскочат. В итоге Даффи из-за своих мятущихся ушей не разглядел холодильника и на всем скаку в него влетел. Буммм.

Скачка таким образом прервалась, а Мистер Фрискерс с коня сиганул обратно на Макглэйда и вцепился как раз в тот момент, когда тот обнажил под рубашкой грудь.

– Соски?! – провопил он. – Мои соски, а-а!

Даффи, возбужденный сумятицей, подбежал и ухватил зубами ногу Макглэйда.

– Блин, цапнул за то же место! Лучше бы он меня обоссал!

Я выхватила из-под раковины еще одну брызгалку и обдала из нее всех троих, чтобы расцепились.

– А-а-а! Вы что, охренели?! Джек, жжется!

До меня только сейчас дошло, что я по недогляду схватила бутылку древесного уксуса, которым полирую окна.

Даффи с Мистером Фрискерсом были внешне в полном порядке, и только Макглэйд лупил себя в грудь так, будто и в самом деле горел:

– Ты бы уж лучше солью меня притерла, – причитал он, – и лимонным соком взбрызнула!

– Ой, извини, – выдавила. А настроение улучшилось. Причем намного.

Видеть муки Макглэйда удовлетворяло моим низменным инстинктам.

– Ооо! Ааа! Мать Христова Богородица и Бог наш Иисус, жжется-то как! А, ч-черт! Всё, нет больше у Макглэйда сосков! Отхреначили!

На всякий случай я посмотрела на Мистера Фрискерса: не жует ли чего или лапками перекидывает. Он как-то раз два часа пулял по дому горошину от «скитлс»: если коричневая, то действительно похоже на сосок.

К счастью, сосков Макглэйд не лишился. Их просто покрыло кровью, и он перестал их видеть. Я дала ему кухонное полотенце и послала в ванную помыться. Даффи я заперла у себя в комнате и подтерла за ним лужу.

– Возможно, швы понадобятся, – вещал через дверь ванной Макглэйд. – Тебе к доктору, часом, не надо?

– Мне нет.

– Зря. Слушай, а если я подхвачу инфекцию?

– Уксус, он же, наоборот, должен все продезинфицировать, – сказала я, без особой, впрочем, уверенности. Хотя почему бы и нет. Если жидкость щиплется, значит, наверное, уничтожает микробы.

– Ну и питомцы у тебя, не приведи господь. Рубашка свежая есть?

– Там стенной шкафчик, возьми что-нибудь у Фина.

Я возвратилась в кабинет проверить, как там Даффи: он с довольным видом облизывал те места, где я оставила сэндвич и ребрышки.

Мой сэндвич с ростбифом и свиные ребрышки…

– А ну сидеть! Сидеть, дурная собачатина!

Я кинулась к тарелке, но не за едой, а за тем, что лежало под ней.

Ага, «лежало». В прошедшем времени.

Поздно. И еда моя, и обручальное кольцо – все это теперь находилось внутри собаки.

– Ты называешь его «дурным» за то, что

он сожрал твою еду, или за то, что он поднял хвост на твоего гостя? – уже мирным голосом спросил Макглэйд, входя в кабинет и оглаживая на себе белую майку Фина. – Надо, знаешь ли, расставлять приоритеты.

Я рухнула на кресло, жалобно застонавшее в знак протеста.

– Гарри, мне в самом деле надо в Пеорию.

– Хорошо, я поеду. Но с одним условием.

– Каким?

– Ты умертвляешь свое зверье.

– Макглэйд…

– Никаких Макглэйдов. Берешь и умертвляешь в очистительном жаре духовки. С подливкой из бензина и начинкой из пуль.

– Машина у меня в гараже, – сказала я.

– Джек, неужели ты не видишь? Их решительно необходимо умертвить. В особенности кота: это же форменная реинкарнация Джека Потрошителя. Клянусь, этот зверюга все время, что висел на мне, злорадно улыбался.

Фину я оставила записку, что прошу прощения, а еще чтобы он до моего возвращения ни под каким предлогом не выпускал из дому Даффи – пусть хоть трижды обделается.

После этого мы с Макглэйдом отправились в Пеорию к Вайолет Кинг.

Лютер

31 марта, 13:45

Он закладывает экземпляр «Убийцы и его оружия» в свежий файл, на котором заранее черным фломастером выведена метка, – и тут сердитым шмелем начинает гудеть айфон. Ужас как некстати.

Лютер косится на дисплей с определившимся номером. Бормочет ругательство.

Надо же, какой неудачный момент: в эту минуту он сидит в задней части фургона над вскрытым настежь Маркеттом. А снаружи, за стеклом с односторонним обзором, по тротуару разгуливают люди, как минимум несколько человек в минуту. И откуда их столько в этот дождливый весенний день. Остается лишь уповать, что выбор места не станет роковой ошибкой.

Между тем телефон все звонит.

Он откладывает файл, отирает с рук кровь и говорит в трубку:

– Слушаю.

– Здравствуйте, мне, пожалуйста, Роба Сайдерса.

– Это я.

– Мистер Сайдерс? С вами говорит секретарь Питера Роу. – Патентный адвокат. Надо же, в такую минуту. – Мистер Роу попросил, чтобы я связалась с вами на предмет переноса встречи.

В голове у Лютера тенькает тревожный звонок.

– Перенести? Но позвольте.

– Да, перенести. Передвинуть. Завтра у него очень занятой день, поэтому предлагаю на послезавтра, в одиннадцатом часу.

Ум Лютера лихорадочно работает. Нет. Нет, нет, нет, нет. Это все нарушит. Необходимо сохранять спокойствие.

– Но я в городе буду очень ограниченное время, – говорит Лютер, стараясь сохранять сдержанность. – Нам необходимо встретиться именно завтра.

– Хорошо. Посмотрим, удастся ли перекроить расписание. Быть может, получится втиснуть вас завтра на полдень.

– Выслушайте меня внимательно. Полдень не годится. Единственно приемлемое время – час тридцать.

– Подождите минутку.

Вклинивается музыкальная пауза. Если на это время не выгорает, других вариантов не остается. Все равно придется нагрянуть в час тридцать. Как-то сымпровизировать. Придется действовать хитрее, и возможно, с бо?льшим числом смертей, но с этим можно сладить.

Секретарша вновь всплывает на линии.

– Мистер Сайдерс, хорошие новости. Мистер Роу согласился принять вас в час тридцать. Но встреча будет сокращенной. В два ему уже нужно…

– Мне понадобится всего минут пятнадцать, – обрывает ее Лютер и уходит со связи.

Уф-ф. Он запечатывает файл с книгой и опускает в брюшную полость Маркетта. Затем снимает латексные перчатки, предварительно вытерев их большой хозяйственной губкой. Вообще перчатки не мешало бы смазать. Открыв потайную нишу в районе крыла, он достает оттуда большущий пластиковый мешок и огромную картонную коробку.

Сейчас начнется самое забавное.

Пожалуй, увлекательней, чем упаковывание рождественских подарков.

Лютер принимается за работу.

Эктор Рамирес

31 марта, 14:00

Сжимая ладонь отца, Эктор Рамирес еле сдерживался, чтобы бегом не кинуться к ступеням лестницы, ведущей к колоннам его самого любимого во всем городе здания. «Аквариум Шедд» он просто обожал. Боготворил дельфинов, любил черепах, уважал акул. Любил вообще все морское, даже усоногих раков. А потому абонемент в аквариум был для него самым любимым и желанным подарком.

Эктор, когда вырастет, мечтал стать морским биологом.

– Эй, дружище, не поможешь?

Этот возглас заставил Эктора остановиться. Он посмотрел на человека, который обратился к его отцу. Бледный темноволосый мужчина в комбинезоне, стоящий возле трапика, спущенного из большого белого фургона.

На тележке перед мужчиной стоял большущий картонный короб.

– Не хочу, чтобы эта коробка ненароком лопнула: все наружу высыпется, – сказал мужчина.

– Подожди здесь, hijo[13 - Сынок (исп.).], – велел отец Эктору, отпуская ладонь, а сам пошел к тому фургону.

Эктор смотрел, как они вдвоем спускают короб по трапику. Ого, здорово: сбоку на коробе было написано: «КОРМ ДЛЯ РЫБ».

Это невольно заставило Эктора приблизиться.

– А что за рыба будет им питаться, мистер? – спросил он.

– Этим? Щука, – подмигнув, ответил мужчина.

– А что такое щука? – сосредоточенно нахмурил брови Эктор.

– О-

, брат. Один из самых крупных хищников, какие только водятся.

– А они что, есть здесь, в аквариуме?

– Да. Один очень скоро появится.

Вдвоем с отцом они подкатили тележку к ступеням лестницы, после чего мужчина проворно и сноровисто убрал трапик в машину и сел за руль.

– А вы его что, прямо тут оставляете? – спросил Эктор.

– За ним придут, – снова подмигнув, сказал мужчина. – И попомни мое слово, щука здесь будет очень скоро. Она на кровь падка.

С этими словами мужчина завел машину и поехал.

– Hijo! Zapatos![14 - Ботинки! (исп.)] – послышался крик отца.

Эктор посмотрел себе под ноги и увидел, что стоит в медленно расплывающейся луже крови.

Джек

31 марта, 16:30

После полужизни за рулем «Понтиака» я его продала и купила «Ниссан Джук» – странного вида создание, напоминающее цикаду, но с турбонаддувом и полноприводный. Ну а раз внедорожник, то хорош для семейных выездов. Это если Фин мне все простит.

Машину в Пеорию вел Макглэйд по обоюдному согласию: не хватало, чтобы схватки застигли меня за рулем. По дороге он в основном сетовал на боль в груди. Несколько лет назад Макглэйда спасали из плена серийного убийцы, который поочередно отрубал ему пальцы, но вряд ли тогда он жаловался хотя бы вполовину так, как сейчас.

Хотя уксус в открытой ране, должно быть, и впрямь щиплется как сволочь.

Свою читалку я в дорогу не захватила, но читать можно и на айфоне, и изрядную часть пути я провела за чтением томасовского «Поджигателя».

Откровенным психопатом Томаса назвать было все же нельзя, хотя от его воображения мурашки шли по коже. Его негодяи выглядели на редкость реалистично. Книжный злодей Сиззл смотрелся смешением нескольких известных мне типов убийц. Все плохие парни считают, что на самом деле они хорошие, а своим гнусным деяниям всегда находят мысленные оправдания. Томас это живописал со всей наглядностью.

– А как насчет Гольдшлягера? – отрывая меня от чтения, спросил Гарри.

– Что? – не поняла я.

– Имя для мальчика.

– Гольдшлягер?

– Ну да. Коричный шнапс.

– Это мне известно. Ответ «нет».

– Точно? Крутое же имя.

Его улыбка была широка, как задница зебры.

– Алкогольным именем я ее называть не буду. Вот мой окончательный ответ.

Я снова углубилась в чтение.

– А Калуа?[15 - Мексиканский кофейный ликер.]

– Нет.

– Ну а Бейлиз?

– Бейлиз – множественное число. Не принимается.

– Тогда Бадвайзер.

– Ты что, охренел?

– Дикая Индейка[16 - Виски, бурбон.].

– Хоть бы уж старался, а то лепишь без разбора.

– А что. Какой парень не хотел бы закадрить девчонку по имени Дикая Индейка?

– Только этого мне не хватало. Чтобы парни велись на имя моей дочурки.

– Ты уверена, что у тебя будет девочка?

– Пениса на УЗИ не обозначилось. А это обычно первый признак.

– Пенис мог оказаться скрыт. Или просто маленький. Ужас: быть рожденным с маленьким пенисом. Я о таких слышал. Вообще, мальчишки, они…

– Я сказала, девочка, – повторила я, сама удивляясь, откуда у меня такая уверенность.

– Ну а бывает и такое, что ребенок наполовину мальчик, наполовину девочка. Гермафродурик.

– От дурика слышу.

– Если у твоего ребенка будут и мужские, и женские гениталии, у меня есть стопроцентно подходящее имя. Хочешь скажу?

– Лучше помолчи.

– По глазам вижу, хочешь.

– Нет.

– Бренди Александр[17 - Коньячный коктейль с шоколадным ликером и сливками.], – торжественно лучась, объявил он.

Я покачала головой:

– Ты просто озабоченный сукин сын. Я буквально вижу, как ты сидишь там, у себя дома, в озабоченном одиночестве, и выдумываешь все эти штуковины. Скажешь, нет?

– Ответ не засчитывается. А как насчет мотивов ретро? Что-нибудь типа Зима?[18 - Марка слабоалкогольного коктейля-кулера.]

– А почему не назвать ее Риппл?[19 - Марка соевого молока.]

– Да ну, глупость какая.

– Могу я сделать хоть что-нибудь, чтобы ты замолчал?

– Думаю, нет.

Однако на несколько блаженных минут он действительно смолк – должно быть, список иссяк. Слава тебе, господи.

– Ягермайстер, – ставя крест на моей надежде, снова подал он голос.

– Точно, Гарри. Так ее и нареку. Далось тебе, вижу, не сразу, но зато не в бровь, а в глаз.

Он с сомнением поднял бровь:

– Это ты серьезно?

– Абсолютно, – соврала я. – Прекрасное имя. Так что теперь мы можем спокойно заняться чем-нибудь другим. Например, помолчать и не трепаться.

– Что ж, Джек. Рад, что смог тебе услужить.

– Спасибо за непомерный труд.

– Пожалуйста.

Я успела прочесть два полновесных абзаца, прежде чем услышала:

– Ну а второе имя, наверное, Гленморанджи?[20 - Виски, скотч.]

– У тебя выключатель где-нибудь есть? – спросила я, потирая глаза.

– Ягермайстер Гленморанджи Траут.

Чтение явно приходилось откладывать.

– Первым делом позволь тебе сообщить, что ты болван.

– Зато имя такое звучное, всем на зависть. Бьюсь об заклад, в пятом классе ни у кого во всей школе не будет подобного. Это повышает ее шансы как минимум вдвое.

– Болван – это первое.

второе: с чего ты взял, что у моей дочери будет фамилия Фина?

Он смерил меня взглядом мачо.

– Так он же отец.

– Мы с Фином не женаты.

Тут мне вспомнилась моя безобразная реакция на его предложение, а еще что Даффи, кобелина, сожрал драгоценное тому свидетельство. Какая я все же невыносимая.

– Дети при рождении получают фамилию отца, – сказал Макглэйд. – Я думаю, это закон.

– А то, что на дворе сейчас двадцать первый век, ты не думаешь? И что фамилию я ей могу дать, какую захочу?

– Ой, да брось ты с этим феминистским сепаратизмом. Когда парень прыскает семя в податливую бабенку, то с семенем передается и его фамилия. А отец одновременно получает ряд неотъемлемых прав, таких как выплата алиментов, приобщение ребенка к спорту и наставления в любовном деле. Когда ребенок родится у меня, он получит мою фамилию.

По несчастливому совпадению, Макглэйд недавно обременил одну бедную женщину. И нынче, когда на ум ему не приходили алкогольные имена, он давал мне советы по воспитанию потомства. Среди них: «Никогда не стегай ребенка предметами толще автомобильной антенны», «Если не хочешь, чтобы ребенок утонул при купании, привязывай ему к шее несколько поплавков, и можешь смело уходить», а также «Памперсы нового поколения так хорошо впитывают, что их можно не менять несколько дней».

– Еще один Гарри Макглэйд. Ох уж мир обрадуется.

– Может, ты будешь время от времени с ним сидеть. Услуга за услугу. Гарри-младшему не мешает сблизиться со своей тетушкой Джеки.

Я гневно воззрилась.

– Не смей называть меня тетушкой.

– Я вот недавно читал: если ребенок не перестает плакать, то давать ему риталин[21 - Лекарство для коррекции деятельности нервной системы.] можно с любого возраста.

– И перестань давать мне родительские советы. Ты можешь вообще умолкнуть? Ну пожалуйста?

– Ладно. Только вначале еще один родительский совет.

– Черт с тобой, – вздохнула я, – валяй.

– Никогда не повышай на своего ребенка голос. Это означает, что ты потеряла контроль.

Я подумала.

– А вот это дельно.

– Спасибо. И обязательно просверли несколько дырочек в детском ящике для наказаний, чтобы ребенок мог хоть чуточку дышать.

Я знала, что он шутит. Наверное. Хотелось бы надеяться. И здорово, что он сдержал слово и в основном теперь молчал, если не считать его раздражающей привычки мурлыкать старые хиты Нила Даймонда.

– Пи-пи хочешь? – прервал он в итоге нашу полутишину.

– Чего?

– Писать. В смысле отлить. А то вас, безумных рожениц, в гальюн небось каждые пять минут тянет.

– Да все нормально, хотя я и тронута твоим интересом к моим туалетным привычкам. А что такое?

– Скоро остановка дальнобойщиков.

Как я ни старалась, но меня все равно передернуло.

– Ненавижу их.

Макглэйд взглянул на меня, а затем медленно кивнул.

– Ах да, вспомнил. Какие-то козлы на тебя в свое время напали, именно на такой остановке.

В уме передо мной невольно ожила и заколыхалась, нависая, жирная ряха серийного убийцы Дональдсона. Брр.

– Да, двое из них едва меня не прикончили.

– А что с ними сталось?

– Один сейчас в тюрьме. А второй нарвался на более крупную акулу, чем он сам.

Это произошло вскоре после моей стычки с Дональдсоном. Его, по моим сведениям, несколько часов истязали, а затем подожгли. Чудо, что он вообще остался жив (хотя сам Дональдсон судьбе за это вряд ли благодарен).

– Где он теперь? – поинтересовался Макглэйд.

– Последнее, что я слышала, мучается от постоянной боли в спецучреждении под постоянным медицинским надзором.

– Судя по всему, он получил по заслугам, – сказал Гарри. – Как, говоришь, его звали?

– Дональдсон.

Гарри прищелкнул пальцами своей здоровой руки.

– Точно. Слышал о нем. Ошивался с какой-то молодухой. Они в паре заманивали и грохали автостопщиков, такое гребаное дерьмо.

– Можно об этом перестать? Ты, вообще-то, обещал помалкивать.

– Потом их кто-то связал и применил всякие древние орудия сельхозтруда.

– Гарри…

– У того Дональдсона, кажется, в машине нашли ворох снимков тех, кого он убил?

– Хватит, я сказала!

Он глянул и увидел, насколько я серьезна.

– Бог ты мой, Джеки. Что с тобой?

– Беременность непростая штука, Макглэйд. И что в ней особенно трудно, так это необходимость постоянно оглядываться в ожидании, что какой-нибудь псих попытается убить тебя вместе с твоим ребенком. Ты хоть имеешь представление, каково это: все время пребывать в страхе?

Макглэйд не ответил. У меня появилась надежда, что это его наконец заткнет.

Но уже после нескольких миль тишины я начала корить себя за то, что на него нарычала. Неужто это то, во что я превратилась? В разбухшую суку, ни во что не ставящую неравнодушных ко мне людей?

– Страх я понимаю, – сказал Макглэйд, выхватывая меня из моей жалости к себе. – Я его знаю не понаслышке.

– В самом деле?

Наши взгляды на мгновение встретились.

– Ты бывала в переделках, Джек. Сомненья нет. Никто не говорит, что тебе было легко. Но многое тебе известно из того, что со мной

роделывала Алекс?

Алекс Корк – еще одна маниакальная личность из прошлого, о которой мне не хотелось даже вспоминать. Причем Макглэйду от нее досталось не меньше, чем мне. А скорей всего, больше.

– Я помню себя беспомощным, привязанным к тому стулу. Фин тебе об этом не рассказывал?

– Так, в общих чертах.

Фин тоже там был. Нас с ним по воле Алекс привязали спина к спине. И у Алекс пощады не было.

– Она отрезала мне пальцы, – сказал Макглэйд, выставляя свой механический протез, – а кровь останавливала паяльной лампой. Скажу тебе одно: боль была невероятная. Но знаешь, что было еще хуже, чем боль? Потеря всякой надежды. Понимание, что я беспомощен и всему этому не будет конца. Вот что было самое худшее. А за твоего мужика я жизни не пощажу. Фин единственный, который все то время не давал мне сойти с ума. А потом явилась ты и спасла мне задницу. Я ваш общий должник. И прости, что я все время вывожу тебя из себя. Ты мне как родня, и ты это знаешь.

Вот черт. Я ненавидела Гарри, когда он говорил правду. Самобичевание во мне лишь усугублялось.

– У тебя есть еще родительские советы? – сумела выговорить я в попытке прервать эту слезоточивость.

– Всего один. Люби свою малышку. Люби всеми силами. Потому что вечности у тебя на руках нет. Есть только короткое время. – Он нахмурился. – Его всегда так не хватает, этого времени.

Я пропустила это в себя. А затем сказала:

– Макглйэд… Почти глубокая мысль.

– Да. А еще учи ее подавлять рвотный рефлекс. Это общее место у всех малышей.

Я почувствовала приближение головной боли.

– Теперь ты можешь снова заткнуться.

Джи-пи-эс известил, что следующий поворот будет наш. Макглэйд свернул с хайвэя, и вскоре мы уже въезжали в жилой район из особнячков и тупичков. Округа была небогатая, но уютная в своей провинциальности. После часов голых плоских равнин глаз снова радовали деревья.

Мы приближались к месту жительства Вайолет Кинг. Я уже начинала обдумывать детали предстоящего разговора, когда меня из сосредоточения снова вывел Макглэйд.

– Обещаешь не беситься? – спросил он.

Его тон мне не понравился, и я действительно слегка взбесилась.

– Что еще?

– Пока мы ехали, я, сама понимаешь, все поглядывал в заднее зеркальце. Так вот там всю дорогу от Чикаго за нами ехал один и тот же обшарпанный «Монте Карло».

Дональдсон

28 марта, тремя днями ранее

Боль была постоянной.

Неослабевающей.

Она не отпускала даже во сне (уж какой он там мог быть, урывками, среди хаоса кошмаров).

Это длилось уже годами.

Он жил на наркотиках. С того, что когда-то было ногами, не сходили кодеиновые пластыри. Трижды в день викодин ли норко – от боли. Ативан для сна.

Легкие были в рубцах, отчего каждый вдох звучал как булькающий сип. На руках оставалось шесть пальцев, из которых более-менее сносно действовали лишь четыре.

Иногда становилось так скверно, что он безудержно, не переставая дрожал; эта тряска могла длиться часами. Будь он из тех, кто верит в карму, высшую справедливость или божью кару, то очевидным выводом было бы осознание, что он получил по заслугам.

Собственно, именно это ему в приговоре и огласил судья с двенадцатью присяжными, упекая в это адское узилище.

Его и его партнера.

Партнера. Смешнее и не скажешь.

Шутка, обернувшаяся накликанной бедой.

Хотя смертей за ним было немало и среди людей он значился как отъявленный душегуб, силы его были так подточены увечьями, что угрозы для общества он больше не представлял, и заведение, в котором его держали, по-настоящему не охранялось. Иногда персонал даже забывал запереть его одиночку на ночь. Как-то один из его докторов спесиво заявил суду, что возможность побега фактически нулевая, так как он будет означать разлуку с обезболивающими препаратами.

А суд взял и согласился. По беспечности. Которая дорого им обошлась. С протяжными стонами он немощно ковылял по больничному коридору, опираясь на стойку капельницы (благо та была на колесиках). Спинной вырез робы являл взору сплошную коросту разнообразных шрамов, покрывающих его от шеи до пят. Медсестры на него даже не глядели. Для них он был безобиден, как беззубый щенок. Даже нашпигованный разнообразными медикаментами, он брел кое-как: каждый шаг стрелял электрическим спазмом боли, поджигая нервные окончания, которые у него еще оставались, – беспрестанное напоминание о перенесенном ужасе надругательств.

Добравшись до конца рекреации, он приостановился отдышаться, надсадно работая грудью так, что внутри, казалось, стрекочут дробинки, как в баллончике со спреем. Силы были на исходе, и он уже подумывал опереться для отдыха о стену. Но все же превозмог усталость и боль и двинулся дальше, свернув за угол и прохромав мимо еще четырех дверей, пока не поравнялся с ее палатой.

Она лежала навзничь, распростертая на кровати изломанным, поруганным ангелом. Когда-то была смазлива, а теперь вот фантасмагория из рубцовой ткани, заплат пересаженной кожи, швов и трубок. Последняя операция была неделю назад – задержка, вста

шая в уйму драгоценного времени.

Он проковылял внутрь, добрался до стула и рухнул на него с выдохом облегчения, хотя нервы при этом дружно возопили.

– Эй, – прошелестел он, – как дела?

Щелка ее уцелевшего глаза приоткрылась.

– Морда. Ты?

Он приложил скрюченную ладонь к дырке, где когда-то было ухо, и просипел:

– Громче.

– Морда, ты? – повторила она чуть громче.

– Я. Каждый восход для меня как дар небес. Осталось терпеть еще два дня?

– Да.

– Ты уверена?

– Уверена. Если твоя жирная жопень не слопает все наши таблетки.

Жирная жопень – это она о прошлом. Теперь жира не осталось. Жир имеется, когда можешь есть твердую пищу.

– Ну, два так два, – кивнул он сам себе. – И делаем отсюда ноги.

Последние полгода они вдвоем скапливали медикаменты. Скоро их будет достаточно, чтобы продержаться пару недель, прежде чем возникнет нужда в подпитке.

Этих двух недель на осуществление задуманного должно хватить с лихвой.

– Ты боишься? – спросила она.

– Уйти? Или выполнить то, что задумали?

– И то, и это.

– Вот уж нет. Я только этим и живу.

– Я тоже.

Он поднялся и, переждав, когда боль слегка уймется, заковылял к двери.

– Всего два дня, Дональдсон.

– Два, Люси. И выходим за этой сукой.

Остатки его лица сложились в мертвенный оскал.

Джек Дэниэлс, а вот и мы по твою душу…

Люси

30 марта, днем ранее

Заслышав наконец стук в дверь, Люси чутко открыла свой единственный глаз и села на кровати. Несколько мелких вдохов в ожидании, что головокружение уймется, оказались напрасны. Легкая дурнота в голове никуда не делась – видимо, из-за кодеиновых нашлепок, сразу трех. Не иначе. Такая доза способна оглушить и изрядных размеров собаку. Ну а Люси, для которой обезболивающее важнее кислорода, от нее лишь чуток штормило. Обычно она обходилась двумя пластырями. Боль они не купировали (ее не брало ничто), но по крайней мере, с ними можно было думать не только о ней, получалось заснуть, а иногда и видеть сны. Сегодня ночью пластырей было три, потому что наконец-то, после трех лет, она собиралась выбраться наружу. А это означало движение, ходьбу. Скинув с края кровати худющие как спички ноги, Люси подошвами ощутила холодный линолеум.

Он постучал снова, нетерпеливый засранец. Можно подумать, она сейчас птахой спорхнет с койки и подлетит к двери. Ведь знает же, сволочь, что для нее это работа.

Медленная, мучительная.

Тяжелей всего были первые два шага (кто-то словно вгонял в ноги раскаленные спицы), но с пятым-шестым она уже приноровилась одолевать шквалистое море боли. Валкими, медлительными шагами одолев пространство комнаты, она приблизилась к двери.

Единственный свет исходил от уличного фонаря за окном; ущербно сеясь через стекло, он толстыми черными полосами прокладывал по полу тени от прутьев решетки.

К двери Люси подобралась уже такой измотанной, будто только что пробежала длинную спортивную дистанцию.

Дверь оказалась не заперта (их дурной ангел это предусмотрел), и она своей трехпалой птичьей лапой повернула ручку.

В тусклом свете коридора возле двери стоял Дональдсон, опираясь на кресло-каталку. Без своей стойки для капельницы он смотрелся почти голым. Капельница, а также больничные халаты с тесемками на спине делали их похожими на оживших мумий.

– Чего так долго? – прошипел он.

– Хорошо хоть так, жирножопый, – отбрила она. – Готов?

– Ну а как.

Всего девять дней назад ей сделали очередную операцию, и хотя здоровье было плачевное у обоих, ей с ее пересадками кожи приходилось все же особенно туго.

После еще трех мучительных шагов она буквально свалилась в кресло-каталку. Последние из нервов, что еще оставались в ней, исходили воплями слепящей, накаленной боли. Не выдержав, она перегнулась через ручку и выблевала на пол жидкую кашицу своего ужина.

– Молодец, – проворчал Дональдсон и кое-как начал толкать перед собой каталку.

– Что по времени? – спросила Люси, утираясь рукавом.

– На минуту отстаем, твоими стараниями.

– Да ладно тебе. А этот… вдруг нас не дождется?

– Пусть попробует, тварина. При бабле, что мы ему отстегиваем.

Проход по коридору давался с вязкой медлительностью, а после десятка шагов увяз вовсе. Дональдсон одышливо хрипел, роняя на безволосый череп Люси капли холодного пота со своего протезного подбородка.

– Ди, ты справишься?

– Пошла к черту.

«19:15» – светилось табло над сестринским пунктом.

– Здрасьте, – скрипнул Дональдсон молодой медсестре, которая сейчас подбивала итоги своей смены и даже не подняла на него глаз.

Дональдсон коридором докатил кресло до рекреации. Здесь, как обычно, после ужина было людно. Бывшие опасные, а ныне с пошатнувшимся здоровьем психопаты всех мастей кучковались у старого телевизора, по которому никогда не шло ничего забористей безвинных комедий. Кое-кто из этой публики оглянулся на кресло с Люси. Некто Бриггз – паралитик снизу, в свое время убивший сиделку за то, что та вместо заказанной кукурузы подала ему фасоль, – показал Люси свой красный

змеистый язык. В другое время она бы одобрила, если б господь довершил свой замысел и парализовал гада полностью, но сейчас ее занимали более актуальные задачи.

Коляска проехала мимо стола с нарисованной на клеенке шахматной доской. Фигур на ней так и не было: их забрал персонал после того, как здесь с месяц назад учинили побоище, начавшееся со спора о неправильно сделанном ходе. И что им всем, этим чокнутым маньякам, неймется даже за шашками?

Они подъехали к двери на конце рекреации; при этом Люси краем глаза чутко наблюдала за глыбистым медбратом Гэри. С головой спрятанный за раскрытым US Weekly, внимания на проезжающих он не обратил.

На приближении к выходу Дональдсон выдохся окончательно и рвано, с сиплым надрывом дышал. Лысину Люси словно кропил холодный солоноватый дождик. Было очень противно, но она помалкивала. Сказать по правде, в эту минуту она его жалела. Надо же: она и не подозревала, что оказывается, способна на жалость. Подавшись вперед, Люси вожделенно следила, как он тянется к дверной ручке служебного входа.

– Ну как там, Ди?

– Все чисто.

Тогда Люси, как договаривались, громко сказала:

– Мне отлить надо!

– Ты серьезно? Да ты ж там возиться час будешь!

– Мне теперь что, снаружи обоссаться? А ну вези! Будешь ждать, пока не управлюсь.

– Дело твое, – хмыкнул Дональдсон и завез ее коляску в туалет, а сам вошел следом.

Их ангел – служитель больницы, смурной кубинец Генри – дежурил возле прачечной тележки. Метким движением он вогнал в косяк заточенную отвертку, чтобы дверь невзначай никто не открыл.

– Чего так долго? – нервно спросил он.

Люси обдала его улыбкой. Раньше улыбка была задорной и зовущей, а теперь мертвячьей, как у выходки с того света.

– Разве? А по-нашему, так со всех ног спешили.

– Короче: расценки поднялись.

– Да ты что! – выпучил глаза Дональдсон. – Мы тебе и так все отдали.

– Я не о деньгах.

Люси с Дональдсоном переглянулись.

– Я знаю: вы, ребята, заныкали пилюльки, – сказал Генри. – Так что я забираю ваш викодин.

Люси пробила искра паники.

– Генри, да ты что…

– Ничего. Молчи, сучьё облезлое. Мне на вас положить, понятно? Скольких бедолаг вы спровадили на тот свет, замучили до смерти? Дерьмо собачье вы оба. Я только потому и взялся вам пособить, что забочусь о своей матери.

Люси знала, что этот кубинец конченый подонок. В больнице поговаривали, что он игроман и должен немалые деньги чикагскому дону – как там его? – Доволанни. Через это к нему и получилось подлезть.

– Отдай ему викодин, – скрипнул Дональдсон. – Не будем рядиться.

Сунув тряскую руку под халат, Люси уцепила один из пакетиков туалетной бумаги, на ощупь определяя, что за таблетки там внутри. Кругленькие… значит, ативан. Нащупала следующий, где длинненькие, и выпростала наружу. Викодин.

Генри разорвал бумажку и ссыпал таблетки себе в ладонь.

– Ох ни хера вы насобирали. Богатенькие.

– Ты сказал, что припасешь для нас одежду, – напомнил Дональдсон.

– Всё здесь. В корзине, под простынями.

Викодин исчез в кармане хебэшных штанов Генри. Из другого кармана он вынул резиновые перчатки, натянул их и, скинув с корзины крышку, начал проворно сбрасывать на пол постельное белье.

Люси унюхала вонь мочи.

– Оно что, загаженное?

– Лично ссал, – ответил Генри. – Если остановят, то в ссанье рыться никто не захочет.

Еще никогда в жизни Люси не хотелось убить человека так, как сейчас, а это, поверьте, кое-что. Также впервые она радовалась тому, что из-за спаленной носовой полости не может обонять запаха – точнее, может, но не так сильно. А вот Дональдсон наоборот: у него нос был единственным местом, которое осталось невредимым. Ему же хуже.

Больничный служитель скинул последнюю простынь и достал со дна корзины сальный комбез на лямках и мусорного вида платье в цветочек – наряд для Люси.

– Поторопитесь, – буркнул он.

Люси не без труда встала и взяла протянутое ей платье. Подковыляв к умывальнику, она на секунду замешкалась: как же ей обнажаться перед двумя мужчинами. Просовывая голову в шейный проем, она покосилась на Генри, рассчитывая подловить на себе его похотливый взгляд.

Но Генри не просто не смотрел, а отвернулся полностью, встав спиной. И сделал он это не из учтивости. А из глубокого, до рвоты, отвращения к ее телу. О как ей сейчас хотелось его убить. Изуверски. Но по крайней мере, так он не мог видеть остальных пакетиков с таблетками, которые она выложила на раковину.

Платье поглотило ее измельчавшую, шелудивую оболочку. Пакетики она упрятала в карман спереди платья и проковыляла к своему напарнику.

– Тебе помочь, Ди?

– Немножко.

Своими тремя уцелевшими пальцами она управлялась лучше, чем Дональдсон своими четырьмя. Когда он влезал в штанины комбеза, она пыталась не глядеть на мелкую пластиковую трубочку меж его ног, но не сдержалась. Еще один всплеск сострадания. «Черт, да что это со мной такое?»

После минутной возни лямки легли Дональдсону на плечи.

Генри постучал по телеге – большущему парусиновому

ешку, закрепленному на колесном металлическом каркасе:

– Пожалуйте в карету.

Крепкие руки схватили Люси под мышки и подняли над краем, сбросив ее вниз на какую-то веревку и еще что-то – кажется, сломанную щетку.

Сверху на нее приземлился Дональдсон; чтобы не разораться от несусветной боли, Люси прикусила себе изнутри щеку. Не успел ее партнер более-менее освоиться, как сверху на них начало сыпаться пахучее тряпье.

– Ну что, Ди, как тебе запашок? – спросила она, слыша, как Дональдсон звучно поперхнулся.

На голову безудержно летели засаленные наволочки и полотенца, вонючие простыни.

– Уфф, – выдохнул тот, – твою мать. А на этой вообще понос.

Жуть. И смех и грех; Люси в самом деле едва не рассмеялась.

Под весом двадцати килограммов грязного белья она припала к Дональдсону, слыша, как внизу повизгивают колеса прачечной тележки.

– Что за дела, приятель? – послышался раз снаружи голос Генри, адресованный кому-то по дороге.

Левая нога Люси была подмята под Дональдсоном, с ослепительной точкой боли как раз возле одного из рубцов. Свежую рану прижигала чья-то соленая моча от подмоченной простыни.

Но кричать и даже плакать было нельзя. Хочешь когда-нибудь дорваться до воли – терпи и ни гу-гу.

Тележка стукнулась о что-то вроде стены, толкнув Дональдсона на Люси. Она разыскала в темноте его руку – уродливую клешню, – с которой сплела свою, трехпалую. Так, впритирку друг к другу, они молча превозмогали боль.

Спустя секунду послышалось, как где-то вблизи разомкнулись створки лифта. Их куда-то вкатили, и после того как дверь снаружи захлопнулась, Люси поняла, что терпеть больше не может. Помимо боли под весом Дональсона и жжения лоскутных шрамов, ей в стесненном зловонном пространстве было еще и трудно дышать.

Они поднялись на один этаж, после чего тележка покатилась дальше. А Люси уже пробирала паника: «Задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь! Уберите с меня это!» Она готова была закричать. Завопить в голос. Гори оно синим пламенем. Дайте лишь выбраться наружу, глотнуть воздуха!

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Примечания

1

Пер. Д. Мина.

2

Майкл Болтон (наст. имя Михаил Болотин; р. 1953) – американский певец, исполнитель любовных баллад.

3

«Божественная комедия», пер. Д. Мина.

4

Марка виски.

5

Сокращенное наименование «Столичной» водки.

6

Крайне высокое давление у роженицы, угрожающее жизни ей самой и жизни ребенка.

7

Сюжет популярной игры для Android и iOS с указанным названием.

8

Где, согласно устройству Ада по Данте, содержатся сладострастники.

9

Бернард Мейдофф (р. 1938) – создатель одной из крупнейших финансовых пирамид в истории; в восьмом круге у Данте мучаются среди прочих воры и обманщики доверившихся.

10

Круг, где томятся предатели.

11

Вид парашютного спорта, в котором парашютисты в долгом свободном полете делают различные фигуры.

12

«Снова в одиночестве» (англ.).

13

Сынок (исп.).

14

Ботинки! (исп.)

15

Мексиканский кофейный ликер.

16

Виски, бурбон.

17

Коньячный коктейль с шоколадным ликером и сливками.

18

Марка слабоалкогольного коктейля-кулера.

19

Марка соевого молока.

20

Виски, скотч.

21

Лекарство для коррекции деятельности нервной системы.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить