Глаша 2
Лана Ланитова

Глаша и Владимир #5
«Глаша 2» – это пятый роман из эротической серии о Глаше и Владимире.

Начало серии можно прочитать в романах «Глаша», «Царство прелюбодеев», «Блуждание во снах» и «Михайловская дева».

В этом романе автор вновь возвращается к земному пути главной героини Глаши. Непросто сложилась ее судьба, после того, как она бежала от нелюбимого супруга. Жизнь на свободе преподносит ей множество серьезных испытаний. Похоть, коварство и опасные встречи сопровождают нашу нежную героиню на пути к собственному счастью. Но душа Глафиры, как и прежде, полна ЛЮБВИ.

Книга изобилует откровенными эротическими и БДСМ сценами, содержит ненормативную лексику. Категорически не рекомендуется юным читателям в возрасте до 18 лет.

Лана Ланитова

Глаша 2

Ужель в скитаниях по миру

Вас не пронзит ни разу, вдруг,

Молниеносною рапирой —

Стальное слово «Петербург»?

    Н. Агнивцев

Предисловие

Дорогие мои читатели, перед вами открыта пятая книга из серии «Глаша и Владимир». Предыстория ее изложена в романах «Глаша», «Царство прелюбодеев», «Блуждание во снах» и «Михайловская дева».

В трех последних романах автор серии так увлеклась рассказами о приключениях нашего незабвенного аристократа, дворянина, красавчика, донжуана и, как оказалось, любимчика самого демона, Владимира Ивановича Махнева, что напрочь позабыла о трогательном образе той молодой женщины, без которой и не было бы всей этой истории. Да, мои дорогие читатели, мы с вами оставили без внимания нашу красавицу, умеющую любить искренно и безответно, нашу дорогую Глашеньку.

Вперед, мои дорогие! Мы снова приведем вас в будни той, что осталась жить в мире яви, в середине девятнадцатого столетия. Куда шел путь любящей и так жестоко отвергнутой героини, и как сложилась ее судьба, вы узнаете, прочитав эту книгу.

Серия написана в жанре легкого фэнтези, мистики, приключений. Но главным действующим лицом здесь все также остается вездесущий Эрот. И если вы любите этот «легкий и одновременно сложный жанр», тогда милости просим. На этих страницах нет места ханжеству. А от себя мы пожелаем вам приятного чтения!

Глава 1

Санкт-Петербург, Тентелевское (Холерное кладбище) 1862 г. 20 июля.

Душная пустота глубокого обморока отступила назад, в уши назойливо лез монотонный гул. И еще этот запах… Самый тревожный и отвратительный запах. Так пахнут осенние хризантемы на кладбище. И этот тяжелый аромат сливался с ароматом свечного воска, ладана, печеных блинов и сладковатым запахом смерти. Она тряхнула головой, воспаленные веки дрогнули, в глаза ударил свет живого огня. Огонь уменьшился в размерах и застыл рваным цветком в дальнем углу. Это был факел. Глафира перевела взгляд – слева, в чернильной тьме, горел еще один. Пламя трещало и коптило, оставляя жирные разводы на каменной кладке. Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела внизу черные волны. Она присмотрелась: у волн появились лица. Это были головы людей, облаченных в монашеские рясы. Их было много. Они стояли внизу и монотонно пели. Хотя, это сложно было назвать пением. Все эти люди гудели на одной низкой ноте, а после останавливались и повторяли одновременно тарабарщину на незнакомом Глаше языке. Она звучала словно дикое заклинание или клекот беснующегося воронья.

«Верно, я сошла с ума? Где Мари? Где я сама?»

Глаша попробовала пошевелить рукой, но это у нее не вышло – толстая веревка с болью вжалась в запястье. То же самое было и с ногами – они были чуть разведены в стороны и плотно зафиксированы. Тело напряглось. Обнаженная спина упиралась во что-то холодное. Судя по всему, это был камень. И стоял этот камень почти вертикально, на возвышении. Казалось, что она парила на небольшой высоте от пола. Движение внизу стало заметнее. От темной толпы отделился человек. Он подошел ближе. Она узнала его. Месье Durand[1 - Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно. Как и случаен выбор географических мест и исторических памятников архитектуры.]! Мари велела ехать с ним. «Что было дальше? – Глафира силилась вспомнить. – Отчего он? Кто он? И почему я здесь? И где я? И разве это я?»

Боль от веревки вновь соединила ее с телом. Мысли стали четче.

«Мы ехали в экипаже. Он сказал… Он сказал, что ему надо в часовню, передать письмо из Парижа. Потом тропинка, и маленькая женщина со страшным лицом. Карла?!Она ударила меня? Нет. Не она. А кто? Спина! – меж лопаток заныло. – Господи, мы же на кладбище! Вот откуда этот запах».

Граф Peter Durand подошел ближе. Его высокая фигура была облачена в длинную черную сутану. Темные волосы зачесаны назад. На груди покоился таинственный золотой амулет в виде змеи, раскрытых крыльев ворона, знаков древней кабалы и глазом, поблескивающим зрачком изумруда. Рука его держала тяжелую трость. Глаша помнила ее. Трость с набалдашником в виде человеческой головы. Он подошел к серебристому амвону и зажег свечу. Свеча озарила какие-то ритуаль

ые жезлы, белый человеческий череп, застывший в немой улыбке, о боже… и несколько острых кинжалов.

Глафира увидела в его руках большую толстую книгу в старинном кожаном переплете, с золотой застежкой. Пальцы мужчины с легкостью расстегнули застежку, мелькнул веер потемневших страниц. Черные глаза вперились в таинственные символы. А после он стал читать какой-то старинный текст. Грозный голос эхом улетал в высокий купол. Глаша подняла глаза.

«Бог мой, да это же та часовня, куда он меня вел! Но отчего в ней так темно и страшно? Кто эти люди? Какая-то секта? Сатанисты? Чернокнижники? Господи, помоги мне!»

От громких слов магического заклятия шевелились волосы на голове, и гулко бухало сердце. На каждый возглас мага, толпа отвечала заунывным хором. Пламя факелов и свечей на подсвечниках трепетало, словно от ветра. На время Peter Durand умолк и приблизился к месту, где лежала Глаша. Он высоко приподнял тяжелую трость и ткнул ею Глафиру в голый живот, будто указуя на нее толпе.

– Рылова Глафира Сергеевна, я объявляю тебе, что еще за год до сегодняшнего числа, мне, графу Durand, пришло извещение от верховного авгура нашего ордена некромантов, в котором есть запись, что «в лето 1862 года от Рождества Христова, должна в роли жертвы в граде Петра явиться та, кто слывет Вавилонской блудницей, а по сути своей является ангелом во плоти. И ангел сей должен пасть крылами на жертвенном алтаре в честь маркиза Де Бирса[2 - Де Бирс – по преданию один из основоположников Санкт-Петербургской школы некромантов. Сведения о жизни маркиза де Бирса скудны и противоречивы. До сих пор остаются неизвестными год, место рождения и род его занятий до прибытия в Россию. Ряд зарубежных исследователей считает, что он родился в конце XVII века в Йоркшире, долгое время находился на королевской службе, из-за увлечения оккультизмом подвергся преследованию, был вынужден сменить имя и бежать в Россию. По другой версии, маркиз появился на свет во Франции. В Москве он близко сошелся с известным чернокнижником Яковом Брюсом, который перед кончиной передал ему все свои тайные знания. Дата смерти также остается загадкой. Известно, что де Бирс обладал колоссальными познаниями в области алхимии, астрологии, оккультизма. Знание темных, запретных учений Европы, древних колдовских обрядов и культов Шумера, Египта и Магриба позволили ему проникнуть за ту незримую черту, которая отделяет наш мир от мира Тьмы.]. И только эту жертву приемлет наш верховный маг». Ты слышишь меня, блудница?

Глаша молчала, цепенея от страха.

– Я нарекаю тебя, блудница, жертвой, чей кровью обагрится жертвенный алтарь, и чья кровь падет на гроб нашего знаменитого предка. Прах маркиза жаждет твоей крови, как сухое древо жаждет благодатного дождя. И как только ты, блудница, испустишь дух, мы оросим твоей кровью гроб маркиза, и он оживет. Да, будет так!

– Да будет так! – взревела толпа.

– Ты будешь лицезреть все действо от начала и до конца, до того конца, когда твоя душа вспорхнет крылами от алтаря. Пока твоя кровь будет течь по каплям, уносясь по желобам в жертвенный сосуд, каждый из нашей паствы, начиная с меня, войдет фаллосом в твое порочное чрево и семенем своим поставит печать заклятия на твой свободный дух. И даже после смерти душа твоя останется здесь, в этом склепе. Душа твоя отныне и во веки веков станет служить нашему хозяину, господину Де Бирсу.

– Не-ее-еет! – неожиданно крикнула Глаша.

– Да! – зловеще расхохотался некромант. – Ты слышишь гул? Близится полночь, и мертвецы лезут из своих могил. Все они придут на пиршество, чтобы доесть твою бездыханную плоть. Они уже год ждут этого, и жажда их велика. Ты слышишь гул? То дрожит земля, ибо погребенные во прахе, уже ожили и жаждут вкусить твоей плоти и выпить вина. Ха-ха-ха! Плоть и вино! Ты, верно, знаешь, о чем я? Только мы вкусим плоть блудницы. Да, будет так!

– Да, будет так! – взревела толпа некромантов.

Граф подлетел к Глаше, в его руках блеснуло лезвие ножа. Саднящей болью полоснуло запястье, Глаша вскрикнула. Граф, подобно хищной птице, стоял рядом и слизывал сизым языком капли крови с острого ножа. Впалый рот его походил на бездонную яму. Сначала Глаша почувствовала тепло, шедшее от запястья, ладошка увлажнилась чем-то липким. В полной тишине раздался звук падающих капель. Мерный и тихий. Но именно этот звук болью врезался в сердце.

«Он порезал мне вену, и будет собирать кровь, – разум туманился. – Я редко думала о смерти. Но никогда не знала, что она может быть такой страшной. Господи, умоляю, помоги мне, помоги мне умереть быстро».

– Раздвиньте ей ноги, я иду, исполнить волю жрецов.

Глафира почувствовала, как щиколотки ног освободили от невидимых пут. Двое некромантов согнули ноги в коленях и развели их в стороны. Перед глазами мелькнуло широкоплечее и костистое, обнаженное тело графа. Он взошел на алтарь и приблизился к ней. В этот миг она услышала грохот, гул и страшные крики. Деревянные двери часовни затряслись от града ударов.

«А вот и маркиз Де Бирс с мертвецами», 

подумала Глаша и потеряла сознание.

* * *

Нижегородская губерния. Весна 1859 г.

Завечерело, начал накрапывать дождь. Бричка то и дело подскакивала на ухабах, возница нервно дергал лошадей.

– Вот Таня, говорила я тебе, что надо было ехать в дормезе. А ты уперлась. Сколько нам часов еще трястись до постоялого двора? Да и есть ли этот двор?

– Чай, недолго уже. К ночи, даст бог, доберемся. Дормез? Придумала тоже. Не по чину нам, сиротам, в дормезах всяких ездить. Дорого. Теперь-то каждую копеечку надо беречь.

– Ну, чего уж, дорого-то? Деньги-то есть. Он же дал… – с горькой усмешкой говорила Глаша, глядя невидящим взором на черные поля. Весенние сумерки и пустынная дорога без единого огонька, и эти бесконечные голые, не прогретые солнцем пашни, наводили на Глашу смертельную тоску. Куда они едут? Зачем? Верно, на собственную погибель.

И только теплая ладонь Танюши выводила Глафиру из тоскливого оцепенения.

Стоял конец апреля. Весенняя распутица была позади, и это обстоятельство не раз благословляла бесхитростная Татьяна, которая, видя расстроенное и заплаканное лицо своей несчастной барыньки после ее встречи с Махневым, решила взять инициативу по отъезду в свои руки. Из дома Ефрема Евграфовича подруги сбежали утром. Еще с вечера они тайно собрали немногочисленные пожитки, и когда супруг Глафиры Сергеевны ушел на службу, они навсегда покинули сей неласковый и, к счастью, недолгий свой приют.

Татьяна довольно быстро отыскала возницу, готового за небольшую плату довезти их до первого постоялого двора в сторону Нижнего Новгорода. Подруги еще не решили, останутся ли они в Нижнем, или их путь будет лежать до самого Санкт-Петербурга. О столице мечтала Глафира Сергеевна. Но Татьяна, не бывавшая дальше Нижнего, страшно боялась больших городов. Она хоть и подбадривала Глашу, но делала это скорее от безысходности. В глубине души она жутко сторонилась всего нового и безызвестного. Она не могла и представить, чем они могут заниматься в большом городе и как станут зарабатывать там на пропитание. У бедной рыжеволосой крестьянки на душе скребли кошки, но видя перед собой печальное лицо своей любимой Глашеньки, замечая на ее глазах слезы, она злилась сама на себя, а заодно и на Глафиру.

– Ну, чего ты снова разрюмилась? – ворчала Татьяна на Глашу. – Укрой ноги теплее. Видишь, хоть и весна, а ветер-то холодный. Не простудиться бы. Сейчас приедем на постоялый двор, чаю попьем, поужинаем.

Кошелек с деньгами, который дал Глафире Махнев, Татьяна спрятала у себя на тощей груди, перевязав его крест-накрест платком. Она все время трогала, проверяла, на месте ли он. Сейчас эти деньги были их главным спасением.

Первые два дня пути подруги все время оборачивались, нет ли за ними погони. Но Владимир Иванович исполнил свое обещание. В этот же день, когда Глафира Сергеевна и Таня сбежали от мужа, он навестил дом коллежского регистратора Рылова.

* * *

К слову сказать, Ефрем Евграфович действительно хотел уже идти в участок, чтобы сообщить о пропаже собственной жены. Владимир Махнев перехватил его почти по дороге и выразил желание объясниться. Они вернулись в дом. Махнев брезгливо поморщился, оглядев жалкое и безвкусное убранство дома Глашиного супруга, и даже отказался присесть. Не снял он и кожаных перчаток.

– Ну-с, и что вы мне хотели сказать? – нервным голосом проговорил Ефрем Евграфович. – Где моя жена?

– Не ждите ее, он сбежала от вас.

Рылов чуть не поперхнулся.

Нет, Владимир не собирался быть многословным с этим неприятным господином. Он просто дал Глашиному супругу денег и в нескольких фразах, холодным тоном, сообщил о том, чтобы тот как можно скорее позабыл Глафиру Сергеевну, ровно до тех пор, если же сама, теперь уже бывшая супруга, не пожелает его увидеть на предмет расторжения их брака. Ефрем Евграфович хотел было возразить и разразиться в возмутительной тираде, но когда увидел веер кредиток на столе, то отчего-то довольно быстро передумал и лишь сухо кивнул в ответ.

– Любезный, я понимаю, что, может быть, сей поступок моей кузины вам кажется слишком уж вызывающим и непристойным. Возможно. Но я буду с вами предельно откровенным – еще более непристойной и вызывающей я считаю вашу женитьбу на этой женщине. Я малодушно разрешил моей сумасбродной матушке и вам, милостивый государь, так быстро и ловко обстряпать это гнусное дельце. Меж тем, как в ваши руки незаслуженно попал настолько чистый бриллиант, молодая женщина такой потрясающей красоты – душевной и физической, которую вы явно не достойны.

– Но, я попросил бы вас…

– Никаких «но», господин Рылов. Только я вправе решать, с кем будет жить моя ненаглядная кузина. Я сам не достоин ее, так пусть жребий судьбы принесет ей иную участь. Но жить в вашем затхлом склепе она не будет уже никогда. Прощайте!

Владимир покинул дом Рылова и сел в свою коляску. Возница вопросительно посмотрел на барина.

– Куда прикажете, Владимир Иванович? В поместье?

– Нет, голубчик, вези меня в трактир.

Наливая третью рюмку крепкого рома

Владимир уже вслух сказал самому себе:

– Вот я дурак! Зачем отпустил? Куда она теперь? Она же пропадет…

Спустя еще какое-то время он тихо прошептал:

– Если ТАМ есть Божий суд, то именно за эту чистую душу с меня спросят более всего.

* * *

Если вы, мои дорогие читатели, прочитав первую часть романа, подумали, что Владимир Иванович Махнев остался совсем равнодушным к отъезду собственной кузины, то вы ошибаетесь. Под грудью нашего красавца билось хоть и холодное, но все-таки человеческое сердце.

Придя под утро из трактира, он проспал в своей знаменитой бане почти до обеда следующего дня. Когда проснулся, сильно болела голова. Глаша снилась ему всю ночь. Во сне она была нагая и бежала по дороге, пытаясь спрятаться, защититься от невидимых преследователей. Ее волосы растрепались на ветру. Она была напугана, огромные глаза смотрели с мольбой.

– Глаша, стой! Остановись же, глупая. Вернись, – хрипел он.

Прогнав навязчивый сон, он долго приходил в себя, пил квас и огуречный рассол. К вечеру его навестил Игнат. Он явно хотел услышать новости о Глафире Сергеевне.

– Не спрашивай ничего, Игнатушка… Не увидим мы более нашей Глафиры Сергеевны.

– Что так? – Игнат плохо скрывал волнение.

– Да, так. Барин твой не в своем уме, видно, раз разрешил ей ехать на все четыре стороны.

– Да, как же так? Пропадет ведь барышня. Она же сирота.

– Не трави душу. Сам себе места не нахожу. Не сыщиков же за ней по дорогам посылать. Веришь, словно наваждение нашло. Прогнал я ее. А она все плакала, руки ко мне тянула. А я, дурак, деньгами откупился. И Елистратишке ее денег дал, чтобы он молчал и не разыскивал ее.

– Ты был у него?

– Да, вчера. Имел неудовольствие. Дом сырой, темный, словно склеп. Как представлю, что она там жила несколько месяцев, так казнить себя начинаю. А еще более за то казню, что отпустил ее. Надо было снять ей квартиру, что ли… Пропадет же с этой своей рыжей дурехой.

– Да уж, невеселые вести…

– Вот, что у меня за характер такой гадкий?! А? Чем больше мне о любви и чувствах баба талдычит, чем больше навязывается, тем более я мечтаю прогнать ее с глаз долой. А эта сначала только плакала, в любви объяснялась, а как оделась, лицо гордое. Стоит и в мою сторону уже не глядит. А как край ее юбки мелькнул предо мной прощально за порогом, вот за этим, – Махнев ударил кулаком по косяку. – Так я тут же, вроде, как опомнился. Закричать вослед хотел, вернуть. Но сдержал себя. Зубы сжал. Не позвал. Она и уехала. Видно, уже не свидимся.

Игнат молчал, хмуро глядя в окно.

– Ну, еще ты меня своим молчанием казнить, что ли станешь?

– Не стану. На все здесь твоя воля…

– Ну и женился бы сам тогда на ней.

– Я бы женился, только ты бы разве дал?

– Правильно мыслишь. Не дал бы, – осклабился Владимир.

– Вот то-то же. Сам не гам…

– Не продолжай. Захотел жениться? Я женю тебя вмиг.

– Ничего я не хочу. Поехали, твоё благородие, нас купец Белоглазов ждет.

– Не поеду сегодня никуда. Не до дел мне нынче. Принеси лучше водки из погреба и пожрать. Да, и девок к вечеру приведи пару. Или трех.

Всю неделю Махнев пил и кутил в своей бане, пытаясь унять неожиданную тоску по своей кузине.

Но, ничто не вечно в этом мире – унялись, притупились, внезапно вспыхнувшие чувства к Глафире Сергеевне, посетившие сердце нашего ветреного героя. А когда, совсем не к месту, возникал её образ в услужливой памяти Махнева, он тут же гнал его, словно старый сторож навязчивую, бездомную собачонку с барского двора.

* * *

К ночи третьего дня беглянки остановились на постоялом дворе, последнем на пути к Нижнему Новгороду. Они оплатили отдельную комнату, куда хозяйка принесла им горячего чаю, теплой воды в кувшинах и нехитрой еды – пирога с капустой и простоквашу.

– Поешь еще, – уговаривала Татьяна Глашу.

– Я не хочу, Танечка…

– Не будешь есть, как следует, быстро захвораешь. Нам надо быть сильными. Чего ты горюешь? От супостата твоего сбежали. И то – радость.

– Да…

– Я же знаю, что ты по Володечке, демону, тоскуешь.

Глаша в ответ молчала, низко опустив русую голову, по щекам предательски катились слезы.

– Таня, неужто, это навсегда? – всхлипывая, спрашивала Глаша, глядя на подругу заплаканными глазами.

– Что?

– Что мы уехали из Махнево?

– А что мы там забыли-то?

– И ты не будешь тосковать?

– А кому я там нужна? Мои родичи не опечалились, когда барыня меня с тобой отправила. А вольной даже обрадовались. Отец так и сказал: «замуж, тебе, дылда, все одно здесь не выйти. А кормить тебя я более не стану. Кормись возле господ своих». На этом и расстались. Так что, Глашенька, по мне там никто горевать не станет: была Танька, да вся вышла. Хорошо еще, что барыня слово свое сдержала и дала мне вольную. Честно сказать, уж и не ждала я милости такой от Махневых. Теперь хоть бумаги у меня все исправны, не то на первой же заставе замуровали бы Таньку твою в кутузку и били бы батогами. Ехала бы ты сейчас одна по России-матушке.

Глаша протяжно вздохнула.

В две

ь их маленькой комнатки, на втором этаже постоялого дома, кто-то постучался. Глаша и Таня испуганно переглянулись.

– Может, это хозяйка? – тихо проговорила Таня, с тревогой глядя на Глашу.

Стук усилился.

Таня подошла к двери и строго спросила:

– Кто там?

– Дамы, откройте, пожалуйста, – раздался приятный женский голосок.

Таня открыла дверь, не изменив хмурого и недоброжелательного выражения лица. На пороге стояла молодая, дорого и модно одетая женщина. На ней было темно синее платье, отороченное рюшами и кружевом. Молодое лицо казалось миловидным, почти хорошеньким. Таких барышень можно было увидеть только в столице, в богатых кварталах.

– Прошу прощения, дамы, – проворковала незнакомка, улыбаясь широкой, приветливой улыбкой. – Я совершенно случайно услышала, что вы путешествуете вдвоем. Мне, конечно, крайне неловко вас беспокоить. Но видите ли, какой казус. Я зацепилась подолом за гвоздь на лестнице, будь он неладен, и распорола свое дорожное платье.

Женщина грациозно шагнула на порог и, изогнувшись в тонкой талии, показала порванный подол.

– Дамы, не найдется ли у вас с собой иголки и моточка синих ниток? Представьте, я забыла дома свою шкатулку с наперстками и нитками.

Глаша вытерла слезы, уставившись на говорящую, и на время даже позабыла о своих печалях. От гостьи исходило какое-то необъяснимое свечение. Казалось, что вместе с ее приходом, в комнату ворвался аромат праздника и ничем необъяснимого покоя. А может, это был заморский аромат ее тонких духов.

Так или иначе, на лицах наших старых знакомых – Глаши и Тани – расцвели внезапные улыбки. Куда-то улетучились, словно испарились, все тяжелые мысли последних дней. Глафира перестала шмыгать носом, а только украдкой высморкалась в платочек и смотрела на гостью, приоткрыв от удивления свой прекрасный рот.

– Танечка, у тебя, кажется, были синие нитки? – спросила Глаша у подруги.

– Были, а как же! Я запасливая, – рассмеялась Татьяна и полезла в одну из своих котомок.

– Вы разрешите, я присяду? – приятным голосом осведомилась гостья.

– Конечно! – хозяйки засуетились, освобождая незнакомке свободный стул.

Красавица приподняла юбки и грациозно присела.

– Мерси, мамзели! Давайте познакомимся, если вы не против?

Глаша и Татьяна кивнули, продолжая таращиться на даму.

– Меня зовут Глафирой, а мою подругу Татьяной, – ответила за двоих Глаша.

– Ой, как приятно! – широкая улыбка открыла ровные, ослепительной белизны зубы прелестницы. – А меня зовут… – женщина склонила на бок изящную головку, будто на минуту задумавшись. Потом хитро посмотрела на обеих девушек. Подмигнула им весело. – А зовите меня Викторией.

– Какое редкое имя для здешних мест. Вы случайно не англичанка?

– Я? – гостья хохотнула. – Пожалуй, что и англичанка. Во мне намешано столько кровей.

Глаша и Таня недоуменно переглянулись.

– Ой, месдамочки, не смотрите на меня так. Я девушка веселая и часто шучу. На самом деле, меня моя матушка так назвала после чтения одного английского романа, – и вновь комнату наполнил серебристый смех. – Роман был дрянной, а вот имя мне нравится.

Теперь Глаша смогла лучше рассмотреть гостью. Её роскошные русые волосы, с рыжиной, были уложены в красивую прическу. Девушка была довольно высока – выше Глафиры и Тани. Стройная фигура приковывала взоры. Самым красивым в ее облике был пышный бюст, поднятый кверху тугим корсетом. Кисти тонких рук увивали золотые браслеты, на длинных пальцах переливались дорогие перстни. От макушки до носок изящных ботиков эта молодая дама смотрелась настолько роскошно, что Глаша и Татьяна не могли отвести от нее любопытных глаз.

– Вот они, синие нитки! – тощая Танина ладошка выудила моточек шелковых ниток.

Таня проворно приложила их к подолу гостьи. Они были почти одного тона.

– Из меня, по правде говоря, портниха-то не очень, – гостья беспомощно и очаровательно улыбнулась. – Я, видите ли, нынче путешествую одна, без прислуги. Навещала больную подругу и вот возвращаюсь домой. По дороге, правда, ненадолго остановлюсь в Москве, а потом сразу в столицу.

– Вы из Петербурга? – с придыханием спросила Глафира.

– Да, дорогая Глашенька, вот уже несколько лет, как я живу в столице.

– Простите, Виктория, а вы какого роду, звания будете? Замужем, наверное? – спросила Глафира Сергеевна и тут же смутилась.

– Формально я замужем, – весело рассмеялась гостья. – Но живу свободно, без надзора и опеки супруга. И от супружеских обязанностей сама себя освободила.

– Как так? – удивленно встряла Татьяна.

– А если мне и без мужа живется вольно и весело? И средств у меня хватает.

– Да… уж. Вы, барышня, платье-то снимите, я вам за разговором его заштопаю, – предложила бесхитростная Татьяна.

– Ой, правда? Вы умеете?

– Уж чего-чего, а шью-то я лет с пяти, – похвалилась Таня, – за всю жизнь столько белья уштопала, что этим бельем можно дорогу уложить до самого Нижнего.

– Как это замечательно! Мне, право, неловко…

– Снимайте, снимайте. Я аккуратно сделаю – даже шва

е увидите.

Рыжеволосую Викторию не пришлось долго уламывать. Она проворно расстегнула крючки и в один миг скинула с себя шуршащее, пахнущее духами платье. А сама осталась в белоснежном кружевном белье и корсете. Виктория присела на стул и вытянула вперед стройные ножки в кремовых чулках. Взгляд красотки опустился на собственные ноги и задержался чуть дольше положенного. Казалось, что девушка любуется собственными ногами или видит их впервые. Налюбовавшись, она изящно закинула одну ногу на другую и с улыбкой посмотрела на Глашу и Татьяну.

– Месдамочки, а, правда же, это совершенно удивительно, чувствовать себя… женщиной?

Глаша недоуменно посмотрела на Викторию. А Таня даже не поняла и сути вопроса, продолжая таращиться на дорогое кружевное белье гостьи.

– Нет, это я к тому, что нам, женщинам, стоит лишний раз поблагодарить мать-природу за такие щедрые дары, – она снова хитро подмигнула нашим подругам и, прогнувшись в талии, выпятила вперед свою роскошную грудь. Ладошки с растопыренными пальцами сжали сбоку оба холма, глаза закрылись в легкой истоме. Виктория высунула розовый язычок, наклонила голову и, приподняв собственный бюст, лизнула белоснежную кожу и причмокнула.

Глаша с Таней переглянулись.

– Да, это удивительно, – снова проговорила Виктория. – О, не смотрите на меня так. Я просто ужасная пересмешница. На чем мы с вами остановились?

Глаша пожала плечами, ее взгляд стал чуть строже. Таня, тем временем, внимательно рассматривала рваную дыру на синем подоле роскошного платья незваной гостьи и соображала, как ловчее приступить к штопке.

– И как же? Неужто ваш супруг согласен с таким положением? Или он болен? – спросила Глаша и отчего-то засмущалась.

– Ну, что вы, – Виктория снова рассмеялась, запрокинув красивую голову. – Нет, мой муженек как раз полон сил и здоровья. Лысый, толстый и розовощекий. И аппетит у него отменный.

– А как же тогда? – вырвалось у Татьяны. Она даже перестала вдевать нитку в иголку.

– Как? А так – я просто от него сбежала.

– Сбежали? – хором спросили обе.

Глаша внезапно покраснела, словно маков цвет.

– Ну да, именно – сбежала. Месдамочки, ну как можно жить со скучнейшим человеком, да притом скупым?

Глаша поперхнулась и закашлялась.

– Да, и к тому же, он оказался совсем не состоятельным по мужской части, – доверительно шепнула гостья. – Вы понимаете, о чем я?

Таня закивала в ответ, глупо улыбаясь, а Глаша сделала вид, что не расслышала вопроса. Но настырная гостья, не вняв замешательству подруг, продолжила без всяческих обиняков:

– Понимаете, я женщина страстная, а с ним… я совсем не получала никакого удовольствия.

Таня опустила глаза и едва заметно перекрестилась, прошептав себе под нос:

– Ой, грех-то какой…

– Ну, что вы, тут нет греха, – оживилась Виктория и посмотрела на смущенных девушек ясным взором прекрасных глаз. – Господь создал нас по образу и подобию своему, и он совсем не презирает желания нашей плоти. Отнюдь. Думать иначе – великое ханжество. Мы, дамы, имеем право на собственное счастье.

– А зачем же вы за него замуж пошли?

– А я не хотела. Меня семья выдала замуж. У нас были большие долги. О, эти вечные – des vilaines affaires d'argent[3 - Гадкие денежные дела (франц.)]. Таким образом, я оказалась в объятиях препротивного господина. И с самых первых минут я не могла думать ни о чем ином, как о побеге.

Глаша и Таня не сводили с незнакомки глаз.

– Я едва выдержала несколько месяцев. И когда моя семья расплатилась с долгами, я живенько покинула дом моего болвана-супруга.

Глаша только сглотнула, услышав признание гостьи.

– Да, – легкомысленно продолжила та. – Я взяла у него из секретера приличную сумму и отправилась в столицу. – Там на эти деньги я сняла роскошную квартиру и перво-наперво завела себе хорошего любовника, – не стесняясь, поясняла красотка. – Его звали Пьером. Он был офицером. О, какие славные ночи мы проводили вдвоем. Только с ним я познала истинное наслаждение. А потом были Борис и Леонид.

– Сразу два?

– О, и так бывало, – без тени смущения, ответствовала Виктория. – Дамы, я вам скажу, что играть в любовные игры лучше всего с двумя жеребцами.

– А может, мы попьем чаю? – нервно предложила Глафира.

– Можно и чаю, – с нежной улыбкой отвечала ей гостья. – Простите меня, я, верно, по-столичному слишком откровенна с вами. Не осуждайте. По-правде говоря, я либертинка и сторонница свободных отношений. Но, если вам неприятно, я закрою эту тему и опущу подробности. Скажу лишь одно – полгода я была совершенно счастлива. Но, все рано или поздно заканчивается. Вместе с опустевшим кошельком закончилась и моя беззаботная жизнь. Я уже стала присматриваться к мастерским, где работали швеи. А когда хозяйка квартиры выставила меня на улицу, мне пришлось ночевать в подворотне. Три дня я почти ничего не ела.

– О, господи! – вырвалось у Тани.

Гостья ненароком приоткрыла завесу самых ужасных страхов, которые роились в пугливой душе Татьяны.

– И как же?

– Ох, месдамочки, скольк

же слез я пролила именно тогда. А еще наступала осень, а с нею лютые холода. Однажды я вышла на улицу, где стояли продажные женщины.

– Подождите, – прервала Викторию Глаша. – Но, у вас же есть семья. Отчего вы не поехали к родителям?

– А на что? У меня не было денег не только на извозчика, но даже на еду. Из меня не вышло рачительной экономки. Увы, я промотала все деньги своего муженька. Они таяли просто на глазах. И потом я не могла в то время ехать к родителям. Меня разыскивал разгневанный супруг. Даже родители не знали, куда я сбежала.

– Вот горе-то какое, – прошептала Таня.

– Итак, это был Александровский парк[4 - Александровский парк в Санкт-Петербурге 19 века пользовался особенно дурной славой. Проститутки, приходившие сюда, чаще всего были связаны с криминальным миром – ночь для их клиентов нередко заканчивалась ограблением и физическими увечьями.]. Еще раньше я слышала, что туда ходят женщины, торговать своим телом. Я была очень голодна, и мне пришлось встать рядом с ними. Они не обрадовались новой конкурентке. На мне все еще было роскошное платье. А чемодан с вещами я держала у хозяйки. Так вот – меня чуть не поколотили две женщины. Они все время кричали: «Где твой бланк[5 - Бланковая проститутка – женщина-одиночка, не прикрепленная ни к какому дому терпимости. Большей частью бланковых приводили для регистрации во врачебно-полицейский комитет насильно, в результате облав. В результате таких рейдов женщину ставили на учет как проститутку и выдавали специальный бланк, благодаря которому и появилось название.]? Покажи или убирайся отсюда».

Не знаю, чем бы все это могло закончиться, если бы не счастливый случай. Мимо рядов продажных женщин проехал дорогой экипаж. Он остановился, из него вышла роскошная дама с белокурыми, вьющимися волосами и оглядела толпу. Зоркие глаза отчего-то довольно быстро скользнули по лицам тех, кто стоял тут ранее, и сразу уставились на меня.

– Ты новенькая? – спросила меня белокурая госпожа.

– Да, – тихо отвечала я. Меня всю трясло от холода и голода. Я еле стояла на ногах.

– Давно ты тут работаешь?

– Нет, госпожа. Я только что подошла.

– Тебе нужны деньги?

– Да, мадам. Я не ела почти три дня.

– Пойдем со мной. Я дам тебе работу.

– И вы пошли? – с придыханием спросила Глафира.

– Да, пошла. И ни разу не пожалела об этом. Мою спасительницу звали Мари.

Глаша вздрогнула, лицо сделалось задумчивым. Она силилась что-то вспомнить.

– И что эта Мари? – хмуро спросила Татьяна. – Оказалась хорошей женщиной?

– О, да. Для своей профессии она просто исключительная женщина. Мы все ее очень любим.

– И вы до сих пор живете у нее?

– Да, представьте себе, живу. И ничуть о том не жалею. В доме у Мари все устроено довольно роскошно. У каждой пансионерки есть отдельный вход в собственные апартаменты. За нашим здоровьем следят лучшие доктора, лучшие повара готовят нам обеды. К нашим услугам есть умелые модистки и швеи. Ткани нам привозят из Парижа и Лондона. Шляпки, туфельки, духи… Такое изобилие не знакомо даже многим состоятельным дамам. Кроме того, у каждой из нас есть свои богатые поклонники. Я уже трижды ездила за границу за счет одного важного господина. Словом, я необычайно счастлива.

– И за что же такие щедроты? – глупо спросила Татьяна.

– За сущий пустяк, моя дорогая. Вам всего-то и надобно, что уметь любить мужчин. И делать это хорошо.

– Во-он оно что… – Татьяна прищурила глаза. – Благодарствуем барышня, за ваш совет. Но нам такого счастия не надобно.

– Вы напрасно отказываетесь, Татьяна. Кстати, у каждой пансионерки бывает и свободное время, то время, когда она имеет право заниматься собственными делами. Есть у нас и такие, которые в свободные от мужчин часы, предпочитают ласкаться со своими подружками, – Виктория хитро подмигнула.

После этих слов Таня и Глаша обе покраснели. Таня откусила нитку после штопки и растеряно протянула гостье ее роскошное платье.

– Возьмите, я уже зашила.

– О, благодарю. Как это мило с вашей стороны. Вы знаете, я, наверное, пойду. Уже слишком поздно для чаепития.

Виктория довольно быстро облачилась в шуршащие шелка и застегнула невидимые крючки. Теперь она стояла перед нашими путешественницами с чуть отрешенным выражением лица. В ее высокой фигуре было столько грации и обаяния, что обе подруги невольно залюбовались своей гостьей.

– Я не смею давать вам советы, милые барышни. Однако вы обе показались мне достойными хорошей жизни. А ваша красота, – Виктория выразительно посмотрела на Глашу и провела пальцем по ее щеке и губам так, что последняя совсем неожиданно, в истоме, прикрыла фиалковые глаза, – дорогого стоит. Поверьте. А потому, я все-таки оставлю вам визитную карточку дома Мари. Ее фамилия Бонне.

Изящная рука Виктории нырнула в кружевной ридикюль и выудила оттуда кусочек плотного картона с темной витиеватой надписью. Глаша, не отрывая глаз, сосредоточенно смотрела на эту карточку. Где она могла ее видеть?

– Еще раз благодарю вас, мои дорогие, за гостеприимство, – у

е прохладнее проговорила гостья. Вежливая улыбка тронула ее розовые губы.

Она открыла дверь и скрылась за порогом. Глафира Сергеевна растерянно смотрела на то место, где еще недавно стояла незнакомка.

– Таня, – спустя минуту воскликнула она. – Я вспомнила, где уже видела такую карточку.

Глаша полезла в собственную сумочку и выудила оттуда точно такую же визитку. На которой красивым лакированным почерком было выведено имя – Салон мадам Бонне (Marie Bonnet), Доходный дом Е. Н. Сухомлиной, 5-я Измайловская улица, вход со двора.

– Как я могла позабыть о ней?

– Откуда она у тебя?

– Володя дал. То есть Махнев Владимир Иванович.

– И зачем? Я правильно поняла, он хотел, чтобы ты туда ехала?

– Не знаю. Он сунул мне эту карточку в сумку и сказал… – Глаша напрягла память. – Он сказал, что это адрес Мари. На всякий случай.

– Мари? Это та, кудрявая поганка?

– Да, это она…

– Вот же бесовское совпадение!

– Как все странно…

– Ладно, спрячь покуда обе карточки. Пущай пока лежат. Мы с тобой не мотовки какие- нибудь, чтобы деньги на ветер швырять. Копеечке цену хорошо знаем. А потому, зачем нам во всякие дома хитрые идти? Богатые платья задаром никто не даст – оплату за них потребуют. А сдюжим ли?

– Ой, Таня, права ты. У этой Виктории на словах все гладко, а только многое она недоговаривает, похоже.

– А чего там договаривать? Проститутка она есть проститутка. Даром, что разряженная. Нет, Глашенька, попробуем мы с тобой в швеи, для начала, податься. А там, как бог даст.

* * *

Спиной к закрытой двери, с хитрым выражением на красивом лице, их диалог внимала недавняя гостья Виктория. Она еще раз ухмыльнулась, услышав рассуждения худенькой Татьяны. Медленно отошла от комнаты и развязанной походкой проследовала по узкому темному коридору. Рука толкнула одну из дверей. Виктория вошла в гостиничный номер и заперлась изнутри. А после она прошлась по шатким половицам и приблизилась к седому старому зеркалу, висевшему на стене. Глянула на свое отражение, поправила рыжеватые локоны, умильная гримаса исказила красивое лицо.

– Как иногда полезно, почувствовать себя в женском теле, – проговорила Виктория мужским баритоном. – Какой славной дамочкой я умею быть. А что? Mundus universus exercet histrioniam[6 - Весь мир занимается лицедейством (Крылатое латинское выражение).]

Виктория наклонилась и подняла пальцами подол.

– А ножки какие! Глаз не отвести. Эх, жаль такую красоту сбрасывать, однако, придется.

Тело Виктории дрогнуло, закружив вокруг себя пространство нехитрой комнаты, и на том самом месте, где еще недавно находилось женская фигура милой барышни, появился наш давний знакомец – демон по имени Викто?р.

Викто?р приосанился. Он был одет в английский клетчатый дорожный костюм, шляпу с мелкими полями, в руках золотым набалдашником поблескивала изящная трость. Демон решительно распахнул дверь и шагнул за порог унылой комнаты. Его каблуки простучали по деревянным ступеням – Викто?р спустился на первый этаж.

Все постояльцы в гостинице уже спали, только хозяйка убирала в обеденном зале со столов посуду.

«Кому это там не спиться?» – подумала она, услышав стук шагов на лестнице.

Ее взору предстал довольно высокий и дорого одетый господин. Среди ее постояльцев не было таких. От неожиданности хозяйка открыла рот.

– Вы кто такой будете, господин хороший?

– Я, моя дорогая, приходил в гости к одному из ваших жильцов.

– Что-то я вас не видала раньше, – рассеянно проговорила хозяйка.

Мужчина хитро улыбнулся, стремительно обошел женщину сзади и совершенно бесцеремонно хлопнул ее по пышному заду.

– Так и я вас, голубушка, тоже не видел, – он рассмеялся. – Адью, моя дорогая.

И быстрым шагом он вышел вон из гостиницы. Сразу за дверью наш давний знакомец растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах серы.

* * *

Через пару дней Глаша и Татьяна оказались на улицах Нижнего Новгорода.

– Сколько тут церквей-то, Глашенька! – умильно проговорила Татьяна, перекрестившись. – Красота-то какая…

Но, наряду с белокаменными церквями и резными домами в центре города, на окраинах всюду была грязь. К тому же приближался паводок – Волга стремительно выходила из берегов. Старожилы опасались очередного половодья.

Пока Глафира сидела на лавочке в центре города и тревожно посматривала на суетливых прохожих, Татьяна обежала несколько рабочих кварталов и даже нашла место для ночлега.

– Ну вот, завтра нас должны принять на работу, в швейный цех. Пошли в комнату, – Татьяна показала Глафире ключи.

Через четверть часа они оказались в длинном рабочем бараке, разделенном тонкими перегородками на маленькие комнатушки. Как только девушки вошли в барак, в нос ударили отвратительные запахи – кислых щей, гнилой картошки, сажи, пота и немытых тел. В одной из комнат пиликала гармошка, раздавался грубый мужской смех, женские визги, и матерная брань. Глаша побледнела.

– Ну, чего ты нос морщишь? Переночуем пока здесь, а там как бог даст.

Глаша с брезгливым от

ращением смотрела на закопченные стены их нового жилища.

– Таня, гляди, тут тараканы!

– Да, а где ж им быть-то еще? Где человек, там и эти твари пробавляются, – успокаивала ее Татьяна. – Обожди чуток. Зимой их выморозим.

– А до зимы? – Глаша делала страшные глаза.

– Я тут все побелю, салфеточки постелем, простыни чистые. Распаковывай пожитки.

– Нет, Таня, обожди. Не мило мне здесь. Гнусно все…

– Полюбовницей у Махнева было мило?

Глафира с гневом смотрела на Татьяну. Она с ужасом поняла, что совершила непоправимую ошибку, отправившись в город с Таней.

Ночь, последовавшая за сумбурным днем, окончательно привела ее к мысли о том, что они должны покинуть Нижний.

То плача, то слегка упрекая друг друга, подруги ближе к вечеру улеглись на ночлег.

– Завтра нас ждет у себя портниха с соседней улицы. Она готова нас взять на работу. Деньги, конечно, небольшие, зато кормежка бесплатная. Ну, чего ты молчишь?

– А что тут скажешь?

– Ну, раз неча, тогда спи, – зло отозвалась Татьяна. – Нам завтра вставать рано.

Но спать спокойно им не дали. Примерно в полночь в коридоре раздались громкие шаги, шум и мужские пьяные голоса. Дверь, закрытая на плотную щеколду, затряслась.

– Бабоньки, откройте, – раздалось за дверями. – Мы к вам в гости. У нас вино и закуска.

– Проваливайте, не надо нам вашего вина.

– А, это ты долговязая? Можешь и не пить. Мы не станем за то печалиться. Ты нам подружку свою мягонькую отдай. Мы потискать ее хотим. Не пойдет с нами по-хорошему, поколотим вас обеих.

– Я сейчас в участок пойду, – гневно отвечала Татьяна.

– Тю-юю, напугала, дылда. Не успеешь добежать. Открывай лучше по-хорошему. Не то в окно влезем.

Бледная Глафира тряслась от страха. А Таня, схватив полено, подошла к двери.

– Только попробуйте, – воинственно крикнула она. – Живыми не дадимся. Трех из вас я точно покалечу.

– Васька, ну их к лешему. Пошли лучше к нашим бабам, – предложил кто-то невидимому Ваське.

Но тот продолжал колотиться в плотную дверь. Татьяна выудила из чемодана портновские ножницы.

– У меня нож в руках! Всех вас порежу! – крикнула она.

– Вася, пошли от греха. Ты же видишь, они полоумные. Может, монашки… Ну их.

– Видал я их днем. Не монашки, не… Одна длинная, как мужик. А другая – пригожая. Я ее сразу заприметил, – заплетающимся языком пояснял Васька, – только ночи ждал.

– Вот эта длинная-то тебя и отходит поленом по башке, – раздался дружный смех Васькиных собутыльников.

Какое-то время невидимый Васька продолжал колотить в дверь новой комнатки подруг. Пока Татьяна переругивалась с незваными гостями, Глафира, зажмурив глаза, читала про себя молитву. Чуть позже Ваське надоело биться возле девичьих дверей. Шумная компания скрылась в глубине барачного коридора. Они приходили еще раз, под утро, но были уже не столь настойчивыми – выпитое вино валило их с ног, делая желания слабыми, а поступки невнятными.

– Ну, погодите, бабоньки. Дайте только проспаться. Завтра вы обе моими станете, – пообещал им разбойник-Васька.

Глаша не спала всю ночь. А когда первые лучи рассвета забрезжили за пыльными окнами барачной комнаты, она решительно поднялась с кровати.

– Мы едем в Санкт-Петербург. В этом городе я не намерена оставаться ни минуты.

– Полюбуйтесь-ка на нее, калика перехожая выискалась! – злобно огрызнулась Татьяна. – Я могу найти другую квартиру, где мужиков нет, а женщины живут.

– Нет, благодарю. Мне не нравится этот город.

– Воля твоя. Пошло-поехало… По дорогам охота, значит, мотаться.

– Не охота. А только тут я не останусь. Пьяниц здесь много.

– А в столицах-то поди-ка меньше?

– Может и меньше.

– Ну, будь по-твоему. Ты же у нас барыня, тебе и приказывать.

Собрав свой нехитрый скарб, подруги покинули на рассвете сей неласковый приют, а заодно и сам город. Голодный до утех Васька так и остался ни с чем.

Дорогие читатели, мы не станем утруждать вас подробным описанием дороги двух наших героинь. Больше месяца они добирались до Санкт-Петербурга, ночуя на постоялых дворах, пугаясь и радуясь безотчетной надежде, которую связывали с прибытием в столицу. Глаша стремилась туда всей душой, ибо юность ее и учеба были связаны с гранитными берегами Невы. В Москве Глафира простудилась, и им пришлось задержаться там на несколько дней. Татьяна, раздобыв мед и листья малины, ухаживала за своей любимой барынькой. Но молодой организм быстро справился с простудой, и девушки продолжили свой путь.

Санкт-Петербург встретил их июньским теплом. Легкий ветерок с Невы трепал Глафире волосы. Всей грудью она вдыхала знакомый воздух. Татьяна любовалась огромными домами, широкими улицами, соборами, мраморными львами и тайком крестилась.

– Гляди Танечка, это и есть столица! – на осунувшимся лице лихорадочно блестели фиалковые глазищи. – Как тебе, нравится?

– Камней больно много, – супилась Татьяна. – Тут человеку пропасть, все равно, что чихнуть. Раз – и нет тебя. Потерялся, и не сыщут.

– Да, ладно тебе, – смеялась Глаша.

– О, гляди, к

кие ноздри у львов. Отчего таки страшные? Как есть, бесовский город.

На счастье, девушки нашли довольно быстро швейную мастерскую в Щербаковом переулке[7 - В XIX и начале XX века в Щербаковом переулке жили татары-халатники, старьёвщики, торговцы галантереей и казанским мылом, строители-сезонники, портные (держатели лавок). – (Примеч. автора)], недалеко от набережной реки Фонтанки, куда их охотно взяли. Хозяйка мастерской, строгая дама, лет сорока, обговорила с ними условия работы, предложив неплохой заработок и даже похлопотала об их жилье. Она проводила подруг к своей приятельнице, сдающей комнаты.

Комнатка тоже оказалась в Щербаковом переулке, совсем близко с работой, сухая и чистая, с одной широкой кроватью, образами над ней, обеденным шкафом и комодом. Но главное, чему так обрадовалась хозяйственная Татьяна, это то, что в углу комнаты располагалась прямоугольная голландская печь с плитой для готовки, облицованная голубоватыми, веселыми изразцами.

– А печка не дымит? – деловито осведомилась рыжеволосая умница.

– Нет, только в прошлом годе чистили дымоход, и ремонт в комнатах делали.

– Ну вот, тут-то можно и жить теперь, – обрадовалась наконец Татьяна. – Я посмотрела – соседи тут тихие. Кажись, трезвые.

– Ну, что вы, девушки. С этим у нас строго, – согласилась хозяйка. – У меня здесь больше работницы живут. Из мужчин только студенты, а мужиков я не селю сюда – с ними хлопот много. И семейных с дитями не селю. Сейчас я вам чайник принесу.

Спустя время, когда девушки напились чаю с кренделями, купленными в кондитерской, Татьяна развязала узел с деньгами и, сосредоточенно нахмурив брови, пересчитала оставшиеся средства.

– Гляди, какая я у тебя бережливая. Мы совсем мало истратили по дороге. Большая часть денег цела.

– Конечно, – усмехнулась Глаша. – Я с твоей экономией часто голодная засыпала.

– Ничего, Глашенька, были бы кости целые, а мясо нарастет. Мы теперь денежки копить станем. К зиме одежу кой-какую надо будет справить. Ботинки новые тебе, платьев, чулок теплых. Часть я и сама пошью. Тут, поди, тканей в халантерее можно купить.

– Таня, да тут в магазинах чего только нет. Видала, на нашей улице много таких лавок. Татары с Казани шелком торгуют, халатами. С Костромы много приезжих – магазины открыли.

– Ну, нам не до жиру… Платьев с оборами много шить не станем. Не по чину нам. Однако белья побольше тебе надобно иметь.

К вечеру этого же дня подруги намылись в общественной бане и разомлевшие пришли домой. Татьяна накануне накупила вкусной еды. Обе чистые и довольные они уплетали душистый окорок, сыр, колбасу и пшеничные булки.

– А ничего тут. Я и вправду стала привыкать к твоему Бургу. Можно и здесь жить.

Глаша в ответ рассмеялась.

– Иди ко мне, я приласкать тебя чуточку хочу. Сама вся истомилась без ласки, – поманила ее рыжеволосая дылда.

За долгое время их путешествия они лишь раз позволили себе близость, и теперь зов природы оказался сильнее иных обстоятельств. Сильная рука Татьяны увлекла Глафиру в мягкую и чистую постель. Глаша, зажмурив глаза, упала на подушки, а Татьяна, сев у нее в ногах, прошептала:

– Радвинь ноги… Шире! О, как я соскучилась, – рыжая голова нырнула к паху Глафиры.

Пальцы крепко впились в нежную кожу раздвинутых ляжек. Ловкий язык принялся ласкать распухшую и скользкую от возбуждения плоть своей ненаглядной барыньки. Глафира застонала от наслаждения:

– Таня, войди в меня пальцами, глубже.

Таню не надо было просить дважды. Ее ловкие пальцы орудовали в лоне Глафиры не хуже мужского орудия. Потребовалось лишь несколько минут на то, чтобы Глаша издала хриплый, полный безудержной страсти, стон.

– Как сладко ты кончаешь, – шептала Татьяна, лаская Глашины соски.

Потом они поменялись местами.

Их ласки длились всю ночь, и только к рассвету обе заснули – уставшие и счастливые. Впереди был воскресный день.

Утром они много гуляли. Каменный город, согретый летним солнцем, казался им таким величественным и прекрасным, что не хотелось возвращаться домой. Глаша была одета в милое летнее платье и шляпку, Татьяна в платье попроще, из темного ситца. Когда они гуляли по Невскому, то несколько мужчин по дороге бросали на Глафиру заинтересованные, полные восхищения взгляды.

– Обещай мне, что не влюбишься больше в мужчину, – ставила ей условия Татьяна, которая зорким и ревнивым взглядом отмечала всех, кто смотрел на ее барыньку с интересом.

– Господи, конечно, не влюблюсь, – отшучивалась Глафира. – Никто, кроме тебя, мне не нужен.

– Не верю, – снова хмурилась Татьяна. – Уведут тебя от меня.

– Не говори, Танюша, глупостей. Я что, коза на веревке?

– Соблазнят… Ты в сок вошла. Сама под мужика ляжешь, коли приласкает.

– Таня, опять ты за свое. Прекрати, а то мы поссоримся. Пойдем лучше в кондитерскую, купим конфет? А?

– Пошли, – неохотно отзывалась Татьяна.

Каждая непредвиденная трата давалась рыжеволосой экономке с большим трудом. Таня была очень бережлива.

Потихоньку подруги освоились в столице. Днем они

аботали в швейной мастерской. Причем, вопреки ожиданиям Глафиры, работа была несложная, и девушки быстро управлялись с дневной нормой, которую им давала хозяйка. Вечерами они были предоставлены сами себе: Татьяна шила Глафире платья, а Глаша читала. Татьяна долго дивилась Белым ночам, считая их настоящим чудом, но плохо спала. Глаша, наблюдая за ее удивлением, только улыбалась: «Это Петербург, Танюша. Привыкай».

Незаметно промелькнул июль и половина августа. Подруги все чаще благодарили благосклонность судьбы за обретенную свободу и спокойную жизнь. Они не нуждались теперь ни в чьей помощи и ни от кого не прятались. Глаша все чаще стала улыбаться, и лишь иногда на нее снисходила легкая грусть – воспоминания уводили ее в далекое и милое сердцу Махнево. Из ниоткуда всплывал образ того, кто был ей до сих пор милее всех на свете. «Как он? – думала она. – Неужто и не вспомнил обо мне ни разу?»

Глафира Сергеевна и не знала, что ее возлюбленному Владимиру Ивановичу оставалось жить на этой грешной земле лишь считанные дни.

* * *

Горелов Александр Петрович, чиновник по особым поручениям при губернском архиве, сидел в собственной столовой и пил утренний кофе со сливками и булками из кондитерской. Ему их подала горничная Матрена. Это была грузная пожилая женщина, служившая еще у его родной матушки и перешедшая к Александру Петровичу почти по наследству. Она была подслеповата и нерасторопна. И только сегодня нечаянно расплескала горячий кофе на белоснежную скатерть.

«Надо бы нашей Матрене на покой, – раздраженно думал Александр Петрович. – Третьего дня тарелку из голландского сервиза разбила, вчера мою сорочку сожгла утюгом. Надо бы отправить ее в деревню – свой век со стариками доживать».

Супруга Александра Петровича, Татьяна Тарасовна, которая была старше его на десять лет, жила за границей и навещала мужа дважды в год, попутно наводя в доме собственные порядки. Всех хорошеньких женщин из прислуги она рассчитала и прогнала с глаз долой, оставив с Александром Петровичем рябую повариху и трех пожилых горничных.

– Я итак закрываю глаза на ваши частые адюльтеры вне нашего дома, – выговаривала она красавцу-мужу. – Мне доносят о вас, бог знает что. Ваши бесконечные интрижки с актрисками, певичками, ваши походы в салоны к гулящим женщинам. Так хоть в доме моем я не позволю вам заниматься развратом. И на постелях моих вы не будете спать со своими любовницами.

Александр Петрович тяжко вздохнул, вспомнив стареющее и неприятное лицо собственной супруги, на которой он был женат по расчету.

«А как бы хорошо иметь и дома миленькую горничную, – подумал он. – Только где бы такую сыскать? Чтобы чистенькая была, улыбчивая и покладистая. Иногда так лень под вечер идти в бордель. Спать где попало. Мне бы дома… пока Татьяна Тарасовна далеко. Пока приедет, пока разберется… Нет, решительно надо поискать такую. Может, сводне какой дать задание?»

Не успел он подумать о предстоящем деле, как в глубине квартиры раздался звонок. Матрена пошла сама открывать дверь, так как дворецкого на месте не оказалось. Барин отослал его с утра в лавку за сигарами. Через минуту скрипнула дверь, и показалась Матренина голова в чепце:

– Барин, там какой-то господин незнакомый. Вас спрашивает. Вы примете его?

– Кто таков? – шепотом, глазами спросил Александр Петрович.

На что Матрена только пожала полными плечами и в недоумении выпучила глаза.

– Ладно, зови.

В комнату вошел незнакомый шатен с легкой рыжиной в бороде и шевелюре, одетый дорого, но строго, в изящную летнюю пару. Свою трость с золотым набалдашником и летнюю шляпу он оставил в прихожей огромной Гореловской квартиры.

– Александр Петрович, здравствуйте! – радостно воскликнул гость. – Гулял мимо, дай думаю, зайду. Погодка нынче прекрасная стоит, небо безоблачное, что согласитесь, в наших дождливых краях – такая редкость. Как встал с утра, так, не завтракая, и решил прогуляться. А уж на прогулке вспомнил о вашем приглашении и решил зайти-с.

– Простите, – чуть смущенно прервал радостный монолог гостя Горелов, – Напомните мне, с кем имею честь, так сказать?

– Ба, Александр Петрович, да неужто не помните?

– Нет-с, – еще сильнее покраснел хозяин и сосредоточенно задумался.

«Два дня тому назад я сильно нализался у князя В. Неужто я там познакомился с этим господином, а потом забыл?»

– Мы у князя с вами познакомились?

– Ну, наконец-то вспомнили! – обрадовался гость и достал из кармана знакомую темно зеленую визитку Горелова. – Вы же сами мне ее дали и пригласили быть в воскресенье у вас. Вы, право, так настаивали…

– Да-с? – Горелов пожал плечами. – Ах, простите, великодушно. Я много пил мадеры в тот день, а потом еще какие-то вина, наливки.

– Да, князь всех нас славно угостил. Я тоже к утру с трудом обнаружил сам себя, – по-свойски хохотнул посетитель и подмигнул Горелову темным зрачком хитрого глаза.

– Ну, раз так, любезный, – расслабился Александр Петрович, – то если вам не трудно, напомните мне, как вас звать-величать?

– Меня-то?

– казалось, что гость на секунду задумался. – Зовите меня Викто?ром.

– Помилуйте, что вот так-с? – смутился хозяин.

– Да-с.

– А отчество?

– Ну, зачем среди своих отчество? Мы тогда так славно с вами выпили на брудершафт и поклялись друг другу называться чуть ли не по имени.

– Вот князь, каналья, напоил меня чем-то совершенно зверским, что я ни черта не помню, – Горелов соскочил со стула. – Ну, хорошо, Ви… Викто?р, вы будете пить кофе?

– Не откажусь.

– Матрена, принеси нашему гостю чашечку из голубого сервиза и сливок еще.

Матрена внесла на подносе изящную чашку и сливочник, полный до краев желтоватыми сливками. Когда она ставила чашку на столе, то руки ее дрожали. Серебряная ложка соскользнула со стола. Раздался звон, Матрена наклонилась, чтобы поднять ложку с пола. Но хозяин ловко опередил ее и раздраженно приказал:

– Принеси другую, кулема. Как ты стала нерасторопна. Живее.

Как только за Матреной закрылась дверь, Александр Петрович извиняющимся тоном произнес:

– Сейчас так трудно сыскать подходящую прислугу. И жалко ее, она еще меня нянчила. Однако время неумолимо, и никого из нас не щадит.

– Да, найти хорошую прислугу – проблема, – сочувственно покивал головой гость, отхлебывая кофе. – Важно же что, чтобы не воровала, была-с аккуратна, вежлива, мила, образована. И при этом трудолюбива.

– Да-с.

– И чтобы не прекословила ни в чем. Согласна была с хозяином во всем.

– Да-да, как вы мои мысли угадали…

– И потом, – посетитель сделал понимающие глаза, подмигнул темным глазом и перешел на шепот: – Как по мне, так я хотел бы иметь лишь хорошеньких горничных. Исключительных красавиц. Ну, скажите на милость: зачем мне в доме крокодилы всякие? Нешто я не заслужил в доме полный шарман?

– Вот-вот… Поверите, и я все утро об этом же думаю.

– А что тут думать? Разве вы не хозяин в собственном доме? Завтра же отправьте старую Матрену в деревню, а сами возьмите себе молоденькую и хорошенькую.

Горелов даже подскочил от неожиданности.

– Так-с, так-с… Вот только где же ее взять-то?

– А вот тут-то я вам, как раз, и окажусь полезным, дорогой вы мой.

Александр Петрович снова удивленно посмотрел на гостя.

– Прогуливаюсь я тут как-то набережной Фонтанки, свернул в Щербаков переулок – хотел себе портного хорошего сыскать – материя у меня давно лежит аглицкая, да пошить все времени не было. Дай, думаю, зайду. И вдруг вижу: из портновской мастерской выходит такая миленькая барышня, что я прямо оторопел. А она поспешила в татарский магазин, за нитками – видно, хозяйка ее туда послала. Верите, я за ней пошел – ноги сами повели. Сначала думал, что она какая-то знатная особа, и идет к себе домой. Оказалось, что нет.

– Нет?

– Нет… Как выяснилось позже, она обычная швея и живет со своей подругой. Без средств, от того и работать вынуждена.

– И что, хорошенькая?

– Так я о чем и толкую: не просто хорошенькая, она красавица писаная. Носик, глазки, шейка, коса русая. Талия такая, что гляди переломиться, меж тем, как и афедрон, прости господи, пышный на месте. И притом, образована, бывшая институтка. На фортепьяно играет, французский знает.

– Бог мой! – мечтательно проговорил Горелов. – И что? Что?

– А то, что вы сходите в Щербаков переулок, к ее хозяйке, мадам Салопиной, и похлопочите, чтобы она вас свела. Позовите ее к себе в дом. Да торопитесь, на нее столько господ уже глаз свой положили. Не ровен час, кто иной сманит, посулив большой заработок. Так-то и вы не скупитесь. Такой розанчик и, считай, без дела пропадает.

– Да-с, надо бы поторопиться. Вы говорите в Щербаковом? А номер дома?

– Кажется, 5. Не помню точно. Да вы легко увидите, там еще вывеска такая синяя: «Пошив дамского и мужского платья. Костюмы, дамское белье, корсеты». Что-то в этом роде.

– Ага, ага.

Гость допил кофе и вскочил с места.

– Не смею-с вас задерживать, дорогой Александр Петрович.

– Вы уже?

– Да-с, вспомнил, что мне надо быть дома к обеду. Еще увидимся, у князя, – гость поклонился и стремительно вышел.

«Я так и не вспомнил его, – задумался Горелов. – Кто такой? Убей не помню… И зачем же он приходил?»

Но наш герой не стал слишком долго раздумывать. Еще минуту он посидел за столом, а после крикнул в коридор:

– Матрена, вели принести мне светлый сюртук, шляпу, штиблеты.

Глава 2

Итак, мои дорогие, господин Горелов Александр Петрович был внешне довольно привлекательный мужчина. Его даже можно было назвать красавцем, ведь недаром супруга так ревновала его к каждой юбке. Он был высок, строен и широкоплеч. Благородные черты немолодого лица обрамляли волнистые черные кудри с серебром легкой проседи. Прямой нос имел южную горбинку, но был тонок, с резко очерченными ноздрями. Глаза, тоже темные, проницательные и немного влажные, свели с ума многих красавиц. В юности, имея пылкий темперамент, Александр, прокутил и потратил на дам почти все свое состояние. Отчего и вынужден был жениться на женщине намного старше себя.

К сорока годам Александр Петрови

чуть остепенился. Да и потом брак на богатой вдове накладывал на него моральные ограничения, с которыми необходимо было мириться. Как мы упомянули выше, его супруга чаще проживала за границей, поправляя собственное здоровье. Но отчего-то знала почти о каждом шаге своего благоверного. Иногда Горелову казалось, что за ним приставлены фискалы, которые пишут его супруге ежемесячные отчеты. А может, так оно и было?

Но вернемся к намерению этого господина, завести себе хорошенькую горничную.

Совершенно очевидно, что не прислуга была нужна Горелову, а молодая любовница, дабы он мог пользоваться ее услугами, не выходя далеко за ворота собственного дома.

Довольно быстро он отыскал швейную мастерскую, адрес которой так великодушно сообщил ему недавний гость, который представился Викто?ром. Без титула и отчества. Что было чрезвычайно странно, однако, Горелов не посчитал нужным углубляться во все эти странности.

В мастерской он сделал вид, что хочет заказать себе костюм. Меж делом он заглянул в швейный зал и отыскал глазами ту, о которой так неожиданно поведал ему незнакомец. Глафира Сергеевна в это время утюжила какие-то кружева. Раскрасневшись и высунув от усердия язычок, она наклонилась над гладильной доской. Волнистая прядь русых волос упала на чистый лоб, большие груди почти коснулись полотна доски. О боги, как она была хороша. Этот странный Викто?р не соврал. Он давно не встречал подобных красавиц в Петербурге. Александр Петрович с первой минуты понял, что влюбился. Он хотел было решительно сказать девушке о своем чувстве, но вовремя одумался. Он очень боялся ее вспугнуть.

«Что это со мной? Надо быть осторожнее», – подумал он и отправился прямиком в кабинет хозяйки.

Там, заикаясь и путано, он объяснил суть своей просьбы. Сначала хозяйка решительно отказала ему и чуть не выставила его за дверь. Однако Александр Петрович достал из кошелька пару золотых рублей и умолял хозяйку их взять. Та чуть поломалась, но деньги таки взяла, пообещав ему посильную помощь.

– Я сделаю все, что от меня зависит, но обещать вам не могу-с.

– Умоляю вас, голубушка…

* * *

На следующий день хозяйка мастерской вызвала к себе в кабинет Татьяну и Глашу.

– Девушки, я довольна вашей работой. В особенности, работой Татьяны. Но обстоятельства складываются таким образом, что я не могу платить жалование вам обеим.

– Как так?

– А так. Я готова предоставить работу одной лишь Татьяне, а вас, Глафира Сергеевна, я вынуждена рассчитать. Я полагаю на ваше место принять более расторопную швею.

– Но, как же так? – голос Глафиры дрожал.

– Мы уйдем вместе, – решительно произнесла Татьяна.

– Какие вы обе горячие торопыги. Не дослушав, начинаете делать скоропалительные выводы.

– А что нам еще делать, коли не к месту мы?

– Очень даже к месту. Но, есть один нюанс. Глафира Сергеевна, вам не пристало иметь работу простой швеи.

– А где же мне еще работать? – по щекам Глаши катились слезы. – Не с голоду же умирать?

– Ну, что вы! Конечно же нет. Я просто хотела сказать, что с вашим происхождением и образованием вы можете иметь более достойную и выше оплачиваемую работу.

– Какую?

– Я хочу вас порекомендовать горничной в один состоятельный дом. И там у вас будут совсем не обременительные обязанности – скажем, пыль бархоткой смахнуть, куверт на столе разложить, на фортепьяно сыграть. А жалование там будет в десять раз больше, нежели вы имеете тут.

– В десять? – не поверила Татьяна.

– Именно, ровно в десять. Подумайте, вы сможете легко и быстро, примерно за пару лет скопить денег и купить где-нибудь за городом домик. А там уж и зажить счастливо.

После этих слов у Глаши загорелись глаза. Но Таня отчего-то стояла хмурая.

– Хорошо, мы подумаем, – сообщила она хозяйке.

– Подумайте. Хозяева там добрые, хорошие. Муж с женой. Детей у них нет. Им нужна горничная с образованием. Завтра хозяин придет, чтобы побеседовать с Глафирой Сергеевной. И я прошу вас, девушки, хорошенько подумайте, прежде чем упускать такое счастье. На такие деньжищи найдутся и другие желающие. И потом квартирка-то их находиться всего лишь за несколько кварталов от вашей, в Троицком переулке. В большом доме. Богато люди живут.

* * *

Вечером Татьяна все также была хмурой.

– Ох, чует мое сердце, не к добру эта твоя работа.

– Таня, ну что же всюду видеть подлог? Так жить нельзя. Подумай сама, останусь если я и вовсе без работы, то, как пробавляться станем? Придется мне искать место в другой мастерской? Без тебя?

– Я с тобой пойду.

– А ежели там не нужны мы обе? Так и станем по городу скитаться? С комнаты придется съехать.

– Нет, комнату жалко. Стены тут крепкие, толстые, двери тоже. Сухая она и теплая, – Таня обвела глазами их небольшую комнатку.

В ней подруги успели навести нехитрый уют, повесив на окна веселые занавески и украсив все, что можно, тряпочными вышитыми салфетками. У Глаши даже появилась этажерка с книгами и фикус в деревянной кадке.

– Да, комнату жалко. А потому я встречусь завтра с хо

яином, и после решим.

* * *

Как только Татьяна увидела, пришедшего на встречу красавца Горелова, она отозвала Глашу в сторону.

– Этот-то тебя быстро в кровать уложит, – горячо зашептала она.

– Таня, у тебя одно на уме!

– Это не у меня на уме. Это я в его глазах блядских прочитала. Гляди, какой франт. На Володечку твоего по манерам похож. Такой же, видно, мот. Лощеный весь.

– Ты совсем уже. У него супруга в доме.

– Делай, как знаешь! Обрюхатит если, я брошу тебя сразу. В монастырь уйду, а ты по рукам пойдешь, сопли на кулак наматывать.

– Таня, прекрати! Слушать тебя тошно.

Они еще долго переругивались и обменивались упреками в этот день, но сумма, озвученная в качестве жалования, была столь внушительной, что на рассвете Глафира пошла разыскивать дом, в котором проживал Горелов.

Пройдя пару кварталов, она увидела трехэтажное монументальное здание, серого камня. Весь второй этаж этого дома занимала огромная квартира Гореловых. Глаша вошла в просторный вестибюль парадного, поднялась по мраморным ступеням и оказалась возле высокой дубовой двери квартиры господ Гореловых. По обеим сторонам от двери, прямо в подъезде, стояли горшки с пальмами. Тут же горели газовые фонари. Глафира повернула ручку механического звонка. В глубине квартиры прозвучал курлыкающий звук.

Как ни странно, дверь открыл сам хозяин – Александр Петрович. Ни прислуги, ни швейцара не было видно. Глаша смутилась. Она не могла себе признаться в том, что господин Горелов не был ей неприятен. Еще при первой встрече он произвел на нее должное впечатление, и она отметила про себя его красоту и стать. Она знала, что опасения Татьяны не безосновательны. Знала, но настырно шла навстречу. Разум ее оправдывал ее саму перед собой, внушая ей то, что она пришла в этот дом исключительно за деньгами, но сердце всякий раз начинало биться чуть быстрее при виде мужских зорких глаз. И к тому же от него так вкусно пахло, и запах этот так походил на запах того, кто так жестоко пренебрег ею.

– Глафира Сергеевна, пойдемте. Я покажу вашу комнату, – пригласил ее хозяин, приняв у нее легкий плащ и зонтик.

Глаша кивнула. Вдвоем они двигались по широкому коридору, стены коего были отделаны серым английским шелком в светлую полоску. Миновали несколько роскошных комнат, ровно до тех пор, пока не свернули направо.

– А вот и ваша комната. Проходите. Здесь вы будете жить.

– Нет, господин Горелов, я предпочитаю ночевать дома. Мы с подругой снимаем жилье.

– Хорошо-хорошо. Но вдруг вы днем захотите отдохнуть. Или зимой допоздна пробудете. Тогда вам придется остаться.

– Мне бы этого не хотелось. Я пришла сюда работать, Александр Петрович, – стараясь казаться строгой, твердо произнесла Глафира.

Но сама все-таки зашла в свою новую комнату и чуть не ахнула от удивления. Она выглядела очень уютно и была обставлена дорогой мебелью. Казалось, что это – не комната прислуги, а комната хозяйки. Стены были оклеены дорогими обоями. Широкая кровать с шелковым пологом смотрелась удивительно мягкой. Тусклый свет струился на розовое в цветах покрывало. Было здесь и огромное трюмо с зеркалом, и комод, и шкаф из полированного дерева. Пол этой комнаты бы устлан толстым ковром.

– Александр Петрович, вы ничего не перепутали? Разве это моя комната?

– Конечно ваша.

– Простите, а где же ваша супруга?

– Дело в том, что Татьяна Тарасовна сейчас в отъезде. Она уехала… в деревню. В наше фамильное имение.

– А когда она вернется?

– Скоро, я полагаю через пару недель.

Он снова посмотрел на нее так, что она покраснела и отвела взгляд.

– А каковы будут мои обязанности? – спросила Глафира.

– Мне сказали, что вы играете на фортепьяно. Это правда?

– Да, но я давно не играла. Пальцы отвыкли…

– Идемте в зал.

Они прошли в огромный зал с большими светлыми окнами, на которых висели массивные бархатные портьеры, перевитые золотистыми шнурками, с кисточками на концах. Паркетные полы были натерты до блеска. Пара роскошных диванов и точно таких же стульев расположились вдоль стен, оклеенных гобеленом с рисунками в виде лесного пейзажа. На стенах висели картины в золоченых рамах. Но главным в этой комнате было иное – лакированным, черным, как ночное небо боком, поблескивал огромный, словно зверь, Беккеровский рояль, с белоснежными зубами костяных клавиш.

– Сыграйте мне что-нибудь, – осипшим от волнения голосом, произнес Горелов.

Глаша подошла к роялю и присела на мягкую банкетку. Руки плавно легли на клавиши. Она закрыла глаза. Как давно она не играла. Но память быстро вернула былое. Пальцы сначала неуверенно извлекли первые звуки, а после мелодия разорвала гулким эхом тишину огромного зала. Глаша, прикрыв глаза, играла Бетховена.

Кроме Горелова и Глафиры в этот момент в зале находился некто третий. Правда, в этот раз он был невидим.

«И снова Бетховен. И снова Лунная соната, – прошептал он. – Вы сговорились что ли с Махневым?»

После этих слов он бесшумно удалился из зала.

Глафира продолжала играть, а Александр Петрович

не сводил с нее откровенно влюбленного взгляда.

Глашу тоже взволновала музыка, однако, она остановила игру и встала.

– Александр Петрович, похоже, мы теряем время. С чего прикажете начать? Где мне стоит навести порядок?

– Глафира Сергеевна, позвольте я поцелую вашу руку? Вы так великолепно играли.

И не успела Глаша возразить, как Александр взял ее узкую ладонь и поцеловал. Глафира смутилась и одернула руку.

– Александр Петрович, покажите мне кухню и хозяйственные помещения.

– В следующий раз непременно. А сейчас лучше поиграйте еще.

– Александр Петрович, вам надобно нанять приличного тапера, чтобы вас развлекал.

Горелов помрачнел.

– Сударыня, если мне нужен будет ваш совет, я непременно попрошу вас об этом. А сейчас… Видите ли, я привык, чтобы слуги исполняли мои приказы с большей почтительностью. И если я жду от вас не работы по хозяйству, а игры на фортепьяно, то извольте выполнять, если вы здоровы.

– Я здорова, – ответила Глаша с пунцовыми от стыда щеками.

Она еще играла ему в этот день. А он сидел напротив и смотрел на нее. Потом он велел накрыть им в столовой и приказал Глафире отобедать с ним за одним столом. После небольших колебаний и приличествующих ее положению в этом доме условностей, а равно никому не нужных реверансов, Глаша согласилась-таки разделить с ним трапезу. От красиво сервированного стола и обилия закусок у Глаши разбежались глаза.

– Довольно часто мне доставляют еду из ресторации. Извольте откушать вместе со мной, Глафира Сергеевна, – пояснил он. – Не часто, но иногда, на правах вашего хозяина, я буду просить вас, обедать вместе со мной.

На обед был суп из стерляди, расстегаи с мясом, рыбное заливное, пара паштетов, фрукты и вино. Прислуживал им за столом ловкий молодой мужчина, который часто исполнял обязанности слуги и дворецкого. Пожилую Матрену хозяин отправил-таки днем раньше в деревню.

Глаша хоть и была голодна, однако, старалась есть мало. Исподволь она поглядывала на манеры Горелова. Еще ранее она заметила, что кисти его рук очень изящны и в то же время крепки. Чуть смугловатые длинные пальцы были унизаны двумя дорогими перстнями.

«Как его руки похожи на руки Махнева», – пронеслось в ее голове, и она снова покраснела.

После обеда Александр Петрович поехал на службу.

– Глафира Сергеевна, на сегодня вы можете быть свободны, а завтра я жду вас у себя.

– Хорошо, сударь, – Глафира сделала реверанс.

– Ах, да. Чуть не забыл. Пойдемте в мой кабинет, я выдам вам аванс.

– Полно вам, Александр Петрович, я у вас нахожусь лишь несколько часов и ровным счетом ничего такого не сделала.

– Я предпочту судить об этом сам, сделали вы для меня что-то стоящее или нет. Пойдемте.

По длинному коридору он отвел Глашу в свой кабинет. Это была небольшая комната, также как и остальные, обставленная со вкусом. Вдоль стен возвышались высокие стеллажи с книгами. Глафира скользнула по ним глазами, и по старинным корешкам фолиантов поняла, что ее новый хозяин очень начитанный человек. Здесь же располагался добротный письменный стол с изящными письменными принадлежностями. В углу комнаты стояло чучело огромного тигра. На стене висело оружие.

– Не пугайтесь, Глафира Сергеевна, тигр не живой, – решил пошутить он.

Но Глафира не поддержала его шутку кокетством, а улыбнулась лишь кончиками губ. Она старалась не думать о нем, как о мужчине, и всякий раз отводила взгляд от его широких плеч и красивого лица. Находясь в опасной близости, она чувствовала аромат тонкого одеколона и запах английских сигар.

Он подошел к письменному столу и выдвинул на себя верхний ящик. Рука нырнула в деревянное нутро и выудила на свет несколько кредитных билетов. Горелов протянул их Глаше. Она бегло взглянула на деньги и отступила на шаг.

– Но, здесь очень много. Гораздо больше, чем та сумма, которую мы оговаривали.

– Глафира Сергеевна, тогда я не стал вам озвучивать ваш реальный заработок. Будем считать, что это – некий бонус к вашим неоспоримым достоинствам.

– О чем вы, сударь?

– Вы поразили меня своим исполнительским мастерством. Поверьте, эти стены так давно не слышали Бетховена.

– И все равно, это слишком много. Вы сказали аванс, а тут такая сумма.

– Я приказываю вам взять ее, – настойчиво произнес Горелов.

* * *

Глаша пришла домой чуть раньше Татьяны. По дороге она купила сливочных эклеров. На плите голландки вовсю кипел чайник, а Глаша лежала на кровати и мечтательно думала о чем-то. Вот, только о чем? А вернее о ком могла думать наша нежная и пылкая героиня? Конечно, все ее мысли были заняты воспоминаниями о Владимире. Она помнила его умные и часто ироничные глаза, в ушах звучал его смех, густой баритон обволакивал ее пушистую голову. А руки… Как она вспоминала его божественные, сильные руки. То, как крепко он сжимал ее в объятиях. Мысли перескочили на смуглые руки Горелова.

«Интересно, как он может обнять? И каков он в постели? Какая я глупая и непутевая. Права Таня, у меня одно на уме… Но, как это сладко».

Она сама не замет

ла, как задремала. Во сне ей приснился Владимир. Но его белая батистовая сорочка была отчего-то вся перепачкана кровью. Кровь сочилась из шеи. И руки тоже были перепачканы кровью. А в глазах стояли ужас и мольба. Впереди раздался удар – Глаша вздрогнула и проснулась. Это пришла с работы Татьяна. Она громче обычного стукнула дверью.

Глаша с трудом выскочила из своего кошмара.

– Танечка, это ты?

– Нет, отец Варлаам, – зло огрызнулась Таня

– Таня, мне такой сон страшный приснился, а ты кричишь, дверьми хлопаешь.

– Так спи перед закатом – еще не то увидишь. Чего ты раньше времени-то улеглась?

– Таня, ты стала такая… злая.

– Станешь тут злой.

– Ну, чего ты? – Глаша, словно хитрая кошка, потерлась о худенькое плечо своей подруги.

Очень часто она оправдывалась перед Таней ровно так, как может оправдываться жена перед недовольным мужем. И обе они уже свыклись с таким порядком вещей, не замечая всей несуразности такого поведения.

– Чего? Я все пальцы себе исколола сегодня и утюгом обожглась, пока думала о тебе и твоем хозяине, – угрюмо продолжала Татьяна.

– Таня, ну зачем ты? Что за глупости лезут в твою голову?

– Глупости? Знаю я тебя…

– Гляди, что я принесла, – Глаша метнулась за образа и достала из-за иконы бумажный сверток. – Смотри, сколько денег, – проворные руки развернули бумагу.

– Завалил, значит? – Таня отбросила сверток.

Деньги разлетелись по полу.

– Таня, ты, конечно, прости, но меня уже начинает раздражать твоя деревенская лексика.

– Чего?

– А того, – наступала осмелевшая Глаша. – Надоели твои грубости, намеки и гадкие слова.

– Конечно, мы же гимназий не заканчивали, и книжки толстые не читаем, пока другие спину гнут над шитьем.

– Вот ты меня уж и попрекать стала.

– Я не попрекаю, дурочка! Я… я… – слезы закипали в рыжих глазах Татьяны. – Я люблю тебя больше жизни.

А после было столь же бурное примирение. Спустя час подруги вместе уплетали эклеры и запивали их душистым чаем.

– Как подкопим денег, так уедем отсюда в деревню, там домик хороший купим, коз и курочек заведем. И станем жить не хуже других, – рассуждала Глафира. – Скажем, что мы сестры. А если мужская работа нужна будет, так наймем кого-то. А может, и в городе останемся. Посмотрим. Деньги нам с тобой очень нужны.

– Нужны, – соглашалась рыжая ревнивица. – Расскажи, как они там тебя встретили. Что жена его? Хороша?

– Жена? – Глаша на секунду помедлила и все-таки решила соврать. – Жена, да. Очень даже хороша собой.

– Да? – недоверчиво переспросила Таня.

– Да, Танечка.

– А зачем тогда ты ему?

– Таня, ну как же ты не поймешь, они пригласили меня работать. Горничной.

– И много ты там работала, что не устала сильно?

– Сегодня был первый день. Меня лишь познакомили с обязанностями. Где полы мыть я должна, где золу вынимать, где белье гладить.

– Вон оно что?

– Да. А иногда они и музыку с супругой слушать желают. Я им должна музицировать на фортепьяно.

– Эка, их распоганило! Горничная, да еще, чтобы на фортепьяно умела.

– Таня! Ну, как ты выражаешься?

– А как? Не слишком ли много хотят?

– Так, дурочка моя, за это-то и платят столько!

– А, ну тогда понятно, – чуть успокоилась Татьяна. – Говоришь, что супруга у него красивая?

– Очень.

– И любит он ее?

– А то как же! Смотрят друг на друга, словно два голубка.

– А супруга не ревновала к тебе?

– А чего ей ревновать, ежели Александр Петрович с нее глаз не сводит. Нужна я ему! Тебя послушать, так все по мне сохнуть должны.

– Ладно, поживем-увидим.

* * *

«Mon Dieu![8 - Господи! (франц.)] Как она хороша! – думал Александр Петрович, сидя в своем кабинете. – Какое счастье, что этот странный господин, по имени Викто?р, дал мне ее адрес. Эдакий бриллиант и в портновской мастерской. Боже, неужто у нее никого не было? Она – то смущается как девочка, то ведет себя, словно опытная куртизанка. Что за бесовка! Мама дорогая, как я ее хочу. А груди, Euh! Chic!»

В этот вечер Александр Петрович пил коньяк и предвкушал детали соблазнения новой горничной, по имени Глафира.

«Черт, я хотел завести себе лишь покладистую горничную, готовую всегда отдаться. Но Глафира Сергеевна не простая штучка. К ней, вот так вот запросто, не подойдешь. Ну, ничего. И не такие брали крепости».

* * *

На следующий день Глаша снова пробыла у Горелова только до обеда, и снова он отпустил ее домой намного раньше, чем начинало темнеть. Так длилось почти неделю. Они вместе завтракали и вместе обедали. Глаша уже не сопротивлялась этим причудам нового хозяина. Он все также не загружал ее работой. Она лишь играла на рояле, а он слушал. Еще Горелов просил ее почитать. Иногда они говорили о поэзии и французской литературе. Он давал ей домой книги.

В Петербурге стоял сентябрь. С каждым днем дуновение осени становилось все ощутимей. Прозрачный воздух с утра стал холоднее, все чаще накрапывал мелкий дождик. Деревья еще стояли зеленые, но там, где солнце напрямую золотило кроны, появлялись первые желтые листочк

.

Глаша накидывала на плечи легкий плащ и надевала милую фетровую шляпку. Перед тем как уйти, Горелов снова и снова целовал ей руки. Она смущенно их убирала.

– Александр Петрович, а когда вернется ваша супруга? – однажды поинтересовалась Глаша.

– Супруга? Да, кстати, она прислала мне недавно письмо с нарочным. Пока она еще побудет в деревне. Может, даже до самого Рождества.

– Так долго? – удивленно спрашивала Глафира.

Она сама не желала признаться себе в том, что эта новость вовсе не опечалила ее, а скорее наоборот…

Что же происходила с нашей Глашей? Вы спросите: уж не влюбилась ли она заново? Нет, сердце Глафиры до сих пор было занято одним Владимиром Махневым. Она нарочно гнала от себя любые воспоминания о нем. Гнала, но они снова возвращались. Ее душа была полна острой обиды на своего коварного кузена. Как только она вспоминала то, последнее в их жизни утро, сердце начинало ныть от нестерпимой боли. Она в деталях припоминала весь их разговор, и ее унижения, слезы и мольбы. И тот холод, с которым он смотрел на нее. Воспоминания о его жестоких словах и взгляде, полном презрения и пустоты, приводили ее в такое смятение, что где бы она ни находилась, ее голову сжимал обруч немыслимого жара. Она бросала все дела и начинала ходить по комнате, с трудом подавляя сердечную боль и глотая непрошеные горькие слезы. Она также сильно ненавидела его, как и любила. И, видит бог, она мечтала лишь о том, чтобы ненависть эта затопила собой все остатки любви. Но любовь все одно – жила в этом горячем сердце.

Что до красавца Горелова, то в ее внимании к этому мужчине превалировало скорее женское любопытство – любопытство здоровой и темпераментной от природы женщины к новому мужчине. И этот извечный вопрос: каков он в близости – не давал ей покоя. Она пугалась своих новых ощущений. Тех ощущений, которые упрямо внушала ей природа. Боялась, но шла на них. Её интересовал обычный жизненный эксперимент: «А смогу ли я вот также, но с другим? Ведь он необыкновенно хорош с собою. И, кажется, в меня влюблен? Или мне это только кажется?»

Как и всякой женщине, ей хотелось небольшого реванша. Она даже на расстоянии мечтала утереть Махневу нос. «Ну, погоди, – рассуждала она. – Я тебе докажу, что меня могут любить многие. Ты еще крепко пожалеешь, что так цинично пренебрег мною».

За ту неделю, которую она провела в доме Горелова, она уже довольно присмотрелась к хозяину и даже мысленно называла его без отчества – Александром. Он все более и более казался ей умным, галантным и симпатичным. Мысли о том, что у него есть законная жена, Глаша старалась от себя гнать. Да и сам Горелов ни разу не вспомнил вслух о собственной супруге. У Глаши было стойкое ощущение, будто она общается с совершенно холостым и свободным мужчиной. В огромной квартире Гореловых было несколько комнат его супруги, но все они были заперты на ключ. А Глаша была нелюбопытной. Она все также довольно часто играла на фортепьяно. И даже разучила несколько новых мелодий. Ей нравилось то, что в доме у Горелова она вновь может окунуться в ту среду, которая была ей уготована по праву рождения. Глафира была очень признательна Татьяне, но где-то, глубоко в душе, считала их связь временной, греховной и противной природе. Когда она вечерами возвращалась домой, то часто прятала глаза. Ей не хотелось смотреть в лицо своей подруге. Весь ее облик, манеры, одежда – многое казалось ей ныне таким жалким и чужеродным. Когда, после огромных просторов Гореловской квартиры, она окидывала взглядом их с Татьяной каморку, то в ее душу снисходило какое-то гадливое отвращение к этой бедности и простоте. И это отвращение довольно часто переходило на ни в чем не повинную Татьяну. Последняя еще больше старалась угодить своей капризной барыньке – шила ей модные платья и кофты с юбками и кормила ее вкусными ужинами.

И хоть эти наряды не могли конкурировать с теми, что продавались в модных салонах на Невском, однако, ее ненаглядная Глашенька даже в них выглядела как королева. А о себе Татьяна вспоминала лишь в самую последнюю очередь.

Глафира все чаще стала подумывать о том, что хорошо бы хоть раз заночевать в хозяйском доме. И выспаться на широкой кровати. Она лишь однажды присела на нее и ощутила всю мягкость высокой перины. Как ей хотелось снять с себя платье и корсет, и залезть под шелковое одеяло. А может, она уже мечтала о том, чтобы именно ночью к ней вошел Александр Петрович? Как давно ее тело тосковало без восхитительной тяжести мужчины.

Удивительным было то, что сам Александр Петрович вел себя довольно сдержано. Максимум, что он себе позволял, были томные поцелуи Глашиных рук перед прощанием. Его губы на мгновение задерживались чуть дольше положенного. Тонкая грань отделяла их от последнего шага. И время это было самым восхитительным. Время, когда душа и тело давно готовы, но не пройдена последняя черта. Это время, когда язык взглядов бывает особенно красноречив. Это время, когда внезапное касание заставляет обоих вздрагивать. Последняя черта была еще не пройдена.

– Глафира Сергеевна, завтра я с утра буду по делам службы и хотел просить вас прийти ко мне после обеда, часам к пяти.

Глаша вопросительно посмотрела на него:

– Так поздно?

– Да, завтра мне было бы удобнее, если бы вы пришли во второй половине дня. Я хотел немного разобрать книги в библиотеке. Вы не откажете мне в помощи?

– Нет, конечно. Ведь это – моя работа, – поспешно ответила Глаша и почему-то покраснела.

– Если вы задержитесь чуть позже, то можете заночевать в своей комнате.

– Хорошо, – тихо произнесла она, не поднимая на него глаз.

У обоих от волнения сильно билось сердце.

Да, она уже была готова на этот, последний шаг. Временами ей казалось, что она изменяет своему сильному чувству, предает собственную любовь к Владимиру. Но тут же оправдывала себя тем, что это самое чувство совсем не нужно тому, кого она так сильно любила.

«Для чего мне хранить верность тому, кто так безбожно предал меня? Тому, кто сделал мою жизнь невыносимой? Тому, кто сломал мне судьбу? Разве он достоин этого чувства? Боже, помоги мне его забыть! Я должна его забыть. И Александр Петрович мне в этом поможет».

На следующий день Глафира оделась чуть красивее обычного. Тане она лгала, что ей приказано супругой Горелова, прислуживать им вечером во время приема гостей. И что очень может быть, что ей придется заночевать у хозяев.

– Ты, если что, без меня не скучай, – не глядя в глаза Танюше, произнесла она.

– Постарайся-таки вернуться, – попросила ее подруга. – И смотри, чтобы гости на тебя не пялились. А то зажмут где-нибудь в уголочке, и на помощь не позовешь. Не положено. Сторонись чужих мужиков во хмелю. Будь у хозяев на виду. Чай, не станут они тебя подкладывать под гостей?

– Ты что, Таня! Как тебе это в голову пришло! Они очень порядочные люди.

– Знаем мы их, порядочных. Вся их спесь до третьей рюмки. А потом баб им подавай.

– Нет, Танечка, похоже, к ним в гости придут супружеские пары, – безбожно врала Глафира.

– Ладно, ладно… Но лучше домой ночевать приходи. Не то я изведусь.

– Ну, Таня… Это же не от меня зависит.

* * *

– Глафира Сергеевна, смотрите, в этом шкафу у меня находятся книги по истории и географии. Я хотел бы, чтобы мы их с вами разобрали, вытерли пыль с фолиантов и сложили их по алфавиту.

Шкаф был очень высоким, Горелов принес довольно устойчивую стремянку, и сам забрался наверх. Он подавал ей книги с верхних полок, а Глаша складывали их на полу. Сначала работа шла споро и так, словно эти двое были просто добрые приятели, разглядывающие книги и ведущие неспешную беседу.

– Ой, у вас есть почти все тома Карла Риттера[9 - Карл Ри?ттер – немецкий географ, один из основоположников современной географической науки.]! – с удивлением воскликнула Глаша.

– Да, все девятнадцать томов, – с гордостью ответил Александр Петрович. – Но вы меня поражаете все более и более. Неужто вы знакомы с этим фундаментальным трудом?

– Нет, конечно, – рассмеялась Глафира. – Все тома я не читала. Они были у моего папеньки.

– Да? Вы никогда не рассказывали мне о своей семье.

– А что рассказывать? – легкая тень легла на ее лицо. – Многое из прошлого мне кажется лишь сладким сном. Наверное, я и была по-настоящему счастлива только в детстве и ранней юности.

– А сейчас что же? Вы бываете у своих родителей?

– Увы, нет. Дело в том, что я слишком рано осталась сиротой. Мои мама и папа умерли.

– Простите, ради бога… Как же так случилось?

– Ничего, я уже привыкла. Сначала умер отец, а потом почти сразу, от горя, умерла мама.

– А родственники? У вас же есть родственники?

– Есть, конечно, – Глаша с легкой грустью посмотрела вдаль. – Отчего бы им не быть. Но я с ними не роднюсь.

– Жаль.

– Мне тоже, – коротко ответила она, обрывая нить разговора. – Давайте я поднимусь на стремянку и протру полки.

– Только, ради бога, аккуратно. Не упадите. Я подстрахую вас снизу, – пообещал он.

Глаша ловко орудовала тряпкой, стоя на узкой ступеньке, а Горелов со странным выражением лица смотрел на нее снизу. Глаша протерла полки и повернулась к нему. На мгновение ей стало страшно – показалось, что стремянка слегка качнулась. Глаша охнула и полетела вниз – прямо в крепкие объятия Александра Петровича. Да, его объятия действительно были крепкие. Он аккуратно поставил ее на пол, но удержал возле себя. Решительным движением Горелов притянул ее талию, обнял руками и крепко поцеловал. Она не отстранилась, а тут же ответила на его поцелуй. Секунды капали на дно невидимой чаши времени, а они все продолжали долгий поцелуй. Александр Петрович дрожал от вожделения.

– Пойдем в твою комнату, – предложил он.

– Давайте лучше попьем чаю или кофе, – она с трудом отстранилась от него.

За окном легли осенние сумерки, в столовой жарко горел камин. Здесь было так хорошо и уютно, что Глаше никак не хотелось уходить. А еще она отчетливо почувствовала давно забытое желание – желание мужской ласки.

Как вы поняли, Александр Петрович Горелов был опытным соблазнителем и хитроумным лове

асом. На его счету были десятки романов, а потому в соблазнении Глафиры он применил весь свой многолетний опыт. Он возжелал Глафиру с самых первых минут их встречи, однако, зная то, что излишняя торопливость может навредить в столь тонком деле, вел себя сдержано и ненавязчиво. Давалось ему это с огромным трудом – слишком уж аппетитна была эта молодая женщина. Но и томление тоже было сладостно. Да и победа казалась столь близкой. Он чувствовал, что Глаша без пяти минут была его. Она, словно зрелый фрукт, готова была упасть к ногам терпеливого садовника.

Она пила кофе и тайком поглядывала на него.

– Позвольте, Глафира Сергеевна, я угощу вас отличным коньяком? – спросил он.

– Я не пью, – возразила Глаша и покраснела.

– Так я налью вам совсем немного. Коньяк хороший, и действие его лечебно.

«Этот тоже пытается меня напоить, – думала она. – Как говорил когда-то Махнев своему верному другу Игнату: налей ей водки, она поможет…»

Воспоминания о том, как она отдавалась одновременно двум мужчинам, бросили ее в жар. Меж ног стало предательски мокро, легкие покалывания распухшей вульвы сводили с ума.

«Интересно, какой у него член?» – греховные мысли снова не давали покоя.

– Хорошо, налейте немного.

Темный напиток тяжело булькнул о дно пузатой рюмки, запахло дубовой корой и травами.

– Я хочу выпить за вас, Глафира Сергеевна. Я безумно рад, что вы оказались в моем доме.

Они выпили. Она поморщилась.

– Съешьте ломтик лимона.

Она послушалась его и тут же скривилась от кислоты.

– Я просто работаю у вас…

– Конечно-конечно. Но вы знаете, иногда мне кажется, что я знаю вас очень давно, будто мы знакомы с вами всю жизнь.

– Пойдемте дальше, перебирать ваши книги.

– Успеем. У нас довольно времени. Можно, я почитаю вам стихи?

– Читайте, – улыбнулась она.

– Я хочу прочитать вам одно из недавних стихотворений поэта Тютчева.

О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней…
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,
Лишь там, на западе, бродит сиянье, —
Помедли, помедли, вечерний день,
Продлись, продлись, очарованье.

Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность…
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство и безнадежность.

Глашу взволновало и само стихотворение и то, как Горелов его читал.

Прочитав, он немного разволновался и покраснел, карие, чуть выпуклые глаза его увлажнились. В эти минуты он казался особенно красивым. И так же, как у Махнева, ворот его белоснежной, модной сорочки был расстегнут, обнажая начало темных волос на груди.

– Глафира Сергеевна, вы молоды, а я в летах.

– Помилуйте, какие ваши лета?

– Мне уже сорок. Потому я и прочел стихи о последней любви. Вероятно, она у меня и есть последняя.

– Вам рано говорить подобное, – улыбнулась она. – Но стихи очень красивые. Спасибо.

Он снова налил ей коньяку.

– Выпейте еще немного.

– Тогда давайте за вас.

Они снова выпили.

– Поздно. Я пойду, – поднялась Глаша.

– Неужели вы оставите меня? После моего признания?

– О чем вы?

– Я люблю вас, Глафира Сергеевна. Полюбил с самой первой минуты.

– Не надо, Александр Петрович. Мне не положено, я ведь только ваша горничная. Я пойду домой.

Но он уже не слушал ее. Он метнулся к креслу и бухнулся на пол. Его руки обхватили ее бедра, а голова уткнулась ей в колени. Она снова попыталась встать, но он удержал ее, и сев на подлокотник, притянул к себе. Его рука решительно взяла ее за голову, а зубы нежно прикусили нижнюю губу, пахшую коньяком. Она внутренне ахнула, а он снова жадно приник к ней поцелуем. Левая рука оказалась под ее коленями, он сгреб ее в охапку и легко поднял из кресла. Глаша пыталась мотать головой и слабо сопротивляться. Но он не дал ей, ни малейшего шанса.

Перед ее туманным взором пронеслись полосатые стены коридора, лепнина потолка. От волнения она чуть хуже слышала.

«Куда он меня несет?» – промелькнуло в Глашиной голове. Глаза томно закрывались.

Через минуту ее спина ощутила мягкое и скользкое касание покрывала на высокой кровати.

– Я люблю вас, Глафира Сергеевна, – повторял он, дыша чуть сбивчиво.

Довольно проворно он опустился ниже и быстро снял с Глаши туфельки, а после и чулки. Она вдруг стала ему помогать, расстегивая крючки на платье и снимая одну за другой нижние юбки. Через считанные минуты на ней оставались лишь корсет и панталоны с разрезом в паху. Глаша вопросительно посмотрела на него.

– С-с-сними, прошу тебя и корсет.

Пальцы торопясь, дергали шнуровку. И вот на Глаше остался лишь последний форпост – батистовые панталоны. Но их не было необходимости снимать – разрез в паху был довольно широк.

Александр Петрович уставился на ее полные матовые плечи и овальные шары белоснежных грудей, увенчанные красноватыми сосками. Он зарычал от желания. Она опустила глаза. Когда он успел скинуть брюки? На нем оставалась лишь белая сорочка, край которой приподнимал внушительных размеров член.

Александ

Петрович с силой подтянул ее к краю кровати, согнул ноги и без всяких прилюдий вошел в ее мокрое лоно, выступающее в прорехе панталон. Она застонала и вся поддалась ему навстречу.

Вы помните, что формально наша героиня уже побывала замужем, но привыкнуть к физической стороне любви с мужчиной ей так и не пришлось. Встречи с Владимиром были подобны ярким вспышкам ракеты, но, увы, не так часты, как ей этого хотелось. А ее греховные отношения с Татьяной не давали ей всей палитры ощущений, что алкало ее тело и душа. Поэтому, как только член Горелова вошел в нее на всю внушительную длину, до самого упора, она захлебнулась от наслаждения.

– Милая, как ты прекрасна! И как горяча.

Чуть отгибаясь, он принялся ритмично двигаться над ней.

Их соитие было страстным и длилось довольно долго. Когда он задышал чаще, она почувствовала, что вот-вот он спустит в нее семя. И очень удивилась тому, что Александр Петрович быстро вытащил член и коснулся ее живота. Она тут же ощутила, как животу стало мокро. Батистовая ткань прилипла к коже.

Через мгновение он откинулся на бок и прошептал:

– Я не стал… Ты, верно, не хочешь сейчас детей.

Владимир никогда почти не кончал мимо. Ему важно было спустить так, как требовала этого природа. Именно в этом он видел весь смысл близости между мужчиной и женщиной. И высшей наградой считал оплодотворение… Хотя, детей не любил и не ждал. Ему был важен сам факт того, что женщина помечена им, а став беременной, помечена надолго.

Александр Петрович же проявлял о ней заботу, но почему-то именно эта забота оставила ее чуть разочарованной. Все ее естество мечтало захлебнуться от горячего семени, выстреливающего в ее нутро.

Будучи чутким любовником, он уловил ее легкое разочарование и истолковал его по-своему.

– Иди на подушки, я приласкаю тебя, милая, языком. Да, я сними наконец эти панталоны.

Теперь она была полностью обнажена. Он стоял возле кровати и любовался ее роскошным телом.

– Как ты прекрасна, моя Глашенька.

Близость растворила их легкую субординацию. Он позволил себе назвать ее по имени и на «ты».

Сильные ладони властно развели в стороны ее податливые, полные в ляжках ноги.

– Иди ко мне. Я приласкаю твою мохнатую красавицу. Она у тебя такая сладкая и тугая.

Его голова склонилась над ее пахом.

Делал он это иначе, чем делала умелая Татьяна. Но сам факт того, что этим таинством занимается мужчина, и не простой мужчина, а мужчина, имеющий высокий социальный статус, деньги и внешнюю красоту, заставил ее трепетать от наслаждения. А когда искушенный любовник одной рукой вошел в сжатое, скользкое лоно, раздвигая лепестки плоти и надавливая на верх, не отстраняя рта от возбужденный вульвы, тело Глафиры довольно быстро содрогнулось в сильнейшем оргазме. Она вскрикнула и продолжала сжиматься и хрипло кричать ровно до тех пор, пока сладостные судороги пульсирующими токами не взорвали ей мозг. А после она опала, бессмысленно глядя на темный полог кровати.

Он нежно целовал ее острые соски, но она уже ничего не чувствовала. Теперь ей хотелось только спать. Он обнял ее, и они оба задремали.

Среди ночи он разбудил ее. Его огромный член стоял, словно каменный жезл. Он приказал ей перевернуться на живот и встать на колени. Нависая, Александр Петрович с силой вошел в нее. В этот раз его удары отзывались в теле едва уловимой болью. Но и боль эта была сладостна. Как давно она мечтала о таких ударах и сильном мужском дыхании за спиной. Он двигался ритмично. И ритм этот, и руки его, сжимающие бедра, так живо и некстати, напомнили ей Владимира Ивановича. Она даже зажмурила глаза, стараясь отмахнуться от его навязчивого образа. Но совсем рядом, над ухом, вдруг отчетливо услышала его шепот! Она ни с кем бы, ни перепутала его дыхание, его повелительную манеру, его руки и голос. Глаша чуть повернула шею. Сзади был ОН! Владимир! Это он сладкими выпадами входил в нее, жестко распирая тугое лоно. Лицо Махнева исказила гримаса страсти. Глаша задохнулась от счастья, не давая себе отчета в том, что этого просто не может быть. Она прогнулась и стала с силой насаживаться на толстый член.

– Так, так, моя девочка, – хрипел Владимир за спиной.

– Боже! Это ты, любимый!? – кричала она. – Люблю! Я те-ее-бя люблю! Слышишь?! Я люблю тебя…

Упругий гость выскользнул из нее, хрип за спиной, и теплые капли брызнули на поясницу. Она застонала от разочарования. А когда обернулась, то увидела широкоплечую фигуру Горелова. В изнеможении он бухнулся рядом.

– Ты сказала, что любишь меня? – прошептал счастливый Александр Петрович.

Глаша не отвечала ему. Она лежала на боку, горячие слезы текли по воспаленным щекам.

За окном уже брезжил едва заметный рассвет.

– Глашенька, ты спишь? – спустя время он тронул ее за плечо.

– Нет, я хочу в уборную. И пить. И есть я тоже хочу.

Он рассмеялся.

– Пойдем. Ты хочешь помочиться?

– Да.

– А я хочу на это посмотреть.

«И этот туда же…» – подумала она, вспомнив те эпизоды, когда Владимир заставлял ее мочиться у него на вид

.

Он потянул ее за руку и повел в боковой будуар. Его ладонь сначала сжимала подсвечник с двумя свечами, но пройдя с ним за порог, он пошарил рукой, нащупал задвижку в стене и зажег в уборной три газовые лампы, которые заметно осветили помещение, сделав видимой каждую деталь. Глафира засмущалась, стараясь ускользнуть от наглого взгляда мужчины.

Газовые фонари осветили будуар. Там была устроена удобная уборная с фарфоровым нужником в кресле и большущей мраморной ванной.

– Александр Петрович, оставьте меня одну, – попросила она.

– Ни за что! – ответил он. – Я же сказал.

Она промолчала, закусив в волнении губу.

– Смотри, у меня здесь есть бак, который по желанию, нагревается снизу печкой, и прямо в ванну течет горячая вода.

Он взял кувшин и налил в него воду.

– Потрогай, она еще теплая, хотя, я грел ее вечером. Ты всякий раз можешь здесь мыться и принимать ванну.

– Отвернитесь, я очень хочу…

– Писать?

– Это же очевидно.

– Нет, обожди минуту. Иди сюда. Залезь в ванну и сядь на ее край. Прошу тебя.

– Ну, зачем? – слабо сопротивлялась она.

– Сядь, я тебе говорю. Сядь и разведи ноги.

Смущаясь, она выполнила его просьбу.

– Шире… И так писай.

– Я так не могу.

– Хочешь, я полью на тебя водой? Встань.

Он потянул ее за руку. Теперь она стояла босыми ногами на чуть прохладном мраморе объемной ванны.

– Разведи ноги, – приказал он.

Она, зажмурив глаза, повиновалась. И тут же почувствовала, что его пальцы нырнули ей в вагину, и стали поступательно надавливать на верхний свод, другая же ладонь легла на выпуклый низ мягкого живота. Глаша почувствовала давление двух его ладоней – изнутри и сверху. И сама не заметила, как обильный теплый поток оросил его руки и ее ноги.

– Да, еще… до капли… – шептал он, и его опавший член снова поднимал овальную голову. – Видишь, что ты с ним делаешь, маленькая нимфа.

– Экий вы, Александр Петрович, бесстыжий! – упрекнула его Глафира и сама испугалась своего прямолинейного упрека.

– Помилуй, а разве в плотской любви дамами ценимы скромники стыдливые? – он рассмеялся. – Нет, моя дорогая. И это – только начало…

Он взял кувшин и полил на нее водой, потом омылся и сам.

– Ну вот, а теперь я дам тебе поесть.

Поднос с едой он принес прямо в спальню, захватив с собой и бутылку шампанского.

– Я же хотела пить.

– А ты и будешь пить, но не воду.

Глафира с аппетитом ела ломтики желтоватого швейцарского сыра, ветчину, булочки и персики с виноградом. А запивала все шампанским. И… снова довольно быстро опьянела.

– Я хочу спать, – проговорила она заплетающимся языком.

– Сейчас ты уснешь, только я тебя еще немного помучаю.

– Нет, у меня нет сил, я хочу спать, – канючила она.

– Ну, хорошо. Я передумал тебя мучить. Встань, милая, задом. Я постараюсь быстрее кончить.

В третий раз он подвел ее к кровати и заставил наклониться. В этот раз он был в ней дольше, чем прежде. Глафира едва держалась на ногах, то и дело сползая на пол. Но он снова и снова ставил ее то задом, то поворачивал передом, заставляя садиться на край кровати и широко раскидывать ноги. Когда он закончил, Глафира совсем не держалась на ногах. Внутри все болело, и даже шампанское до конца не притупляло эту боль. А после она уснула. Вместе с ней уснул и он.

Проснулись они оба днем, почти перед самым обедом.

Во рту у Глаши было сухо и неприятно. В этот раз она, не мешкая, бросилась сама в уборную и заперлась изнутри. Там Глафира привела себя в порядок и даже омылась все еще теплой водой и расчесала волосы. Вышла она более собранная и строгая и тут же пошла одеваться.

– Ты куда? – спросил он.

– Мне надо идти домой, меня Таня, наверное, заждалась.

– Домой, как и положено, я отпущу тебя только к вечеру.

После этих слов она вспыхнула и обиделась.

– Я пойду наводить порядок в вашей библиотеке. Хорошо, господин Горелов?

– Конечно, пойдешь, – с легкой иронией отвечал он, развалившись на белых простынях широкой кровати.

Она нервно одевалась, искоса поглядывая на него. И не могла не отметить красоты и силы его развернутых широких плеч. Темные пряди волос спускались на его высокий лоб. В эти минуты он казался ей таким симпатичным…

– Тебе помочь со шнуровкой?

– Будьте так любезны, если вас не затруднит.

– Нет, меня не затруднит. Напротив.

Он соскочил с постели и встал возле нее в полный рост. Старый друг снова стоял у него в полной боевой готовности. Но она делала вид, что не смотрит на него. Он помог ей затянуть корсет и застегнуть крючки на платье.

Чулки и панталоны она надела сама. И не оглянувшись, вышла из спальни, стуча каблучками туфелек. В проеме коридора мелькнул подол другой горничной. Глаша не рассмотрела ее. Она прошла в библиотеку и принялась вытирать пыль с нижних полок. Около получаса она занималась уборкой, без интереса расставляя книги на прежние места. В течение часа в библиотеку никто не входил.

«Отпустит он меня, как же, – с обидой думала она. – Все вы одинаковые – напыщенные индюки с деньгами. Пр

выкли во всем командовать. Полюбить такого? Да ни за что! Хоть у вас, Александр Петрович, руки и похожи на руки того негодяя, которого я безумно любила и, увы, продолжаю любить. Однако вам до него, как до Парижа пешком – очень далеко».

Внезапно она почувствовала запах табака и оглянулась. В дверном проеме, ведущем в библиотеку, в шелковом мужском халате, стоял Александр Горелов и курил изящную трубку с длинным мундштуком.

– Как похвально ваше трудолюбие, – улыбнулся он.

«Не могу не признать, что в этом павлине – море обаяния» – подумала она.

Он аккуратно закрыл дверь позади себя, и повернул ключом.

Она посмотрела ему в глаза. Он медленно подошел и взял ее за подбородок.

– Скажите, Глафира Сергеевна, я вам хоть немного нравлюсь?

– Вы не можете не нравиться, так как исполнены множества достоинств, – уклончиво отвечала она, отводя взгляд.

– Понравился ли я вам как мужчина? – настырно спрашивал он. – Я полагаю, что вам есть с кем сравнивать.

– Позвольте сударь, я не стану отвечать на этот вопрос, – она нахмурилась.

Он удержал ее, наклонился и снова поцеловал долгим и страстным поцелуем. Она немного обмякла в его руках.

– Я не могу отпустить тебя домой без…

Горелов взял ее за руку и подвел к высокой стремянке, той стремянке, с которой она накануне свалилась в его объятия.

– Я возьму тебя прямо здесь, в библиотеке. А когда ты уйдешь, я буду вспоминать об этом…

– Но… Нет.

– Никаких нет. Ты создана для любви. Я буду тебя иметь не менее трех раз в день.

Она задохнулась от негодования и острого прилива возбуждения. Он заставил ее опереться о ступени стремянки и задрал сзади ворох юбок.

– Наклонись ниже, еще… Какие милые у тебя панталончики. Носи их чаще.

Не мешкая, он вошел в свободную от ткани прорезь и стал двигаться в ней дразнящими движениями – то медленнее, то быстрее, распаляя ее желание. При этом его рука потянулась к заветному бугорку. Длинные пальцы играли с ее плотью так, что Глаша вновь застонала и закусила губу. В этот момент он остановил выпады и ждал ее реакции.

– Ну же, ну-уу. Сильне-ее-е, еще. Не останавливайтесь. Умоляю.

– Ты прелесть, – он слегка прикусил ей мочку уха и подтянул к себе. – Прогнись еще. А-аа-аа.

Он долго двигался в ней, загоняя член до упора. Она стонала от наслаждения. Кульминация вновь произошла вне ее тела. Раздался шлепок – пухлые капли шмякнулись об натертый паркет. Пошатываясь, он отошел в сторону и оперся о стеллаж с книгами. Глафира оправила юбки и пригладила ладошками растрепавшиеся волосы.

– Иди, пообедай. Я велел накрыть в столовой. Я не отпущу тебя домой голодной.

В столовой, накрытый крахмальной белой скатертью, стоял стол, сервированный на две персоны. В супнице томился куриный бульон с зеленью и гренками. На тарелках красовались аппетитные закуски, веера розоватой форели, куски дичи и жареный поросенок. Были тут и фрукты и вино. За столом им прислуживал все тот же, молодой дворецкий. Его звали Яковом. Глаша с удовольствием поела бульона и отведала разных закусок. Александр Петрович предложил ей и вина. Она согласилась. На десерт им подали мороженое. Глафира внутренне ахнула. С тех самых пор, как когда-то, в доме ее супруга Рылова, они вместе с Таней мечтали поесть мороженого, прошло много времени, но о мороженном они с Татьяной забыли. А вот при виде вожделенного лакомства, у нее загорелись глаза.

– Сейчас вы так похожи на маленькую девочку. Вы так любите мороженое?

– Очень, – с улыбкой призналась она.

– Раз так, я стану его заказывать чаще.

Она кивнула и снова улыбнулась.

– Вы так обворожительны, ma puce.

– Александр Петрович, мне пора. Уже вновь темнеет за окном.

– Это просто дни стали короче. На сегодня я отпускаю вас. Вы свободны. Может, вам вызвать извозчика?

– Нет спасибо, я хочу немного прогуляться.

– Завтра я жду вас в обычное время, – намного суше сказал он.

Когда она вышла из парадного, стал накрапывать дождь. На душе стало тоскливо – ей отчего-то совсем не хотелось возвращаться домой. Она чувствовала некую неловкость перед Таней.

«Наверное, она меня потеряла», – думала она.

Но отчего-то ей не было стыдно. Душу охватило какое-то тупое безразличие. Она с трудом передвигала ногами.

«Зачем я так скоро отдалась этому Горелову-Погорелову? Ведь я не люблю его, хоть он и красив. Разве после Владимира я могу кого-то по-настоящему полюбить? Зачем я это сделала? Назло ему? А он ведь об этом не узнает. Я обманываю сама себя. И Таню я тоже обманула. Я очень устала от того, что все видят во мне лишь объект плотского вожделения. Зачем я этому Горелову? Ведь он женат. И где его супруга? Как все гадко».

Когда Глафира появилась на пороге комнаты, Татьяна сидела спиной к двери и что-то шила на руках. Шила и напевала себе под нос какую-то незамысловатую песенку. Глаша стала стягивать с себя боты и снимать плащ.

– Отпустили? – коротко, не поднимая глаз, обронила Татьяна.

– Да, вот только сейчас. Было много гостей. Пришлось заночевать. Сегодня мыла посуду, убирала

омнаты, – лгала Глафира.

– Иди, чайку попей. Я булочек тебе купила, – все также, не смотря на Глашу, позвала ее подруга.

– Спасибо, Танечка, я уже пила… С прислугой. Можно, я лучше лягу, я очень устала.

– Ложись, конечно. Отдыхай.

Прохлада подушки коснулась Глашиного лица, сон быстро смежил веки. Краем сознания Глаша подумала о том, что Татьяна ведет себя необычно. Ей думалось, что по возвращению, та должна была упрекать ее за долгое отсутствие, выговаривать, подозревать и ругать. Но рыжеволосая подруга вела себя, на удивление, спокойно. Почему? Но об этом она не успела подумать – сон потащил ее в неведомую реальность. И в этой реальности снова был ОН. Они лежали рядом в шалаше, в яблоневом саду, и он нежно и страстно сжимал Глафиру в своих объятиях. Глашина растрепанная голова метнулась по подушке.

– Володенька, любимый, – прохрипела она во сне. – Обними меня крепче.

Татьяна все слышала. Она сидела возле кровати с каменным лицом, по бледным веснушчатым щекам катились мутные слезы. Она давно бросила шитье. Грустный взгляд был обращен в темный проем окна, где также одиноко моросил осенний дождь.

* * *

Александр Петрович Горелов был необычайно счастлив. Близость со страстной Глафирой стала для него немыслимым по щедрости подарком. Он не раз вспоминал того странного гостя, по имени Викто?р, со словами глубокой благодарности. Именно ему он был так обязан своей встречей с Глафирой Сергеевной. К слову сказать, новый знакомый, такой приятный во всех смыслах молодой мужчина, более не наведывался к Горелову. Не встречал его наш герой и на званых обедах. Александр Петрович попытался разузнать о нем у князя В. Но тот смотрел на Горелова с огромной толикой непонимания. Он совершенно не мог припомнить описываемого господина.

Почти все будни Горелова, за исключением тех дней, когда ему надо было ехать на службу, начинались теперь одинаково. С утра он принимал ванну, брился, обрызгивал себя духами, пил крепкий кофе, выкуривал сигару или трубку и ждал прихода своей нежной Глашеньки. Он вовсе забыл о том, что формально эта женщина была устроена к нему на службу горничной. Все ее обязанности сводились теперь к одному – быть с хозяином в телесной близости ровно столько, сколько этого желал наш ненасытный жеребец.

Каждое утро, без опозданий, Глафира приходила в его роскошную квартиру, снимала с себя ботики, пальто и, кротко взирая на Горелова, шла мыть озябшие руки. Потом Горелов кормил Глашу легким и вкусным завтраком, а сам, ожидая, когда она поест, сгорал от нетерпения. Едва она допивала утренний кофе, как он обходил стул за ее спиной и крепко обнимал сзади. Его сильные, смуглые руки принимались тискать белоснежные Глашины груди. Иногда, прямо в столовой, он расшнуровывал ей корсет и, стянув с плеч платье, принимался целовать полные плечи, мягкие руки и начало живота. Бывало и так, что он садился подле и, невзирая на ее протесты, начинал ласкать языком торчащие соски. Она молила его прекратить, намекая на то, что в доме много глаз и ушей. Ей казалось, что дворецкий Яков, который им часто прислуживал во время обедов, молодой, чуть полноватый мужчина с сонным выражением на курносом лице, уже давно обо всем догадался.

– Александр Петрович, а где ваша супруга? Отчего ее так долго нет? Должно быть, она скоро должна вернуться из деревни?

– Прости ma chеrie, я тебя немного обманул. Дело в том, что моя супруга появится здесь еще не скоро. Едва ли это будет в Рождество. Она не в деревне живет, а за границей. У нас с ней совершенно свободные отношения. Я не смею требовать отчета об ее личных связях, а она дает мне адекватную степень собственной свободы.

– Странно. И она вас не ревнует?

– Во-первых, ma chеrie, я стараюсь не давать ей явного повода. А во-вторых, по-моему, ей это безразлично. Но ты не переживай: в моем доме ты в полной безопасности. Я всякий раз знаю, когда она должна приехать.

– Мне кажется, что твой слуга давно все знает про нас.

– Яков?

– Да…

– И что с того? Он не болтлив. А будет распускать язык, я тут же его рассчитаю.

Он шел к двери и закрывал её на ключ, а после возвращался и, освободив часть стола от посуды, ставил Глафиру ничком. Она пыталась возражать, но страстные поцелуи и дерзкие ласки, которые он совершал пальцами за границей ее батистовых панталончиков, делали свое коварное дело. Да, наша героиня была очень темпераментна от природы и с готовностью отзывалась на настойчивые мужские ласки Александра Петровича. А после она всякий раз стыдилась своей безотчетной пылкости, корила себя за легкомыслие. Но, снова и снова подчинялась этому сильному мужчине.

Больше всего она стыдилась того, что так же, как и ее коварный кузен, Александр Петрович был любителем лицезрения ее мочеиспускания. Это таинство он называл «золотым ручейком» и всякий раз, словно надзиратель, следил за тем, когда Глафире подходило время, помочиться. Иногда он нарочно заставлял ее пить из графина несколько стаканов воды и долго не давал ей возможности, сходит в уборную. Когда ее терп

ние было на исходе, и она начинала жалобно хныкать и переминаться с ноги на ногу, он раздевал ее донага и садил на вздыбленный от возбуждения член. В этом положении, раздвинув ноги перед огромным овальным зеркалом, над медным тазом, Глафира совершала то, что он от нее просил.

Она сидела на нем, пунцовая от стыда, с крепко зажмуренными глазами… А он, держа ее крепко за груди, продолжал любовную скачку. После подобных, совершенно непристойных экзерсисов, он принимался ласкать ей распахнутое и припухшее в бесстыдстве лоно, и она мгновенно испытывала такой сильнейший оргазм, что от ее крика дрожали стеклянные подвески на изящной лампе богемского стекла.

Спустя время она снова и снова корила себя за блуд и легкомыслие. В эти минуты ей казалось, что за ними кто-то наблюдает со стороны. Очень часто она представляла, что этот кто-то и есть Владимир. Тогда она начинала извиваться и стонать еще яростнее, дабы доказать неведомому фантому, что вполне счастлива и любима и без него.

Но это было неправдой. Плоть ее вновь окуналась в бурный поток изысканных чувственных удовольствий, а вот душа? Душа безмерно страдала. Она не полюбила Александра. Он не был ей противен. Совсем наоборот – с каждым днем он нравился ей все больше и больше. Он был умен и хорошо образован, умел ухаживать, умел делать тонкие комплименты. Был щедрым и, главное, был великолепным любовником. Все это было, однако, сердце Глафиры все также молчало. И все так же, по ночам, ей снился ее ненаглядный Владимир.

Глава 3

Глаша все чаще стала оставаться на ночь в квартире у Горелова. Татьяна, на удивление, не перечила ей. Она вообще вела себя немного странно – задумчиво молчала, уходила одна гулять, не мучила Глафиру расспросами и ревностью. И еще Глаша стала замечать, что ее подруга не проявляла в постели прежней активности. Она уже не ласкала Глашу по ночам, а просто ложилась с краешку и тихо засыпала. Но, утомленная бурными ласками Горелова, Глаша не видела или не желала видеть всего того, что происходило с Таней.

На смену золотым осенним дням пришли ноябрьские колючие ветра и свинцовые дожди. На мостовых появилась скользкая наледь. Все чаще шел снег. В такие дни вода в Фонтанке казалась почти черной.

И такими же черными были теперь мысли рыжеволосой Татьяны Плотниковой. Она давно догадалась о связи Глафиры с новым хозяином. Догадалась, но молчала.

Меж тем щедрый Горелов платил Глаше довольно приличное жалование. Все деньги она все также отдавала Танюше, на сохранение.

– Холодно уже стало. Надо тебе пальто теплое справить, капор на меху и ботинки с галошами. Не то простынешь. Я сама-то пальто пошила себе на ватине и шаль старая сгодится. А тебе-то, при твоей службе, не пристало ходить, как замарашке, – сказала как-то вечером Татьяна, не глядя Глафире в глаза. – Не то простудишься, не дай бог. В этом каменном городе ветра больно злые, а люди больные. Слыхала, много чахоточных.

– Спасибо Танечка, за заботу. Ты себе лучше что-нибудь купи. И белья постельного можно нам еще пошить. А обо мне не беспокойся. Александр Петрович, – тут она на минуту запнулась и покраснела. – Словом, он обещал меня завтра отвезти в один магазинчик на Невском и купить мне немного одежды на зиму.

– Какой щедрый хозяин, – снова, не глядя на Глашу, обронила Татьяна. – Его супруга тоже поедет с вами?

– Да, конечно, – врала Глафира. – Они всем своим горничным и прислуге обещали купить зимнюю одежду.

– Дай бог им здоровья за их доброту к людям, – делано подивилась Таня.

– Да, деньги они не считают.

* * *

Александр Петрович и вправду, как и обещал, с утра, поехал с Глашей на извозчике в магазины на Невском. Они обошли несколько и купили Глафире зимнее пальто на беличьем меху, круглую, очень изящную шапочку, также из меха голубой белки, которая очень была ей к лицу, муфту, теплые ботинки, три довольно симпатичных платья. К слову сказать, ткань и фасон этих платьев были очень далеки от тех, что обычно носили горничные. Скажем прямо – это были очень дорогие и модные наряды. Затем они заехали в магазин с дамским бельем. Горелов остался в роскошном вестибюле, поджидать Глафиру Сергеевну, пока она сама выбирала себе чулки, корсеты и батистовые сорочки.

К вечеру они выехали с Невского с полным ворохом свертков, бумажных пакетов и круглых шляпных коробок. По дороге они заскочили в недавно открытый гастроном купцов Елисеевых. И Александр Петрович купил Глаше кулек с крымским курабье, и коробку французского фигурного шоколада. Себе же он прикупил прованской буженины, копченостей и несколько бутылок рейнвейна.

Горелов посматривал на Глашу с гордостью.

– Ты довольна? – смеясь, спрашивал он.

– Да, – кивала она.

Но была ли она довольна? Едва ли… Все, что ныне происходило с ней, казалось ей чем-то зыбким, словно сном. Она чувствовала налет нарочитости и искусственности в происходящем. Нет, Горелов не был ей противен. Она даже получала с ним столь желанное физическое удовлетворение, но при этом душа ее безучастно молчала. Она стыдилась

этой связи и, как могла, утаивала ее от Татьяны. Глафира совершенно четко осознавала временность этих отношений. Она словно бы и не жила, радуясь каждому дню, а переживала, пережидала минуты, часы, череды пустых дней. Внешне они были наполнены жаркими объятиями и безрассудной чувственностью. Но внутри…

Она постоянно думала о… Владимире. Даже в минуты страсти ей часто казалось, что на месте Горелова находится ОН. Глаша закрывала глаза и начинала грезить. А Александр Петрович вдруг с удивлением обнаруживал подле себя, пуще прежнего, стонущую и извивающуюся от страсти молодую женщину и, несомненно, приписывал себе источник ее такого бурного и внезапного вдохновения.

* * *

– Глаша, девочка моя, я так хочу, чтобы ты при мне померила то, лиловое платье, что мы купили в салоне у madame Moreau, – говорил он ей за обедом, после того, как они вернулись из магазинов.

– Александр Петрович, право, это вы настояли на его покупке. Я даже носить его не собираюсь. Слишком много оборок и этот вырез… Мне кажется, cette robe est vulgaire.

– Вот еще новости? – фыркнул он. – А я уверен, что платье довольно славное. И потом я согласен, чтобы ты носила его только в моем доме и нигде более.

Он помолчал еще минуту и произнес:

– Vous ?tes la femme la plus sеduisante![10 - Вы самая обольстительная женщина. (франц.)]

Она покраснела и опустила глаза.

– Я все время думаю о вашей супруге. Она может приехать внезапно, а тут я… В совсем неподобающем для горничной наряде.

– Успокойся, милая. Ты думаешь не о том, о чем следует. Думай о приятном, о нас с тобой. Моя супруга приедет в столицу еще не скоро. А до этого она пришлет письмо. Она всегда так делает. Мы не живем вместе, но вполне уважаем друг друга.

– Мне сегодня надо бы уйти пораньше, – заторопилась Глафира.

– У меня были иные планы. Ты не здорова или устала?

– Спасибо, я здорова. Я просто хотела побыть с подругой, погулять. Я так редко бываю дома последнее время.

– Правильно, ведь у тебя теперь есть я, – он придвинулся ближе. – Скажи, я нравлюсь тебе?

Глаша смущенно пожала плечами, а после кивнула.

– А я хотел бы не просто нравиться тебе, но и стать возлюбленным твоим.

Глаша чуточку переменилась в лице и отстранилась.

– Александр Петрович, давайте не будем об этом.

– Почему, счастье мое?

– Потому, что я не верю в это чувство.

– Ты не веришь в любовь?

– Да, – твердо сказала она. – Я не верю в любовь.

– Да, отчего же? Когда? Когда, сия милая барышня успела разувериться в самом прекрасном человеческом чувстве?

– Я не хочу об этом говорить, – оборвала его Глаша.

– О, я чувствую, что кто-то иной, уже до меня, разбил ваше сердце, дорогая моя Глафира Сергеевна. Кто же он? Признайтесь. Расскажите мне. Я даже завидую этому господину. Видимо, именно он сорвал печать вашей непорочности.

– Зачем вам это?

– Мне интересно все, что касается вас.

– А мне уже нет, – ее глаза неожиданно заволокло слезами, а руки предательски задрожали.

– Да, как он мог? Вы до сих пор его любите??

– Александр Петрович, я умоляю вас, сменить тему разговора. Иначе, я уйду.

– Куда? Ваш официальный рабочий день еще не закончился, – с легкой досадой отозвался он.

– Конечно… – она поспешно вытерла слезы. – Я готова приступить к своим непосредственным обязанностям. Скажите, что я должна протереть, помыть?

– Помыть? Пожалуй… – медленно произнес он. – Сейчас ты будешь исполнять все то, что я тебе прикажу.

Она посмотрела на него вопросительно.

– Как я уже сказал, ты примеришь новое платье и белье, – жестко, в приказном тоне, произнес он. – Корсет, чулки с подвязками и платье с туфлями. Панталоны не надевай. Но перед этим ты примешь ванну. Иди, я распорядился налить горячей воды. Раздевайся и жди меня.

«Вот оно… Что он придумал на этот раз? Эти нелепые платья я должна еще и отработать», – с печалью думала она.

Но и возбуждение нарастало по мере того, как слышала она чуть грубоватые мужские приказы.

«Я точно одержима…»

Глаша отправилась в уборную. Мягкий свет газовой лампы струился на метлахскую половую плитку. Золотистые блики переливались и на воде, доверху наполненной мраморной ванны. От нее шел легкий пар. Здесь было уютно и тепло. Глаша присела на велюровую банкетку и медленно стянула с себя чулки. Ей вдруг стало холодно, и захотелось как можно скорее, окунуться в воду. Она быстро сняла с себя юбки, блузку и расшнуровала корсет. Через несколько минут она уже жмурилась от удовольствия. Рядом с ванной, на деревянной полочке, лежали мочала и фигурные куски французского мыла. Глаша чувствовала его тонкий розовый аромат.

Дверь в ванну распахнулась, пустив полоску дневного света угасающего дня. В проеме показался Горелов. Он был одет в шелковый мужской халат, доходящий ему почти до самых пят. Он стремительно подошел к ванной.

– Сегодня я вымою тебя сам, – сообщил он Глафире.

– Но?

– Никаких возражений. Это доставит мне удовольствие.

Александр Петрович намылил мочалку и заставил Глафиру встать во весь

ост.

– Твою прелестную головку мы сегодня мыть не станем, не будем портить прическу.

Глашины волосы были завернуты в небольшую ракушку, скрепленную на затылке черепаховым гребнем.

– Протягивай мне руки, ноги по очереди. Я буду их натирать мочалой и смывать водой.

Глаша стояла вся розовая от горячей воды и нарастающего смущения. Капли воды стекали по плечам и тонкими ручейками огибали большие груди, струясь по животу. Голелов присел на край ванны и стал намыливать мочало. Затем он по очереди натер Глаше руки и ноги до самых пяток.

– Повернись спиной, – скомандовал он.

Глафира почувствовала его жесткие движения по ее лопаткам, талии и пояснице. Ей пришлось ухватиться руками за стену – так энергично Горелов натирал ее тело. Рука нырнула к ягодицам. Настырные пальцы вошли в сжатую расщелину.

– Расслабься! – приказал он и легонечко шлепнул ее по тугому заду.

От неожиданности Глафира ойкнула и в этот же момент почувствовала вторжение скользких пальцев в собственном анусе.

– Зачем ты так сжимаешься? Сегодня я намерен взять тебя тут.

– Нет, этого я не люблю, – горячо зашептала она и попыталась изогнуться.

Он не стал ее слушать. Удерживая одной рукой возле себя, он настырно протолкнул два пальца в скользкий Глашин тоннель и стал ими слегка трясти. Глаша простонала в ответ, а Горелов перехватил этот стон страстным поцелуем. Его язык ворвался в губы, широко раскрывая ее рот, а пальцы протиснулись еще глубже. Глаша пыталась удержать его нахальную руку. Она останавливала ее скользкими ладошками, трепыхалась и мычала. Но он был сильнее.

– Стой спокойно, – приказал он и к счастью вывел пальцы из ануса.

Сердце Глафиры билось возле самого горла.

– Не надо, что вы делаете? Мне жарко. Позвольте, я выйду из ванной?

– Нет, не позволю. Я только начал, – тихо и властно отвечал он. – Посмотри, ma puce, что ты с ним делаешь…

И только тут Глаша заметила, что пола халата приподнялась, упруго торчащим членом. Горелов нарочно отвел полу в сторону и показал Глаше боеготовность своего инструмента.

– Я еле терплю, но все равно не упущу из виду твою главную красоту.

Он взял ее за руку и повернул к себе передом.

– Присядь чуточку. Я хочу намылить твою нежную писеньку, которая, уверен, тоже ждет меня.

Настырные пальцы скользнули во влажную расщелину выпуклого Глашиного лобка. А после он намылил ладонь и провел ею несколько раз – туда и обратно.

– О, тут не только мыло… Ты вся скользкая и без мыла. И секель твой припух. Потерпи, сейчас я его приласкаю.

Глаша закатила от наслаждения глаза. Тело, ее главный предатель, снова содрогалось от приступов всесокрушающей похоти. Теперь ей казалось, что она примет его даже сзади.

Горелов принялся скользить пальцами по припухшему клитору, заходя в обе расслабленные дырочки. От наслаждения Глафира только мычала, хватая ртом воздух. Внезапно он остановился и окатил ее водой. Еще пару чистых кувшинов воды были вылиты на ее руки, плечи, живот и спину. Глаша дрожала и кусала губы от возбуждения. Он отлично видел, что она всем своим телом, каждой его клеткой желает продолжения. Она изнемогала от желания. Руки и ноги сделались ватными, движения плавными. Девушка заглядывала ему в глаза, пытаясь вымолить продолжение ласки.

– Иди я вытру тебя полотенцем, – игнорируя ее взгляды, командовал он.

Почти не видя ничего вокруг, Глаша перекинула стройную ногу через край ванны. Прикосновения пушистого полотенца немного вывели ее из оцепенения. Он, словно усердная нянька, вытирал ей руки, ноги, живот, лопатки. А она… Она стояла, закусив губу, в глазах закипали слезы.

– Ну, все. На сегодня ты свободна, – вдруг сказал он. – Иди, одевайся. Можешь идти домой.

– Домой? – у нее предательски задрожал подбородок

Глафира уже не сдерживала рыданий. Она вся тряслась от плача. Она подхватила одежду и хотела выскользнуть из уборной. Но в самый последний момент Александр Петрович перехватил ее руку и силой удержал возле себя. Глаша дернулась. А он крепко сжал ее в объятиях.

– Дурочка, успокойся. Мне просто нравится тебя мучить. Я просто ревную тебя к тому… кого ты любила.

Она плакала в его объятиях.

– Я хотел еще немного помучить тебя. Но, так и быть – не сейчас. Сядь, – рука махнула на борт ванны. – Сядь и разведи ноги.

Глаша, смущаясь и всхлипывая, исполнила его просьбу.

– Шире! Раздвинь ноги шире… – последние его слова она услышала чуть приглушенней. Черноволосая голова нырнула к ее паху.

Глаша простонала от наслаждения. Несколькими движениями языка он заставил ее клитор вновь пробудиться.

– Прошу тебя, не убирай. Прошу, – шептала она сухими губами. – Прошу. Ну-уу-уу. Да! – кулачки сжали пряди его волнистых волос.

Она вскрикнула и замычала. Он не убирал языка и продолжал ласкать ее до тех пор, пока она не зарычала:

– Все, не надо! А-аа-аа, больно. Нет!

Через минуту она обмякла и чуть не свалилась снова в ванну. Сильная рука Горелова подхватила ее за талию.

– А теперь становись задом и обопрись руками. Выгнись.

Через

минуту Глаша почувствовала в себе каменный член Александра Петровича. Но как теперь она сама хотела этих движений. Все ее тело двигалось ему навстречу. Горелов мычал от наслаждения. И снова, перед самой кульминацией, он выскользнул из нее – теплые капли шлепнулись на поясницу.

Он, пошатываясь, отошел прочь.

– С твоим облачением в новое платье мы чуточку повременим. Его, как и твою заднюю подружку, я оставлю на десерт. Пойдем, немного полежим.

Они вышли из душной ванны, и Глаша тут же упала на кровать. Она сама не заметила, как сон смежил ее веки. Он полюбовался ее обнаженным телом и накрыл его легким покрывалом.

* * *

Проснулись они оба за полночь и почувствовали, что совершенно выспались. Горелов зажег в комнате свечи. Их теплый свет делал тени длиннее. Глафире было так хорошо, сидеть на мягкой перине, поджав под себя колени и смотреть на пламя свечей.

– Здесь стало прохладнее, я разожгу камин, – обронил он.

Глаша посмотрела за окно – оно казалось белым. На улице шел первый снег.

Александр Петрович принес бутылку рейнвейна и копченую говядину – ту, что они купили в Елисеевском. Глаша вспомнила про крымское курабье и достала из сумки кулек с рассыпчатым лакомством. Совсем по-семейному они поужинали вместе и выпили вина.

– Тебе нравится у меня?

– Да, – с улыбкой отвечала она.

Он раскурил трубку и, щурясь от дыма, стал разглядывать плавные линии ее роскошной фигуры.

– Быть может, ты все-таки расскажешь мне о нем?

– О ком? – она сделала вид, что не поняла.

– О том, кого ты так страстно любила.

– Перестаньте, Александр Петрович, я никого не любила, – отмахнулась она.

– Врешь… А меня ты любишь?

– Не знаю. Любовь – это слишком сложное чувство, – лгала она, отводя в сторону глаза.

– Он хорош был в постели? – невозмутимо продолжал он.

– Ну, прекратите, – она закрыла глаза.

За окном выла вьюга, а здесь, в комнате, было так уютно и тепло. Трещал огонь в камине, по комнате плыл аромат вина, сладкого табака и курабье.

– Ну, хватит дремать, – сказал он. – Прислуга вся спит, а потому нам будет очень удобно.

– Что удобно?

– Я приглашаю тебя на свидание в музыкальный зал. Ты должна одеться в новое платье и прийти туда через четверть часа. Я полагаю, тебе хватит времени, чтобы одеться?

– Да, хватит… – немного рассеянно молвила она.

Ей так не хотелось, вставать из теплой и мягкой постели и участвовать в новом представлении, где она, по прихоти хозяина, должна была играть новую роль. Сам Горелов накинул халат и стремительно покинул комнату.

Глаша подошла к шелковой оттоманке, на которой лежали все свертки с покупками, и распаковала пакет с новым лиловым платьем. Платье и в правду выглядело роскошным. Пальцы ощутили жатый шелк и приятную шершавость гипюра в тон к самому платью.

«Вот бы Владимир увидел сейчас меня в этом платье…» – совсем не к месту подумала она. И эти мысли отчего-то заставили ее двигать быстрее руками. Она развернула и другие шуршащие упаковки – в руки упал тонкий фильдекос французских чулок с подвязками, коротенькая рубашка, отороченная рюшами и гипюром. В большом свертке лежал плотный корсет с передней шнуровкой. Такую шнуровку она сама могла завязать, без помощи посторонних. Были тут и ее любимые панталоны с разрезом в шаге. Но их он велел не надевать.

Через четверть часа, как и обещала, она была уже готова. Платье сидело на ней как влитое, подчеркивая изгибы тонкой талии. Низкий вырез открывал полушария волнительно прекрасного бюста.

«Как налиты мои груди, – думала Глаша. – Вот бы сейчас в Махнево, в баню. Я все бы отдала, чтобы он сейчас увидел меня в этом платье».

Касанием пальцев она легонечко приподняла подол и посмотрела на легкие бархатные туфельки на каблучке. Глаша стояла перед зеркалом и в свете нескольких свечей любовалась собственным отражением. Ее фиалковые глазищи искрились от огня, а взгляд казался прекрасным и таинственным. Она улыбнулась собственному отражению. Оправила прическу и решительно вышла из комнаты.

В коридоре тоже горело несколько газовых ламп, а еще белый мягкий свет шел от ночного окна – один из пассажей заканчивался высоким полукруглым окном, за которым летом открывался балкон. Глаша невольно залюбовалась на белые хлопья снега. Вьюга прекратилась, и снег теперь падал медленно. Небо за окном казалось белым.

«Скоро Рождество, – подумала Глаша. – Как я хочу наряжать елку».

На душе стало светло и радостно, радостно от предвкушения зимнего праздника. Ей казалось, что в самый Сочельник должно случиться что-то необыкновенное. Но, что?

И она придумала себе новую сказку: «Владимир Иванович очень тоскует по мне. И должно быть догадался, что я уехала от мужа в столицу. И он… он… приедет сюда и разыщет меня. Вопреки всему. Приедет и найдет. Потому, что не может быть, чтобы его душа осталась безучастна к моей любви. Так не бывает. Просто не бывает. И раз я думаю о нем, то он этого не может не чувствовать. Он осознал свои ошибки. И он… он… скучает по мне» – Глафира в волнении прошла по к

ридору до большого окна. Лбом она уперлась в холодное стекло. Двор был пустым и белым от снега.

«Вокруг ни души. Хоть бы Александр Петрович заснул. Я хочу побыть одна…»

Но вдруг ей показалось, что в темном проеме коридора раздались тихие шаги. Она вздрогнула. От высокой двери, за которой находились покои супруги Горелова, отделилась высокая мужская фигура. Раздался легкий поворот ключа. А после фигура стала стремительно удаляться прочь. Сноп газового света выхватил широкую ливрею молодого дворецкого. Он явно выходил из покоев госпожи. Но что он там делал? И откуда у него ключи? А, может, ей это лишь показалось? Глаша зевнула – хотелось спать. И в этот момент со стороны зала она услышала два фортепьянных аккорда.

«Господи, он же назначил мне ночное рандеву в музыкальном зале. А я тут разгуливаю». От волнения она позабыла о странной ночной встрече с Яковом.

Глафира устремилась в музыкальный зал. Вход претворялся двумя высокими стеклянными дверями с позолоченными ручками и цветными витражами. Ночью это помещение казалось особенно огромным. Горелов предварительно зажег почти все канделябры, расположенные по стенам этого роскошного зала. Сам он сидел на мягкой сафьяновой банкетке, возле рояля с открытой крышкой. Черный глянец рояля утопал в смоляной бездне. Пламя свечей множилось и играло на зеркале лака. Такими же черными казались гладко зачесанные и напомаженные волосы этого мужчины. Одет Александр Петрович был в строгого покроя фрак, белоснежный тугой воротник подпирал чисто выбритое лицо. Он повернул голову к Глафире. Она снова отметила про себя, что этот мужчина необыкновенно породист и красив. Тонкие кисти ухоженных рук мягко легли на белые клавиши. Хищным всполохом блеснули бриллианты на запонках. Горелов принялся играть. Это была Вечерняя серенада Шуберта. Глаша очень любила эту мелодию. Она во все глаза смотрела на Горелова, на то, как он играл, а в ее сердце закипала тоска. Она знала, кто повинен в этой смертельной боли, которая именно сейчас, после этих прекрасных звуков, решила вырваться наружу. Эту боль звали Владимиром.

Сквозь пелену слез Глафира таращилась на густые тени, роящиеся по углам огромного зала. На секунду ей показалось, что среди тяжелых портьер, рядом со светлым ночным окном, стоит ОН. Он стоял возле стены, скрестив на груди руки и, улыбаясь, смотрел на Глашу. И эта улыбка была полна светлой грусти. Никогда прежде она не видела у него такую улыбку. Глаша чуть не вскрикнула, но призрак обожаемого кузена рассыпался в прах, только слабый сквозняк шевелил тяжелую портьеру. Звуки рояля стали сильнее. Горелов играл с упоением, прикрыв глаза. Как непривычна была эта волшебная мелодия в этом чужом доме, рядом с чужим мужчиной – как ни печально, Горелов так и не стал ей близким.

Она слушала с зажмуренными глазами, чуть покачиваясь на каблучках своих новых туфелек.

«Дожила, теперь мой ненаглядный кузен, мой демон и душегуб, стал мне всюду мерещиться», – думала она, увлекаемая мелодией.

Но звуки наконец оборвались. Горелов опустил руки и посмотрел на нее.

– Mon Dieu, que t’es belle![11 - Мой бог, как ты прекрасна! (франц.)]

Глафира едва заметно смахнула со щеки слезу.

– Нет, вы видели себя в зеркале?

– Видела, – кивнула она.

– Вы – настоящая королева. Я немедленно бы просил вашей руки, если бы, увы, не был уже женат, – он взял в свою ладонь ее маленькую ручку и принялся ее целовать.

– Зачем вы об этом? – она одернула руку.

– А о чем я должен говорить, если сильно полюбил вас?

– Я думаю, что о браке нет смысла говорить мужчине, уже связанном его узами. Да и потом я сама, собственно, замужем, – вдруг выпалила Глафира. – А потому мне непонятна ваша самонадеянность.

Несмотря на внешнюю красоту, породу и сильный темперамент, он вдруг стал чудовищно ее раздражать.

«О каком замужестве он может мне говорить? Лишь один человек на этом свете мог бы стать моим супругом. Но он не захотел. А все остальные ему и в подметки не годятся».

Совершенно некстати она вспомнила долговязую фигуру брошенного ей Рылова и неожиданно для себя фыркнула. А потом и вовсе рассмеялась, красиво запрокинув голову.

– Чему вы смеетесь? – спросил ошарашенный Горелов.

– Да, так…

– Не желаете отвечать?

– Не желаю, – с вызовом ответила она.

– Вы меня сильно удивили. Я отчего-то считал, что вы – дама незамужняя. Простите, а где ваш супруг?

– Далеко отсюда. Я не живу с ним. Мы расстались.

– То есть, как так, расстались?

– Обыкновенно, как люди расстаются. Я прожила с ним недолго и … покинула его.

– Вот как?! И он вас отпустил?

– У него не было выбора, – Глафира нервно заходила по залу. – Я это рассказала вам, Александр Петрович, для того, чтобы сразу объясниться толком – я не могу быть ничьей женой, ибо брак мой еще не расторгнут. И потому, оставьте все эти разговоры. Тем паче, что вы и сами женаты.

– Конечно, я не настаиваю и не смею. Я просто выразил то, что у меня было на душе. Я, собственно, вовсе не знал…

– Теперь знаете. Александр Петрович,

исполнила вашу просьбу и надела новое платье. Уже далеко за полночь. Пойдемте спать.

– Разве вы не выспались, – спросил он с вызовом и ухватил ее крепко за руку. – Замужем вы или нет, для меня совсем не важно. Хотя, признаюсь, факт наличия у вас супруга, делает вас в моих глазах еще привлекательней. Люблю, знаете ли, наставлять рога глупым болванам. И уж точно могу сказать, что кем бы ни был ваш супруг, он априори болван.

– Это почему же? Вы ведь его совсем не знаете.

– Да только лишь потому, что он упустил из своих рук такое сокровище. Любой бы на его месте, посадил вас под замок.

– Я ведь не собачка!

– Я знаю, – он сгреб ее в свои объятия и принялся страстно целовать, почти кусать ее в губы.

Она сама не заметила, как жар возбуждения вновь охватил ее чресла.

Горелов подхватил Глафиру на руки и посадил прямо на рояль, опустив крышку.

– Сиди здесь я принесу сейчас вина.

Он сделал несколько шагов в сторону угла – там стоял невысокий столик с бутылкой французского Borderie и вазой с фруктами.

Глаша сидела на рояле, откинувшись немного назад, и прислушивалась к звукам огромного зала. Вот прозвучали широкие и быстрые шаги Горелова, послышался звон стекла, звук открывающейся бутылки, легко булькнуло вино, снова шаги. Прикосновение прохладной руки. Но в этих привычных звуках она вдруг явственно уловила чей-то шепот. Он был похож на шум прибоя – то усиливался, то сходил на нет.

– Пейте, Глафира Сергеевна, – он подал большой бокал вина.

– Хотите, чтобы я еще сильнее опьянела?

– Не скрою, хочу.

– Зачем?

– Вы мне нужны мягкая и податливая.

– Тогда напоите меня водкой или… дайте опия. У вас есть опий? – с вызовом спросила она.

– Есть. Но я не стану вам его давать.

– Да? А вот один мой знакомый своим любовницам постоянно давал опий.

– И что?

– Что? А им потом мерещились змеи и лесные кикиморы.

– Фу, какая гадость. Неужели вы тоже хотите увидеть нечто подобное?

– Ну, почему бы и нет? – безотчетно и зло шутила Глафира.

– Пейте! Пейте пока это вино. Оно довольно хмельное.

Большими глотками она с жадностью осушила бокал.

– Ого! Не так скоро, эдак вы у меня просто уснете на этом рояле.

Глаша рассмеялась и легла на бок, подогнув под себя ноги и слегка запрокинув голову. Черепаховый гребень выпал из ее прически, и русые волосы тяжелым водопадом упали с рояля на пол.

– Вы похожи на ведьму, ma chеrie.

– О, когда-то я это уже слышала. От двух джентльменов.

– И где это было?

Глаша перевернулась на спину, запрокинув шею так, что длинные волосы разметались, словно змеи по глянцу рояля.

– Tu as de beaux cheveux[12 - У тебя красивые волосы (франц.)]

– De quoi tu parles?[13 - О чем ты говоришь? (франц.)]

– Я спрашиваю тебя о том, где это, двое джентльменов сказали, что ты похожа на ведьму?

– О, – продолжала дурачиться Глафира, – это было очень давно и далеко отсюда. В ле-су-уу, – последнее слово она почти пропела пьяным голосом.

– Хорошо, – Горелов присел на банкетку, ближе к роялю. – Продолжайте. Вы сказали, в лесу.

– Да, в ле-су-уу-уу. Темном и страшном.

– А как вы в нем оказались?

– Я? Ходила по грибы, – рассмеялась Глаша. – А потом я оказалась в дормезе, а там…

– Продолжайте… Прошу вас. У вас было рандеву сразу с двумя джентльменами?

– Было и что с того?

– Глафира Сергеевна, вы сводите меня с ума.

– Они так тоже говорили. Оба! – Глаша хихикала, запрокинув голову к потолку. – А более я вам, господин Горелов, не скажу ни слова. Довольно с вас. А то еще плохо спать будете… Спать! Я хочу спать.

Но в этот момент она более явственно услышала тот самый шепот. Он показался ей таким знакомым. Глаша раскрыла шире глаза – потолок отчего-то потемнел. По нему стали носиться черные тени и клубы дыма. Потолок зажил собственной жизнью. Ей даже почудилось, что часть белой лепнины, ровно на том месте, где висела огромная люстра в сто свечей, вдруг растаяла, растеклась, словно воск, и появилась живая прогалина, идущая в ночное небо. А с неба падали хлопья снега. Она отчетливо почувствовала на губах и щеках холодное касание снежинок.

Горелов же ровным счетом ничего не замечал. Лихорадочным движением он подвинул на себя Глафиру и раздвинул ей ноги. Ее раскрытая вагина находилась возле самого его лица.

– Послушная девочка, ты надела лишь одни чулочки, и не стала надевать панталоны. Иди ко мне. Ты такая мокрая.

Глашин зад оказался на краю рояля, ровно над самыми клавишами. Горелов нечаянно прикоснулся к ним локтями – раздался резкий диссонансный звук. От этого звука тени на потолке пришли в еще большее смятение – они словно бы порскнули в разные стороны.

Горелов чертыхнулся и захлопнул крышку.

– Иди ближе. Я поласкаю твой сладкий бутончик.

Глафира извивалась от наслаждения. Несколько пальцев мужчина ввел в ее вагину, не отрывая языка от трепетных лепестков плоти. Глаша запрокидывала голову и мычала от наслаждения. В этот самый момент от противоположной стены отделилась чья-то высокая тень и приблизилась к роя

ю, на котором лежала Глаша. Это был ОН. Владимир! Она сразу узнала его. Он встал возле ее головы и погладил волосы.

«Должно быть, я схожу с ума, – думала Глаша. – Или же это вино…»

Она хотела вслух произнести его имя, но он не дал ей этого сделать. Он наклонился и закрыл рот крепким поцелуем. В это время его рука скользнула ей за вырез платья и нежно сжала сосок. Потом второй. Пальцы теребили оба соска, а губы ласкали ее губы. Этот поцелуй и его дыхание она не смога бы спутать ни с кем. Это был ОН, ее возлюбленный Владимир.

Шум в ушах делался еще громче. Теперь в этом шуме она явственно услышала церковный хор. Когда-то, словно в другой жизни, она уже слышала эти голоса: «Аааааа… Иииии-избави нас от Лукаво-ооо-го-оо… Иииии от нас убо богомерзкое греховное злосмрадие отжени…, да благоприятно Богу вопием: Аллилуия-яяяя».

И как когда-то, сумрак, таящийся по углам и потолку зала, заволновался, задышал, стал пульсировать в такт бьющемуся сердцу. Всюду послышалось шипение, оно – то становилось низким и влажным, то срывалось на визг и вихрилось клубами в высоком белом потолке. То было не просто шипение – в нем различались человеческие голоса: «Хочешшшььь, ты хочешшшььь, ты этого хочешшшььь, грешшшница… Отринь все сомнения. Шагни! Иди к нам, блудница вавилонская… Тебе будет сладко. Ой, как сладко-ооо».

– Я хочу! – последние слова она выкрикнула вслух, охрипшим от волнения голосом.

Призрак, так похожий на Владимира, тихо засмеялся и прошептал на ухо:

– Ваш цветок был чище и красивее других цветов и требовал прозрачной воды, мне слаще было сорвать его без жалости и погубить с особым жестокосердием…

– Нет! – Глаша мотнула головой.

– Да… Да… Вы этакий тип «вечно кающейся грешницы», которая в мыслях кается, а сама подол задирает… – Махнев рассмеялся.

– Нет, я любила тебя, – шептала Глафира, извиваясь всем телом.

Она тянулась губами к призраку.

А после она почувствовала, как твердый и горячий член Александра Петровича вошел в вагину. Она вскрикнула от первомоментной боли. Горелов стал совершать ритмичные движения над раздвинутыми Глашиными ногами. А призрак Владимира в это время держал ее крепко за руки и целовал в губы.

«Я грешница, я вавилонская блудница, – думала она. – Их опять двое! А мне это нравится».

Горелов вынул своего горячего гостя и скомандовал ей повернуться на живот. Глафира лежала теперь в совершенно унизительной позе, подогнув ноги. Она почувствовала, как тонкие пальцы Горелова умащивали вход в сжатое колечко ануса.

– Я смажу тебя маслом, чтобы не было больно, – запальчиво обещал он, торопясь исполнить задуманное. Он словно бы уговаривал Глашу.

– Я не хочу. Я не играю в эти игры.

Она попыталась слезть с рояля, но чьи-то сильные руки – это был не Горелов – задрали кверху нижнюю юбку и подол нового лилового платья. А после крепко легли на талию, прижав животом к скользкой крышке рояля. У Глаши даже не было сил сопротивляться. Она была сжата почти стальной хваткой, от которой не было избавления. Она с трудом оторвала лицо от черного глянца и со страхом посмотрела на то место, где стоял ее ненаглядный Володя. Но он отвернулся и низко опустил голову. Русые кудри, его прекрасные кудри, закрывали полностью лицо. В этот момент ее ануса коснулся горячий член Горелова. Глафира вздрогнула и попыталась увернуться. Попытка была тщетной – невидимые крепкие руки держали ее так, что она не могла двигаться. Ей даже показалось, что стальные пальцы проникли ей в кожу и проросли в само тело, словно лапы гигантского паука. Часть этих пальцев облапила ее ягодицы, с силой разведя их в стороны, навстречу бурному натиску Горелова. В несколько толчков член Горелова оказался в том месте, куда он так стремился. Глафира застонала от боли. Но с каждым толчком ей становилось приятнее. К чести Александра Петровича, он умудрялся ласкать и трепетную горошину, опухшую и влажную от немыслимого желания. Через несколько минут Горелов финишировал, впрыснув семя в чресла Глафиры. Почти одновременно с ним кончила и Глаша, хрипя и извиваясь всем телом. Сразу после этого она почувствовала, что невидимые железные объятия стали ослабевать. Стальные щупальца уходили из ее тела. Ягодицы обмякли. Теперь она могла свободно шевелиться. Она подняла голову на то место, где стоял призрак Махнева. Но с удивлением увидела облик совсем незнакомого мужчины. Это мужчина был одет в плащ, какие носили в мушкетерские времена. Он тоже был красив. А голова его венчалась русыми, чуть рыжеватыми кудрями. Рыжиной отливали и усы с клинообразной бородкой. Он пристально посмотрел на Глашу и неожиданно подмигнул ей. Пока она соображала, как ей реагировать на все это, незнакомец отлетел в сторону, затерялся в плотной портьере и растаял там – будто его и не было.

– Иди, помойся. И можешь отдохнуть, поспи у себя в комнате, – устало проговорил Горелов.

– Нет, если ты позволишь, я пойду домой. Скоро будет светать.

– Когда ты вернешься?

– Завтра, – уставшим голосом пообещала Глаша.

– Обожди, я дам тебе еще денег, –

он достал из кармана несколько кредиток.

Она сама не помнила, как омылась в ванной и быстро оделась Лиловое платье она сняла и оставила в шкафу собственной комнаты. Оставила она здесь и туфли и дорогое белье. Только зимнее пальто и шапку пришлось надеть на себя – на улице лежал снег.

Глаша устало брела по утренним пустынным улицам. Небо лишь начало едва синеть. Она долго шла и сама не заметила, как очутилась возле Фонтанки. Глаша стояла на набережной и смотрела на черную воду, в которой исчезали тяжелые хлопья мокрого снега.

«Похоже, я больна, – с горечью думала она. – Сначала мне привиделся Володя, а потом этот рыжий мужчина. Красивый и такой странный. Что он мог делать у Горелова? И кто он? Я совсем его не знаю. Почему я сначала видела Махнева, а потом его? Я, видимо, сумасшедшая? И всегда таковой была, раз меня иногда преследуют видения. Может, рассказать Тане? Она переполошиться. И потом придется ей признаться во всем. Но она не должна знать, что я грешу с Александром Петровичем. Как стыдно! И как больно!» Глаша все стояла возле парапета и смотрела на воду. Улица была пустынна, только несколько газовых тусклых фонарей освещали набережную и дома, примыкающие к ней. Эти серые здания казались ей унылыми великанами – мертвыми и безмолвными, с темными глазницами окон.

«Где все люди? – думала Глафира. – Похоже, я осталась одна в этом холодном каменном городе, где никому нет до меня дела».

Вдалеке, возле парапета, мелькнула сутулая фигура одинокого прохожего. Он, шел, кутаясь в воротник старенькой военной шинели.

«Вот еще один странник, – медленно подумала она. – Куда он идет? Куда здесь вообще можно идти, кроме как на край собственной гибели».

Вернулась Глаша домой очень рано. Таня еще собиралась на работу в швейную мастерскую и завтракала возле печки. Она удивленно посмотрела на Глафиру.

– Ты откуда так рано?

– Так, не спалось. Отпросилась у господ.

Глаша молча стянула теплые ботики и сняла дорогое пальто на беличьем меху. Татьяна лишь покачала головой.

– Это сколько же рублей такое пальто стоит?

– Я не знаю, Танюша. Я очень устала и хочу спать.

– Ложись, ложись, – захлопотала около нее Татьяна. – Уж не захворала ли ты? Сделать тебе чайку с малиной?

– Сделай, если тебе не трудно, – прошептала Глаша.

– Ох, девка, чую, простудилась-таки ты. Ложись, – Таня заботливо раздевала Глафиру и укутывала ей ноги теплым одеялом.

Глафира провалилась в глубокий сон, а когда вечером Татьяна вернулась с работы, то обнаружила у Глаши сильный жар. Ее непутевая барынька металась в бреду, спекшиеся губы шептали несвязанные слова. Татьяна наклонилась и попыталась расслышать то, о чем бредила Глафира.

«Нет, уйдите. Кто вы? Не трогайте меня. Нет, трогайте еще. Да, так, сильнее. Володя? Любимый, иди ко мне. Нет! Вы не он! Во-ло-дя! Во-ло-дя!!!»

– Вот дура, – обреченно прошептала Татьяна и опустила в бессилии руки. – Сколько волка не корми… Как же тебя бесы-то искушают, непутевую. Все ты о Володеньке своем, демоне, мечтаешь.

Татьяна утерла злые горячие слезы, навернувшиеся на белесые ресницы, и пошла греть чай.

«Заварю ей травы и меду дам, – думала Татьяна. – Авось, оклемается»

Глаше казалось, что кто-то невидимый – тяжелый и мохнатый – присел ей всей тяжестью на грудь. Она махала руками и пыталась сбросить это чудище, но все усилия были тщетны. Она хрипела и кашляла. Кашляла она и тогда, когда Татьяна поила ее горячим чаем с медом и малиной.

– Где же тебя так угораздило? – сердилась Татьяна. – Меньше бы по Невскому со своим хахалем шлялась.

Глаша в ответ мычала и мотала лохматой головой. К ночи она забылась сном. Во сне она увидела, как дверь в комнату отворилась, и с улыбкой вошел Владимир.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – заботливо спросил он и поправил ее одеяло.

Глафира оглянулась по сторонам и не узнала их новой столичной комнаты. Она лежала в той, девичьей комнатке, в милом ее сердцу Махневе. Из распахнутого окна тянуло свежескошенным сеном, где-то занимался сверчок.

«Боже, как тут хорошо, – думала она. – Он не бросил меня с Малашей. Он пришел, чтобы побыть со мной».

Словно в ответ на ее мысли Владимир наклонился и прошептал ласково:

– Как себя чувствует моя раненная красота? Не сильно большой урон нанес тебе мой дерзкий жеребец?

– Ты вернулся, любимый? – счастливая улыбка тронула ее губы.

– Я отослал Малашу в девичью и решил сам побыть с тобою, – ласково отвечал он и целовал ее в горячие щеки. – Подвинься, я лягу рядом и обниму тебя.

– Володенька, – захлебывалась от счастья Глафира. – Какой ты хороший. Я лежала и все думала: когда ты придешь ко мне? Боялась, что не придешь. Плакала… А ты пришел. Я люблю тебя.

– Как я мог бы оставить тебя, Глашенька? Я же возлюбленный твой. И наша первая ночь. Тебе сейчас более всего нужна моя забота.

– Володя, я люблю тебя больше жизни. Мы… Мы поженимся?

– Конечно, цветик мой.

Он еще сильнее прижимал ее к своей груди. Но Глафире становилось горячо и мокро. Пальцы чувствовали непривычную ско

ьзкую влагу. Она смотрела на простыни. Они все были в крови.

– Володенька, мои раны еще не затянулись. Я, кажется, перепачкала постель, – конфузливо поясняла она.

– Нет, любимая, это не твоя кровь, – тихо шептал Владимир. – Это моя кровь.

Глаша садилась в подушки и с ужасом наблюдала то, что вся белая сорочка Махнева была залита кровью. Серые глаза Владимира выражали смесь детского, ничем не скрываемого ужаса и какой-то бессмысленной обреченности. Правой рукой он прикрывал себе горло – сквозь пальцы сочились багровые капли.

– Глаша, меня убили, – шептал он.

Дикий крик разрывал темноту петербургской ночи. Татьяна истово крестилась и читала молитву над своей хворающей подругой.

* * *

На следующую ночь к Глафире пришел тот, рыжий мужчина, которого она впервые увидела в музыкальном зале Гореловского дома. Он отчего-то вышел из-за круглой голландки, а не из двери, как входят обычные люди. Татьяна в это время спала, уткнувшись веснушчатым носом в подушку. На этот раз рыжий был одет в модный английский костюм, в руках он вертел изящную трость.

Без всяческих церемоний этот господин присел на край Глашиной кровати и завел с ней разговор.

– Глафира Сергеевна, разрешите представиться? Меня зовут Викто?ром.

– А меня Глашей, – смущенно и испуганно отвечала Глаша, к которой внезапно вернулся нормальный голос. – Откуда вы меня знаете?

– О, я знаю вас очень давно, – ухмыльнулся в усы странный гость. – А еще более я узнал о вас из рассказов одного моего друга

– О ком вы?

– С ним вы тоже прекрасно знакомы, если не сказать более. Я имею в виду дворянина Владимира Ивановича Махнева.

При звуках знакомого имени, Глафира невольно вздрогнула, сердце предательски забилось.

– Что с ним?

– С ним? Ровным счетом ничего-с. Жив, здоров. Всем доволен.

Глаша покраснела.

– Я не понимаю тогда, причем тут я?

– Вы-с? Да, очень даже причем. Мой визави вполне доволен своим новым положением, кроме одного – ему очень не хватает вас, Глафира Сергеевна.

– Вы ошибаетесь, – Глаша покачала головой. – Я не нужна ему. Он отрекся от меня.

– О, не говорите так. Когда это было? Он довольно быстро изменил свои взгляды. Видите ли, те места, в которых сейчас находится Владимир Иванович, на многих, к сожалению, наводят легкую грусть, меланхолию и жажду к восстановлению утраченной гармонии.

– Но, причем, же тут я? И о каких местах идет речь? – не унималась взволнованная Глафира.

– Полную гармонию наш общий друг готов обрести лишь при вашем ближайшем присутствии. Да, что там, он готов на вас жениться, а ваш покорный слуга даже готов сыграть вам свадьбу. А?

– Вот еще новости? – Глафира с недоверием посмотрела на странного господина.

Рыжий то фыркал, то улыбался ни к месту. А иногда взгляд его темных глаз становился излишне пристальным, и любопытство в них сквозило такое, что Глаша в смущении отводила глаза.

– Я говорю вам истинную правду. Жаль, что у меня нет полномочий, забрать вас из этой комнаты прямо сейчас и препроводить в покои вашего незабвенного любовника. Он ведь был вашим любовником? Так?

Глаша покраснела и ничего не ответила, но, как ни странно, перспектива увидеть своего возлюбленного оказалась настолько желанной, что она внутренне чуть не задохнулась от счастья.

«Неужели этот господин и вправду может отвести меня прямо к Володе? – подумала она. – Полно, а куда? В Нижний?»

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Примечания

1

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно. Как и случаен выбор географических мест и исторических памятников архитектуры.

2

Де Бирс – по преданию один из основоположников Санкт-Петербургской школы некромантов. Сведения о жизни маркиза де Бирса скудны и противоречивы. До сих пор остаются неизвестными год, место рождения и род его занятий до прибытия в Россию. Ряд зарубежных исследователей считает, что он родился в конце XVII века в Йоркшире, долгое время находился на королевской службе, из-за увлечения оккультизмом подвергся преследованию, был вынужден сменить имя и бежать в Россию. По другой версии, маркиз появился на свет во Франции. В Москве он близко сошелся с известным чернокнижником Яковом Брюсом, который перед кончиной передал ему все свои тайные знания. Дата смерти также остается загадкой. Известно, что де Бирс обладал колоссальными познаниями в области алхимии, астрологии, оккультизма. Знание темных, запретных учений Европы, древних колдовских обрядов и культов Шумера, Египта и Магриба позволили ему проникнуть за ту незримую черту, которая отделяет наш мир от мира Тьмы.

3

Гадкие денежные дела (франц.)

4

Александровский парк в Санкт-Петербурге 19 века пользовался особенно дурной славой. Проститутки, приходившие сюда, чаще всего были связаны с криминальным миром – ночь для их клиентов нередко заканчивалась ограблением и физическими увечьями.

5

Бланковая проститутка – женщина-один

чка, не прикрепленная ни к какому дому терпимости. Большей частью бланковых приводили для регистрации во врачебно-полицейский комитет насильно, в результате облав. В результате таких рейдов женщину ставили на учет как проститутку и выдавали специальный бланк, благодаря которому и появилось название.

6

Весь мир занимается лицедейством (Крылатое латинское выражение).

7

В XIX и начале XX века в Щербаковом переулке жили татары-халатники, старьёвщики, торговцы галантереей и казанским мылом, строители-сезонники, портные (держатели лавок). – (Примеч. автора)

8

Господи! (франц.)

9

Карл Ри?ттер – немецкий географ, один из основоположников современной географической науки.

10

Вы самая обольстительная женщина. (франц.)

11

Мой бог, как ты прекрасна! (франц.)

12

У тебя красивые волосы (франц.)

13

О чем ты говоришь? (франц.)

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить