Зимняя сказка
Марк Хелприн

Интеллектуальный бестселлер
«Зимняя сказка» – это краеугольный камень нью-йоркского магического реализма, это история любви, способной повернуть время вспять и воскресить мертвых. Вы увидите облачную стену, смешивающую времена и народы, и мифическое озеро Кохирайс; познакомитесь с белым конем, который умеет летать, и с красавицей-дочерью газетного магната, вынужденной в мороз ночевать на крыше, с главарем уличной банды, мечтающим положить в карман все золото зари, и с инженером-строителем, из века в век возводящим лестницу в небо…

Марк Хелприн

Зимняя сказка

Моему отцу. Никто не знает города лучше, чем он.

«Я побывал в ином мире и вернулся. Слушай мой рассказ».

Полог

Великий город сам создает свой пластический образ, но лишь на исходе времен нам открывается его глубоко продуманный план.[1 - «В 1961-м, когда мне было четырнадцать, – рассказывал Марк Хелприн в интервью Д. Мирони, – я заехал на велосипеде в Оклахому и в каком-то крохотном придорожном кафе спросил у парня, который там работал, нельзя ли мне позвонить. Ну а поскольку телефон был обычный, не автомат, я сказал, что оставлю деньги – звонок-то дальний.– А куда ты собираешься звонить? – спросил парень.– В Нью-Йорк.– В Нью-Йорк? – переспросил он. – Первый раз слышу! Конечно, может быть, он шутил, но мне кажется, что он говорил вполне серьезно». (Interview with М. Helprin. American Enterprise, July 2001, by John Meroney.)Этот далекий, почти детский эпизод из жизни Марка Хелприна объясняет не только своеобразное чувство юмора, присущее автору, но и позволяет понять его желание написать «большую книгу о большом городе», в которой главную роль будет играть Нью-Йорк.В примечаниях отмечены топонимы Нью-Йорка и его окрестностей, а также исторические персоналии.На пространстве текста они живут, подчиняясь прихотливым ассоциативным связям. Так, например, упоминание горы Мак-Кинли (6187 м) провоцирует появление на следующей странице Джона Палмера, кандидата (в тексте он назван президентом) от Демократической партии, проигравшего на президентских выборах 1896 г. республиканцу Уильяму Мак-Кинли; «светское» allegro из Третьего Бранденбургского концерта И. Баха отсылает к «жанровым сценкам» средневековой монастырской жизни, а мученичество св. Стефана (побивание камнями) заменяется на костер. Облик Нью-Йорка представлен в «смещенном хронотопе городской среды», оценить который в полной мере может не только житель этого заокеанского мегаполиса, но и вдумчивый читатель, знакомый с отечественным приемом «показа эпохи сквозь птичий глаз». Чего стоят одни «фиванские сфинксы напротив здания Университета», о которых мельком обронил поэт…В. ГретовГород строился по плану размежевания земель, разработанному инженером Дж. Рэндоллом для острова Манхэттен в 1811 г. Основу городской системы составляла прямоугольная сетка идущих с юга на север авеню 30-метровой ширины и направленных с запада на восток улиц. Несмотря на «жесткую геометрию», город рос удивительно органично. Свой первый генеральный план Нью-Йорк получил лишь в 1969 г. («Plan for New-York city. Vol 1–6. Planning commission, N.-Y., 1969»), но и в нем было отмечено, что «осуществление плана будет корректироваться с учетом влияния воздействий, которые город не может ни предвидеть, ни контролировать».] В этом Нью-Йорку нет равных. Весь мир вложил душу в строительство Пэлисейдс,[2 - Пэлисейдс — примыкающий к Гудзону район Нью-Йорка к северу от моста Джорджа Вашингтона.] и город от этого стал куда лучше, чем заслуживал.

Ныне город скрыт за белыми тучами, что проносятся мимо нас, потрескивая сверкающими льдинками, клубясь холодным туманом, просыпаясь хлопком из разорванного тюка. Слепящая белая пелена, сотканная из неумолкающих звуков, остается позади, меркнет, но тут – тут занавес расступается, и мы видим чистое, как гладь небесного озера, белое око урагана.

На самом дне этого озера находится город. Он кажется отсюда далеким, крошечным, не больше жучка, но живым. Мы падаем, стремительно летим вниз, и это падение уносит нас к жизни, что расцветает в тишине былых времен. Наш полет беззвучен, впереди расцвеченный тусклыми красками зимний мир.

Он властно притягивает нас к себе.

Часть I

Город

Бег белого коня

Тихим зимним утром, когда небо еще было усыпано мерцающими звездами, хотя восток начинал заливать голубой свет, на улицах, покрытых свежим снегом, появился белый конь. Воздух оставался недвижным, но с восходом солнца он должен был всколыхнуться гуляющим по Гудзону канадским ветром.

Конь убежал из маленького, обшитого вагонкой загона в Бруклине.[3 - Бруклин — один из пяти административных районов (боро) города. В 1636 г. на восточной стороне бухты Нового Амстердама (в 1664 г. переименован в Нью-Йорк) голландскими переселенцами был основан поселок Брейкелен (Неровная земля). В 1898 г. Бруклин, а также Бронкс, Куинс и Стейтен-Айленд присоединены к городу Нью-Йорку.] В то время, когда он рысью преодолевал пустынный Вил

ямсберг-бридж,[4 - Вильямсберг-бридж — мост через Ист-Ривер, один из рукавов эстуария Нью-Йоркской бухты, соединяющий районы Манхэттена и Вильямсберга (южнее Грин-Пойнта).] сборщик мостовой пошлины все еще мирно спал возле своей печурки, а звезды, одна за другой, начинали гаснуть. Мягкий снег заглушал стук копыт. Время от времени конь оглядывался, опасаясь погони. Он не чувствовал холода. Ночной Бруклин с его пустыми церквями и закрытыми лавками остался позади. Дальше к югу, среди черных ледяных вод пролива поблескивали далекие огни шедшего к Манхэттену парома. На набережной торговцы поджидали рыбацкие лодки, идущие из мрака ночи через Хелл-Гейт.[5 - Хелл-Гейт — название Ист-Ривер в районе 96-й улицы, севернее острова Франклина Д. Рузвельта (бывший остров Блэквелл).]

Конь нервничал. Совсем скоро хозяин и хозяйка проснутся и растопят печь. Кота тут же вышвырнут из кухни, и он плюхнется на припорошенную снегом кучу опилок. Запах черники и горячего теста смешается с ароматом сосновых поленьев, пройдет еще немного времени, и хозяин направится к стойлу – задать своему коню сена и запрячь его в молочный фургон. Но в стойле будет пусто.

Сердце его сжалось от ужаса. Наверняка хозяин тут же пустится в погоню, а потом будет больно стегать его кнутом, если только этот открытый, честный, исполненный достоинства вызов не изумит и не тронет его. За своевольный удар копытом в дверь загона хозяин мог огреть его кнутом. Впрочем, и в подобных случаях хозяин нередко жалел его, поскольку ему импонировали живость и поразительная смышленость белого коня. Он по-своему любил его и наверняка был не прочь заняться его поисками на Манхэттене. Это давало ему повод свидеться со своими старыми приятелями и посетить множество баров, к завсегдатаям которых после одной-двух кружек пива он мог бы обратиться с вопросом, не видели ли они белого жеребца, разгуливающего без удил, уздечки и попоны.

Конь не мог жить без Манхэттена. Остров притягивал его словно магнит, манил как овес, кобыла или пустынная, уходящая в бесконечную даль, окаймленная деревьями дорога. Конь сошел с моста и на мгновение замер. Его взору открылась тысяча улиц, тишину которых нарушало лишь тихое посвистывание играющего снежинками ветерка, – волшебный лабиринт белых пустынных улиц, нетронутая снежная гладь мостовых. Он вновь перешел на рысь. Позади остались театры, конторы и причалы с лесом высоких мачт, заснеженные реи которых походили на длинные черные ветви сосен, темные громады фабрик, пустынные парки и ряды маленьких домишек, от которых тянуло сладковатым дымком, зловещие подвалы с бродягами и калеками. Дверь бара на миг отворилась, и на мостовую выплеснули горячую воду. Улица окуталась клубами пара.

Конь отпрянул от задубевшего на морозе покойника. Возле рынков уже стали появляться сани и повозки, запряженные коренастыми выносливыми лошадками. Позванивая колокольцами, они выезжали с переулков. Он старался держаться подальше от рынков, не знающих покоя ни днем ни ночью, предпочитая им безмолвие боковых улочек с каркасами быстро растущих новостроек. Почти все время в поле его зрения находились мосты, связывавшие по-женски прекрасный Бруклин со своим богатым дядюшкой Манхэттеном. Они соединяли город со страной, подводили итог прошлому, смыкали земли и воды, мечты и реальность.

Помахивая хвостом, конь резво скакал по пустынным авеню и бульварам. Его движения походили на движения танцора, и в этом не было бы ничего удивительного – ведь кони так прекрасны, – если бы он не двигался так, словно постоянно слышал какую-то свою, лишь ему одному ведомую музыку. Поражаясь собственной уверенности, белый конь направлялся на юг, к видневшимся в конце длинной узкой улицы высоким деревьям занесенного снегом Бэттери.[6 - Бэттери — парк на юге Манхэттена. Название произошло от пушечной батареи, установленной англичанами для защиты береговой линии в 1693 г.] В районе парка причалы были расцвечены зеленоватыми, серебристыми и голубыми красками. Возле самого горизонта радужное сияние переходило в белое, раззолоченное первыми лучами солнца свечение окутанного дымкой города. Золотое сияние, многократно преломляясь и увлекаясь ввысь потоками теплого воздуха, постепенно разрасталось, обращаясь к небесам, которые могли бы вместить все города на свете. Конь перешел на шаг и наконец остановился, потрясенный открывшейся ему картиной. Из ноздрей его валил пар. Он стоял недвижно, словно статуя, обрамленное же синевой золото небес горело все ярче и ярче. Оно влекло его к себе.

Конь повернул к парку, но тут же обнаружил, что улица перекрыта массивными железными воротами, запертыми на замок. Он поспешил назад и, вернувшись к Бэттери по другой улочке, увидел, что она заканчивается точно такой же железной решеткой. Все окрестные улочки, выходившие к парку, заканчивались тяжелыми воротами. Пока он кружил по лабиринту улиц, золотое сияние стало занимать уже полнеба. Он чувствовал, что попасть в тот удивительный мир можно только через снежное поле Бэттери, хотя и не знал, каким образом он

может переправиться через реку, и потому проходил улицу за улицей, вглядываясь в сияющую золотом высь.

Ворота, которыми заканчивалась последняя улочка, были закрыты на обычную задвижку. Тяжело дыша, конь посмотрел за решетку. Нет, не попасть ему в Бэттери, не преодолеть ему лазурных вод, не взмыть в золотые небесные дали. Он уже собирался развернуться и, отыскав нужный мост, вернуться в Бруклин, как тут, в тишине, нарушаемой лишь его собственным дыханием, звук которого походил на шум прибоя, послышался топот множества ног.

Топот становился все явственнее, земля дрожала, словно под копытами коня. Но это был не конь, это были люди, которых он видел теперь очень ясно. Они бежали по парку, то и дело падая и странно подскакивая, – снег доходил им до колен. Они выбивались из сил, но двигались на удивление медленно. Когда наконец они достигли середины поляны, конь заметил, что один человек бежит впереди, а все прочие – их было не меньше дюжины – гонятся за ним. Преследователи то и дело размахивали руками и что-то выкрикивали. В отличие от них преследуемый бежал молча, когда же он падал, увязнув в сугробе или споткнувшись о скрытую под снегом низкую оградку, он вскидывал руки так, словно это были крылья.

Коню нравилось смотреть на него. Он хорошо двигался, хотя и не походил ни на коня, ни на танцора, внимающего какой-то особой, ему одному ведомой музыке. Расстояние между человеком и его преследователями постепенно сокращалось, хотя на тех были пальто и котелки, на нем же только легкая зимняя куртка и шарф. Он был обут в зимние ботинки, они же – в низкие туфли-лодочки, полные снега. Тем не менее они двигались ничуть не медленнее, а то и проворнее его, что объяснялось, скорее всего, их особой выучкой.

Один из преследователей остановился, широко расставил ноги и выстрелил в бегущего человека, держа пистолет обеими руками. Эхо выстрела, отраженное соседними зданиями, вспугнуло голубей, сидевших на заледеневших дорожках парка. Преследуемый обернулся и, резко изменив направление, бросился к улице, на которой застыл белый конь. Бежавшие следом также изменили направление и стали быстро нагонять его. Их разделяло не более двухсот футов, когда один из преследователей остановился и сделал еще один выстрел. Звук был столь громким, что конь непроизвольно вздрогнул и отскочил назад.

Человек был уже возле ворот. Конь спрятался за дровяным сараем. Он не хотел принимать участия в происходящем. Впрочем, будучи любопытным по природе, он уже в следующее мгновение выглянул за угол, желая узнать, чем же закончилась погоня. Резко ударив по щеколде, преследуемый приоткрыл ворота, проскользнул на другую сторону и тут же захлопнул их за собой, после чего снял с пояса длинный нож, заклинил им щеколду и ринулся в глубь квартала.

Убежать ему так и не удалось – уже в следующее мгновение он поскользнулся на льду и рухнул, сильно ударившись головой о мостовую. К этому времени его преследователи успели добежать до решетки. Конь с ужасом наблюдал за тем, как дюжина мужчин, подобно взводу идущих в атаку солдат, несется к воротам. Выглядели они так, как и подобает выглядеть преступникам: безжалостные, перекошенные лица, нахмуренные брови, маленькие, кукольные подбородки, носы и уши и не сообразные ни с чем огромные залысины (ни один ледник не рискует отступать так далеко даже в самую жаркую пору). Исходившая от них злоба напоминала холодные искры. Один из бандитов поднял было пистолет, но другой (судя по всему, главарь) тут же остановил его:

– Брось ты это дело. Мы его теперь и так возьмем. Ножиком оно вернее будет.

Они стали взбираться на ворота.

И тут человек, лежавший на мостовой, заметил выглядывавшего из-за сарая коня. Питер Лейк (именно так звали беглеца) громко сказал:

– Плохи твои дела, парень, если тебя и кони жалеют.

Он заставил себя подняться на ноги и обратился к коню.

Бандиты, не видевшие стоявшего за сараем животного, решили, что Питер Лейк либо сошел с ума, либо задумал какой-то хитроумный трюк.

– Конь! – воскликнул он.

Конь испуганно попятился назад.

– Конь! – прокричал Питер Лейк, разводя руки в стороны. – Выручи меня!

Один из бандитов тяжело спрыгнул на мостовую. Преследователи уже не спешили, поскольку загнанная, бессильная жертва находилась теперь лишь в нескольких футах от них, улица же была совершенно безлюдной.

Сердце Питера Лейка билось так сильно, что от его ударов сотрясалось все тело. Подобно двигателю, который пошел в разнос, он уже не мог управлять собой.

– Господи, – пробормотал он, чувствуя себя механической куклой, – святой Иосиф, Мария и младенец Иисус, пошлите мне на подмогу бронетранспортер!

Теперь все зависело только от коня.

Конь одним скачком перемахнул через заледеневшую лужу и склонил перед ним свою сильную белую шею. Широко раскинув руки, Питер Лейк обхватил конскую шею и, собравшись с силами, запрыгнул коню на спину. Затрещали выстрелы. Питер Лейк обернулся и, увидев застывших от изумления преследователей, засмеялся. Он смеялся так, словно в смех обр

тилось все его существо. Конь же тем временем рванул вперед, оставив позади стоявших возле железных ворот Перли Соумза и прочих гангстеров, входивших в банду Куцых Хвостов, что нещадно палили из своих пушек и сыпали проклятиями, – все, кроме самого Перли, который, покусывая нижнюю губу, уже обдумывал какой-то новый план.

Преследователи остались далеко позади, но конь продолжал нестись во весь опор. Теперь он скакал на север.

Пылающий паром

Сбежать от Куцых оказалось делом нетрудным, поскольку ни один из них (включая самого Перли, который, как и все остальные, получил воспитание в Файв-Пойнтс[7 - Файв-Пойнтс (Пять Углов) – пересечение Уорс-стрит, Бэкстер-стрит и Парк-стрит. В начале XX в. – «стандартные трущобы» многоквартирных домов с абсолютным рекордом эксплуатации жилого пространства. В 1973 г. на этом месте построено здание штаб-квартиры нью-йоркской полиции (архитекторы П. Сэмтон и Дж. Грузен).]) не умел ездить верхом. Они выросли на набережных, и потому в умении ходить на веслах им не было равных, а по суше они передвигались разве что пешком, в трамваях или в вагонах подземки. Преследовали же они Питера Лейка вот уже три года, день за днем, месяц за месяцем. Ему казалось, что они гонят его по узкому бесконечному туннелю, дыша в самый затылок.

Он чувствовал себя в безопасности только в Бейонн-Марш, у сборщиков моллюсков, на Манхэттене же он просто не мог не столкнуться с Куцыми. Питер Лейк не хотел покидать Манхэттен – он был грабителем и знал себе цену. Конечно, он мог перебраться, к примеру, в Бостон, но тот казался ему малоинтересным и слишком уж неудобным и тесным с профессиональной точки зрения, поскольку его появление вряд ли вызвало бы восторг у тамошних Певчих Обезьян, державших в своих руках весь город. Помимо прочего, он слышал о том, что по ночам в Бостоне стоит такая тьма, что то и дело натыкаешься на пасторов в черных рясах. Он решил не трогаться с места, надеясь на то, что Куцым когда-нибудь надоест эта бесконечная гонка. Впрочем, те явно не оправдывали его надежд, и единственным его прибежищем и по сей день оставалась загородная пустошь.

Они отыскивали его всюду. Как бы далеко он ни забирался, в любой момент его могла разбудить их тяжелая поступь. Скольких блюд он лишился, скольких женщин, скольких богатых домов! Порой преследователи возникали словно ниоткуда на расстоянии вытянутой руки. Этот мир был слишком тесен для него и Перли, ставки – слишком высокими.

Теперь же, когда он обзавелся конем, все должно было измениться. Почему он не подумал о коне раньше? Теперь от Перли Соумза его будут отделять уже не ярды, а мили. Летом он сможет переплывать на коне через реки, зимой – путешествовать по льду. Он сможет укрыться не только в Бруклине (на бесконечных улочках которого так легко заблудиться), но и на поросших соснами песчаных склонах Уотчунг, на бесконечных пляжах Монтоука[8 - Монтоук — самая дальняя от города северо-западная оконечность острова Лонг-Айленд.] или на Гудзонских высотах, куда не доберешься на подземке. Привыкшие к городской жизни Куцые, которым ничего не стоило убить человека, пойти на любую гнусность, боялись молний, грома, диких животных и ночного пения древесных лягушек.

Питер Лейк подстегнул коня, который и без того несся галопом, ибо был напуган, любил быструю езду и чувствовал приятное тепло, исходившее от солнца, поднявшегося над крышами домов. С прижатыми к голове ушами и развевающимся по ветру хвостом он походил сейчас на огромного белого кенгуру, несущегося немыслимыми скачками. Казалось, еще немного – и он взмоет в небо и полетит, уже не касаясь земли.

Ехать в Файв-Пойнтс не имело смысла. Хотя там у Питера Лейка было полно друзей и он мог скрыться в тысячах подвальчиков, где они танцевали и играли в карты, появление огромного белого жеребца не прошло бы незамеченным для тамошних стукачей, которые тут же сообщили бы о его появлении куда следует. Помимо прочего, Файв-Пойнтс находились слишком близко, у него же теперь появилась лошадка. Нет, ему определенно следовало предпринять более дальнее путешествие.

Они доехали по Бауэри до Вашингтон-сквер и пронеслись через арку[9 - Название Бауэри-стрит происходит от голландского слова, означающего «ферма»: улица была проложена вдоль дороги, которая вела к поместью губернатора Питера Стивесента (XVII в.). В конце XIX в. – улица музыкальных салонов и театров; со временем приобрела дурную славу улицы дешевых ресторанов и ночлежек. Вашингтон-сквер — городская площадь, бывший плац; первые дома появились вокруг площади в начале XIX в. Над площадью возвышается Триумфальная арка Джорджа Вашингтона, возведенная к столетнему юбилею вступления в должность первого президента США (архитектор Стэнфорд Уайт).] подобно цирковому животному, прыгающему через обруч. К этому времени на улицах появилось множество пешеходов, которые с изумлением взирали на белого коня и его седока, нарушающих разом все существующие правила дорожного движения. Полицейский, стоявший в закрытой будке на Мэдисон-сквер, заметил, ч

о на Пятой авеню[10 - Пятая авеню — центральная магистраль Манхэттена, идущая от арки Дж. Вашингтона на север острова. Символ успеха и процветания города.] происходит что-то неладное. Он тут же сообразил, что ему вряд ли удастся остановить нарушителей, и принялся лихорадочно перенаправлять транспортные потоки, пытаясь предотвратить столкновение могучего коня с хрупкими автомобилями. Поток машин, трамваев и конок, проплывавших мимо его убогого минарета, замер. Полицейский обернулся и увидел несущегося прямо на его будку огромного жеребца. Конь и всадник походили на внезапно оживший памятник, сметающий на своем пути все и вся. Полицейский дунул в свисток и отчаянно замахал одетыми в белые перчатки руками. Ничего подобного ему еще не приводилось видеть. Конь и всадник неслись на минарет со скоростью тридцать миль в час. Няньки испуганно перекрестились и крепко прижали к груди своих чад. Возницы изумленно привстали на козлах. Старухи в ужасе отвели глаза. Блюститель порядка застыл в своей золоченой будке.

Питер Лейк еще раз стегнул своего жеребца и, проносясь мимо недвижного офицера, сорвал с него фуражку и выкрикнул:

– Дай поносить!

Полицейский взвыл от злости и, выхватив из сумки блокнот, занес в него подробное описание конских ягодиц.

Тем временем Питер Лейк въехал в район злачных кварталов, который оказался запружен транспортом. Прямо перед ним ехала водовозка, а позади – сразу несколько подвод и экипажей. Возницы подняли крик, кони нетерпеливо заржали, беспризорники засыпали тех и других градом снежков. Пытавшийся лавировать между ними Питер Лейк обернулся и увидел около полудюжины голубых точек, несущихся к нему с восточной стороны. Они приближались, они оступались, они скользили по обледеневшим тротуарам, они были полицейскими. Конь не имел ни седла, ни стремени, и потому Питеру Лейку, решившему получше оглядеться, пришлось встать ему на спину. Он тут же понял, что они угодили в пробку. Питер Лейк поспешил развернуть коня на сто восемьдесят градусов, рассчитывая пробить брешь в полицейской фаланге. Однако жеребцу его идея явно не понравилась. Он дернулся и нервно затряс головой, отказываясь подчиняться своему седоку. Они не могли двинуться ни вперед, ни назад. Вниманием коня завладел стоявший возле мостовой шатер, который, несмотря на утренний час, был расцвечен огнями. «Турок Савл представляет: Карадельба, цыганка из Испании!»

Конь вошел под полотняный полог и остановился. Полупустой зрительный зал время от времени озарялся голубыми и зелеными вспышками, на ярко освещенных подмостках танцевала одетая в тончайшие белые и кремовые шелка Карадельба. Питер Лейк и его жеребец остановились в дальней части среднего прохода, рассчитывая остаться незамеченными, однако не прошло и минуты, как в фойе театра ввалились полицейские. Питер Лейк лягнул коня, и тот ринулся к оркестровой яме. Музыканты продолжали исполнять свои партии до тех пор, пока не увидели мчащегося прямо на них огромного белого жеребца, походившего на локомотив.

Конь несся уже во весь опор.

– Посмотрим, умеешь ли ты прыгать, – пробормотал Питер Лейк и зажмурился.

То, что уже в следующее мгновение проделал конь, нельзя было назвать обычным прыжком. К собственному удивлению (и разумеется, к крайнему изумлению своего седока), он неожиданно легко взмыл в воздух и почти беззвучно опустился на сцену рядом с цыганкой из Испании (таким образом, он прыгнул на восемь футов в высоту и на двадцать футов в длину). Несчастная Карадельба боялась пошелохнуться. Хрупкая и застенчивая, она казалась совсем еще ребенком, несмотря на толстый слой грима. Неожиданное и, вне всяких сомнений, недоброе появление коня и всадника потрясло ее до глубины души. На глаза ее сами собой навернулись слезы. Конь тоже чувствовал себя неуверенно. Горящие во тьме огни софитов, музыка, сладковатый запах грима Карадельбы и размеры синего бархатного занавеса привели его в состояние, близкое к трансу. Он важно выпятил грудь, силясь изобразить из себя жеребца на военном параде.

Питер Лейк не мог покинуть сцену, не утешив Карадельбу. Полицейские, борясь с возмущенными музыкантами, прокладывали путь через оркестровую яму. Зачарованный огнями рампы конь изумленно разглядывал театральную залу. Что касается Питера Лейка, то он и на сей раз сумел сохранить свое обычное самообладание. Он спешился и подошел к Карадельбе, держа в руках полицейскую фуражку. Стражи порядка тем временем уже начали взбираться на сцену по бархатистым канатам, свисавшим с авансцены. Питер Лейк обратился к танцовщице, выговаривая слова на ирландский манер:

– Дорогая госпожа Карадельба. Я хотел бы преподнести вам от своего лица и от лица всех жителей нашего замечательного города эту полицейскую фуражку. Я только что сорвал ее с головы бестолкового фараона, который несет свою нелегкую службу в маленькой будке на Мэдисон-сквер. Как видите, – он указал рукой на полицейских, которые, так и не сумев совладать с канатами, вновь направились к дальней стороне оркестровой ямы, – я дарю вам самую что ни

а есть настоящую полицейскую фуражку. Прощайте.

Она молча взяла протянутую ей синюю фуражку, надела ее себе на головку, от чего ее голые руки и плечики исполнились еще большей чувственности, и продолжила исполнение фанданго – на сей раз скорее ради собственного удовольствия. Питер Лейк отвел коня от слепящих огней рампы, запрыгнул ему на спину и через лабиринт перегородок и канатов вывел его из театра на зимнюю улицу, которая к этому времени почти опустела. Доехав до Пятой авеню, он пустил коня галопом, и тот послушно направился к городским окраинам.

В последнее время стражам порядка было явно не до него. Все их силы были брошены на борьбу с гангстерами, которые развоевались не на шутку. Куча трупов появлялась каждое утро и в Файв-Пойнтс, и на набережных, и в таких, казалось бы, неподходящих местах, как колокольни, пансионы для девочек и лавки по продаже пряностей. В данный момент грабители-одиночки полицию особенно не интересовали, однако Питер Лейк прекрасно понимал, что его скачки по фешенебельным центральным улицам вряд ли придутся по вкусу здешним обывателям (надо заметить, что он не понимал значения этого слова), которые вмиг натравят на него полицейских, пусть те, в свою очередь, возможно, и отпугнут от него Куцых. Впрочем, Куцые были известны еще и тем, что никогда не упускали своих жертв.

Он скакал по зимнему, занесенному снегом городу, обдумывая план дальнейших действий. Казалось бы, он может без труда раствориться в этом хитросплетении улиц, дорог и дворов. Однако Куцые знали все эти улицы и закоулки, а также все городские каналы и протоки как свои пять пальцев, и этим они походили на крыс, прекрасно осведомленных о том, что происходит в их подземных лабиринтах. Прятаться от них здесь не имело смысла, тем более что их действия всегда отличались необычайной быстротой и решительностью. Остановить их было невозможно, как невозможно остановить ход ненасытного времени, натиск прибывающей воды или бушующего пламени. Никто не мог скрыться от них даже на неделю. Он же был их главной целью в течение вот уже трех лет.

Теперь, когда за ним гнались разом и полиция, и Куцые Хвосты, ему следовало на время оставить Манхэттен. Если эти две силы столкнутся друг с другом лицом к лицу, он может рассчитывать на три-четыре относительно спокойных месяца. Но для этого ему придется на какое-то время исчезнуть. Он решил отправиться к сборщикам моллюсков, жившим в Бейонн-Марш, нисколько не сомневаясь в том, что они приютят не только его, но и скакуна, поскольку именно они некогда подобрали и воспитали его как волчонка. Куцые Хвосты никогда не появлялись возле Бейонн-Марш, прекрасно понимая, что это может стоить им жизни. Покорить этих суровых людей не мог никто, и объяснялось это не только тем, что они прекрасно дрались и умели прятаться, но и тем, что место их обитания было, в известном смысле, не совсем реальным. Любой человек, появлявшийся там без их разрешения, мог навсегда исчезнуть в густом тумане, клубившемся над зеркалом безмятежных вод. Власти Нью-Джерси однажды решили приобщить их к таким благам цивилизации, как суд и налоги. Все тридцать участников высадившейся на берег делегации, в которую входили судебные исполнители, полицейские и местные пинкертоны, навсегда исчезли в появившемся невесть откуда ослепительном белом облаке. Жившего в Принстоне заместителя губернатора штата зарезали во сне в его собственном особняке. Паром же, шедший на Уихокен, взлетел на воздух от страшного взрыва, звук которого было слышен на расстоянии в пятьдесят миль.

Питер Лейк знал, что сможет найти прибежище на болоте, однако расцвеченный огнями – пусть и смертельно опасный – Манхэттен будет по-прежнему влечь его к себе. Молчаливые и погруженные в себя обитатели залива жили возле самой кромки облачной стены, поднимавшейся до самых небес. Они со знанием дела вспарывали рыбам брюхо и гадали по их печени, бормоча на непонятном языке. Питеру Лейку, привыкшему к треньканью пианино и к обществу красивых женщин, жизнь на болоте представлялась унылой и скучной, и тем не менее он продолжал наведываться туда и поныне.

Наверное, ему придется провести на болоте неделю-другую. Он будет заниматься подледным ловом, укладываться спать еще до восхода луны, есть печеных устриц, плавать на лодке по свободным ото льда морским водам, обнимать женщин, а неуемное белое облако тем временем будет сотрясать тростниковые заросли и спрятавшиеся среди них крохотные хижины порывами ветра и заметать их снегом… Ему вспомнилась стройная темноволосая Анаринда, и он, решив не мешкать понапрасну, направил коня к северному парому.

– Вот те раз! – охнул Питер Лейк, стоило ему одолеть подъем перед доками, обращенными к южным скалам.

Над паромом, стоявшим посреди запруженной льдинами реки, поднимались клубы черного дыма. Паромы и без того горели достаточно часто, зимою же, когда им приходилось преодолевать сопротивление тяжелых льдин, их котлы взрывались едва ли не каждый день. Единственным спасением в этой ситуации могли бы стать мосты, но кто смог

ы перебросить мост через Гудзон?

День выдался ветреным и на удивление ясным. Он отчетливо видел на противоположной стороне реки отдельные деревья, небольшие белые домики, красноватые и багровые прожилки на бурых прибрежных скалах. Над рекой стоял треск теснивших друг друга льдин. Пожарные в черных комбинезонах со своих вельботов и буксиров заливали пламя ледяной водой, одновременно пытаясь спасти уцелевших пассажиров. Несмотря на утренний мороз, за происходящим с интересом наблюдали сотни зевак: девчушки с обручами и с коньками, водопроводчики и плотники, прислуга, докеры, извозчики, речники и железнодорожники. Здесь же крутились и лоточники, ожидавшие подхода толп новых зевак, охочих до каштанов и жареной кукурузы, горячих кренделей и шашлыков. Питер Лейк купил пакет каштанов у лукавого торговца, невозмутимо извлекавшего раскаленные каштаны из круглой жаровни, наполненной тлеющими угольями. Каштаны были слишком горячи, и он недолго думая сунул пакет с ними себе за пазуху. Пока он наблюдал за горящим паромом, ветер стал еще сильнее. Ивы, росшие на набережной, заволновались, стряхнув со своих ветвей сверкающий иней.

Один из зевак, похоже, интересовался не столько паромом, сколько Питером Лейком, который, впрочем, не придавал этому особого значения, поскольку человек тот был разносчиком телеграмм. Питер Лейк ненавидел разносчиков телеграмм. Разумеется, никто из людей не может угнаться за крылатым Меркурием, и это в первую очередь относится к разносчикам телеграмм. Полные, неуклюжие и страшно медлительные, они передвигаются со скоростью одна миля в час и в отличие от обычных людей не способны подниматься по ступенькам. Что ему мог сделать этот простофиля в мешковатой форме и в дурацкой шапочке с маленькой нашивкой, на которой можно было прочесть слова: «Курьер Билз»? Конечно же, уже в следующую минуту курьер Билз мог раствориться в толпе и оповестить Куцых о его местонахождении, но теперь, когда у Питера Лейка появился свой конь, он мог не бояться этого.

Пожарники все еще пытались причалить к горящему парому, хотя к этому времени им удалось спасти всех оставшихся в живых пассажиров. Зачем же они раз за разом натягивали свои канаты, которые им тут же приходилось тушить водой? Питер Лейк знал ответ на этот вопрос. Бушующее пламя придавало им сил. Чем ближе они к нему подбирались, тем сильнее они становились. Пламя дарило пожарным то, чего были лишены все прочие люди.

Питер Лейк зааплодировал вместе со всеми, увидев, что пожарным наконец-таки удалось перелезть через горящие канаты и взобраться на борт парома. Примерно через полчаса, к тому времени, когда он доел каштаны, которыми делился со своим жеребцом, тонущий паром дал заметный крен и к нему тут же поспешил один из буксиров, чтобы снять с судна смертельно усталых пожарных.

И тут Питер Лейк увидел боковым зрением (которое у всех воров необычайно развито), что на улицу вырулили два автомобиля. Они шли один за другим на полной скорости и были битком набиты Куцыми Хвостами. В тот момент, когда Питер Лейк запрыгнул на спину своего коня, он успел заметить давешнего курьера Билза, подскакивавшего (точнее сказать, медленно покачивающегося) от возбуждения. Куцые, судя по всему, посулили ему шикарный обед или билет в мюзик-холл.

Питер Лейк поскакал на юг, к району фабрик, молочных заводов, пивоварен и сортировочных станций, пытаясь затеряться среди бочек, рельсов, огромных штабелей бревен, газовых заводов, сыромятен, канатных фабрик, жилых домов, варьете и высоких серых громад железных мостов.

Куцые Хвосты все еще надеялись настигнуть беглецов. Конь уже не скакал. Он летел.

Перли Соумз

Во всем мире существовала одна-единственная фотография Перли Соумза, и на ней его окружали сразу пятеро полицейских: двое держали его за ноги, двое – за руки и один – за голову. Сам он при этом был крепко-накрепко привязан ремнями к стулу. Перли жмурился и, насколько позволяла судить эта черно-белая фотография, орал во всю глотку. Могучий офицер, стоявший рядом с ним, с опаской – словно в руках его находилась разъяренная кобра – держал преступника за волосы и за бороду, пытаясь повернуть его лицом к камере. За миг до того, как сработала вспышка, висевшая на стене вешалка сорвалась с гвоздя и застыла на снимке огромной черной часовой стрелкой. Перли Соумз страсть как не любил фотографироваться.

Его острые глаза походили на бесцветные алмазы. Несмотря на их мертвенную бледность, от их взгляда впору было ослепнуть. Знающие люди говорили: «У Перли не глаза, а лампы накаливания». Страшный шрам, на который невозможно было смотреть без содрогания, шел от угла рта до самого уха. Перли наградил этим шрамом его собственный отец, пытавшийся перерезать глотку своему четырехлетнему ребенку.

Конечно, быть преступником очень плохо. Эта истина, не требующая доказательств, известна решительно всем. Преступники губят наш мир. С другой стороны, они приводят его в движение. Не будь в Нью-Йорке всех этих мошенников, разве смог бы город исполниться такой славы? Иные л

ди не без оснований считают, что преступники являются обязательным компонентом сбалансированного общества: они питаются его нечистотами и, соответственно, не позволяют ему разложиться вконец. Преступники – сахар и дрожжи города, молнии, сверкающие в его душной ночной мгле. Таким был и Перли.

Перли никогда не питал особых иллюзий относительно себя и своих занятий, но меняться он не хотел. Перестань он быть самим собой – и жизнь города, возможно, лишилась бы своей стабильности (разумеется, сам он никогда не задумывался об этом). В этом городе он, в известном смысле, играл роль уравновешивающей, сдерживающей и направляющей силы и обладал одной очень странной особенностью: люто ненавидел младенцев. Они кричали словно котята, разевая свои огромные рты, и при этом были совершенно беспомощными. Его страшно раздражали их требовательность и невинность. Он хотел поставить их на место. Ему хотелось вступить с ними в спор, пусть они и не смогли бы сказать ему в ответ ни слова. Он ненавидел и маленьких детей, еще не достигших возраста, в котором они могли бы стать ворами. Малые дети способны пробраться через любую решетку, но разве они могут извлечь из-за нее что-нибудь стоящее? Когда же они начинают хоть что-то соображать, они уже не могут пролезть между прутьями. Такой вот трагический парадокс. Что касается Перли, то он ненавидел не только детей, он ненавидел любое проявление беззащитности. Вид калек вызывал у него ярость. Он жаждал расправиться с ними, стереть их в порошок, погнуть колеса их колясок. Он был сумасшедшим бомбистом, лунатиком, профессиональным гангстером, демоном, уличным королем.

Перли Соумз, как и все воры на свете, любил золото и серебро, но совсем не потому, что они делали своего обладателя богатым. Он любил эти металлы за их блеск и чистоту. Странный, уродливый и ущербный, он утешал себя созерцанием чистых красок. Ему нравились яркие краски, хотя он и не относил себя к числу любителей живописи. Тех, как правило, интересуют совсем не краски. Конечно же, они могут владеть чувством цвета, но чувство цвета никогда не владеет ими. Пресыщенные, они похожи на гурманов, которые садятся за стол только после того, как им подадут горы различных яств. Они не способны отличить красоту от знания, а страсть от опыта. Перли же был не таков. Его одержимость цветом походила на инфекцию или на странную религию, изнурявшую своего не менее странного адепта. Прекрасный и нестойкий (как и все в Нью-Йорке) цвет облачных полей, подсвеченных закатным солнцем, вызывал у него оторопь. Он мог остолбенеть посреди улицы, не обращая внимания на крики и сигналы клаксонов. Если в этот момент Перли находился в своей лодке, он отдавал ее во власть ветра и волн. Маляры застывали в ужасе, когда Перли устремлял взор своих электрических глаз на свежевыкрашенную стену. Они смертельно боялись Перли (всем малярам была прекрасно известна его репутация), тем более что его обычно сопровождала вся его шайка. Сунув руки в карманы, бандиты терпеливо ждали, когда же Перли наконец удовлетворит свою страсть, которую он называл тягой к цвету. Жаловаться на Перли они не могли, и потому парочка бандитов всегда задерживалась на месте, с тем чтобы поучить маляров уму-разуму.

Как-то раз Перли в сопровождении шестидесяти Куцых отправился на какую-то серьезную разборку. Банда походила на войско флорентийцев. На сей раз они имели при себе не только обычное вооружение (которое ни один уважающий себя бандит не выставляет напоказ), но также винтовки, гранаты и даже сабли. Нетрудно представить, какое возбуждение они при этом испытывали. Сердцам их было тесно в грудных клетках, из глаз сыпались молнии. Они не прошли и полпути, как Перли заприметил двух маляров, красивших двери салуна. Армада тут же остановилась. К ужасу маляров, Перли направился прямиком к свежевыкрашенным дверям и, остановившись перед ними, погрузился в созерцание их чудной зелени. Потрясенный увиденным, он сделал шаг назад.

– Нанесите еще один слой. Мне хочется увидеть свежую краску… Какое чудо!

Маляры вновь заработали кистями (к несказанной радости владельца салуна). Не веря собственному счастью, Перли пробормотал:

– Поразительно. Как свежа эта зелень! Есть еще на свете уголки, куда овцам не добраться. Давайте-давайте, ребята. Через день-другой я загляну сюда еще разок.

Перли, вдохновленный увиденным, сражался в этот день как лев.

Тяга к цвету порой вынуждала его красть картины. Вначале он ходил по галереям самостоятельно, затем стал посылать туда своих людей, которые не видели там ровным счетом ничего, кроме рам и холстов. В конце концов Перли решил ограничиться самыми известными галереями и частными собраниями Пятой авеню. О хранившихся здесь картинах, которые привлекали внимание газетчиков и стоили десятки тысяч долларов, критики почему-то не осмеливались сказать ни одного дурного слова. Подобные картины привозились сюда из Европы на лайнерах. Они висели в особых каютах, охранявшихся как минимум тремя пинкертонами. Перли же регулярно читал газеты и выписывал аукц

онные каталоги.

Однажды ночью его лучшие грабители, которых он отправил к Недлеру, вернулись оттуда с пятью свернутыми холстами. Перли решил не дожидаться утра. Он приказал развернуть холсты, предварительно развесив зеркала и две дюжины фонарей «летучая мышь» по стенам огромного чердака, являвшегося в ту пору штаб-квартирой Куцых Хвостов, которые, подобно испанским герильяс, то и дело меняли свое местонахождение. Холсты, развешанные на специальных стойках, были задернуты бархатным занавесом, освещенным ярким светом ламп. Перли в предвкушении божественного пиршества отступил назад и кивком головы приказал своим людям откинуть занавес.

– Что?! – завопил он при виде картин, машинально схватив рукоятку пистолета. – Вы украли не те картины!

Несчастные бандиты принялись торопливо перелистывать каталоги и сравнивать названия, взятые Перли в красный кружок, с названиями, значившимися на табличках, предусмотрительно прихваченных ими вместе с холстами. Названия совпадали.

– Ничего не понимаю, – вздохнул Перли, недоуменно разглядывая знаменитые полотна. – Какая-то мазня. Ни света тебе, ни цвета. И вообще, кто пишет картины черными и коричневыми красками?

– Ох, Перли, чего не знаю, того не знаю, – отозвался Блэки Уомбл, которому Перли привык доверять.

– Какой в этом смысл? В чем тут дело? Ведь богатые люди готовы выложить за них любые деньги, а уж они-то денег на ветер бросать не будут, верно?

– Ну что тебе сказать, Перли… – испуганно пробормотал Блэки Уомбл.

– Заткнись, ничтожество! Отнесите их на место! Они мне не нужны, слышите? Вставьте их в те же рамы!

– Пусть их вставляет кто-нибудь другой! – запротестовали грабители. – Мы их ножами оттуда резали. Вот-вот светать начнет, мы туда до рассвета просто не поспеем!

– Значит, вы отнесете их завтра! Мне этот хлам не нужен!

На следующий день, когда Недлер обнаружил пропажу картин, общая стоимость которых составляла полмиллиона долларов, в городе поднялась страшная шумиха. Еще большей сенсацией стало таинственное возвращение картин. В передовицах всех газет был полностью приведен текст записки, приколотой к одной из рам.

«Мне не нужны эти картины. На мой взгляд, это просто мазня. Во всяком случае, лично мне их цвет не нравится. Отправьтесь в любой американский город осенью или зимой, когда краски особенно ярки и текучи, и посмотрите на него, скажем, с вершины холма или с лодки. То, что откроется вам, будет куда лучше всей этой жалкой чечевичной похлебки, которую можно полюбить, только привыкнув к ней. Я всего лишь грабитель, но у меня есть чувство цвета, и я способен отличить цвет от грязи. Господин Недлер, впредь вы можете не беспокоиться о судьбе своих картин. Они мне не нравятся.

Искренне ваш П. Соумз».

Для того чтобы успокоить Перли и утолить его тягу к цвету, Куцые стали подносить ему изумруды и всевозможные золотые и серебряные вещицы. Пока тепло золота и блеск серебра высокой пробы не отогрели ему сердце, Перли хранил молчание. Время от времени бандиты приносили Перли работы американских художников, или малоизвестных миниатюристов эпохи Ренессанса, или непризнанных талантливых экспериментаторов, или старинных мастеров. Они доставляли ему несказанную радость, где бы он при этом ни находился: под мостом, в пивной или среди чанов реквизированной им пивоварни. Однако сколь бы замечательными ни были все эти виды и сцены, оттенки и сочетания цветов, они не могли удовлетворить его. На деле он хотел жить только в том играющем золотом мире, о котором все это время мечтал.

– Я хочу жить в комнате, – как-то раз сказал он, – где все стены, пол и потолок выложены чистым золотом.

Его слова поразили даже видавших виды Куцых. В каком-то смысле им принадлежал весь этот город, но они никогда не мнили себя владыками инков, не строили воздушных замков и даже не имели постоянного места жительства.

Блэки Уомбл рискнул возразить своему шефу:

– Перли, таких комнат нет даже у самых богатых банкиров. Представьте, сколько вам для этого понадобится золота. Ворам работы будет на сто лет вперед.

– Ты не прав, – покачал головой Перли. – Мы справимся с этой работой за день.

– За день?

– И еще. С чего ты взял, что золотых комнат не существует? В этом городе, что тянется ввысь и уходит в земные глуби, тысячи улиц и миллионы комнат. Золотых комнат здесь может быть больше, чем звезд на небе.

– Как это так?

– Ты когда-нибудь слышал о Сардониковой улице, Алмазном проезде,[11 - Алмазный проезд — Diamond Row – отрезок 47-й улицы длиной 250 м, за пересечением с Шестой авеню; центр алмазной торговли. Здесь совершается 80 % всех торговых операций, связанных с алмазами, на территории США.] о Девятой или Двадцатой авеню?

– Здесь, в Нью-Йорке?

– Разумеется. Сотни, тысячи миль улиц, петляющих, сплетающихся и порождающих друг друга, одна лучше другой…

– Вы, верно, говорите о Бруклине? Я, признаться, его совсем не знаю. Его никто не знает. Сколько человек отправилось туда и не вернулось. Там есть такие улицы, о которых никто нико

да не слышал, например бульвар Фанью-Огстайн-Крипт.

– Это что-то еврейское. Я говорю не только о Бруклине, я говорю и о Манхэттене. Они ведь то и дело пересекаются, ты понимаешь?

Глаза Перли засветились электрическим светом. Блэки Уомбл далеко не всегда понимал Перли (особенно в тех случаях, когда тот в полночный час посылал его за очередной банкой краски), но он знал, что Перли ничего не говорит просто так, сколь бы безумными ни казались его речи.

– Девятые и Двадцатые авеню сплетаются друг с другом, словно змеи, и уходят на тысячи миль…

– Скажите мне, Перли, в каком направлении они идут?

– Туда! Вверх! – воскликнул в ответ Перли, указывая на темный потолок.

Блэки Уомбл задрал голову и, к своему изумлению, увидел над собой какие-то серые спирали, озарявшиеся голубыми вспышками. Ему вдруг показалось, что он стоит возле самого края уходящей ввысь бездонной бездны. И тут земля утратила свою власть над его телом и он полетел вдоль этих необычных улиц… Вернувшись, он поймал на себе испытующий взгляд Перли, тот был спокоен и невозмутим, словно приемщик посуды после рождественских праздников.

– Ну хорошо. Положим, Сардониковая, Девятая и Двадцатая авеню…

– И Алмазный проезд.

– И Алмазный проезд действительно существует. Но откуда мы возьмем столько золота? Вы только поймите меня правильно. Я вовсе не против вашей идеи, но я не понимаю, как мы сможем ее осуществить.

– Мы должны ограбить транспорт с золотом, который пройдет проливом.

Блэки Уомбл замер от изумления. Куцые Хвосты были самой лучшей, самой сильной и самой дерзкой бандой в городе. Однако им еще не разу не приводилось грабить крупные банки (тот временный филиал, сейфы которого они вскрыли едва ли не консервными ножами, Блэки не считал). Об ограблении же транспортных кораблей, перевозивших золото, не могло идти и речи. Во-первых, никто толком не знал, когда и куда они приходят, поскольку их курс определялся при помощи генераторов случайных чисел (проволочных клеток, внутри которых находились игральные кости с нанесенными на них долготами и широтами). Эти корабли выделывали немыслимые зигзаги. К примеру, на пути из Перу в Нью-Йорк такой транспорт мог раз шесть проходить в виду Иокогамы, сигналя голубыми ракетами, но в порт так и не зайти. Никто не знал наперед, когда и куда приплывет этот корабль, избегавший обычных морских путей. На деле большинство обитателей Нью-Йорка даже не догадывались о существовании подобных судов. Пекари занимались своими кренделями, механики перебирали промасленные двигатели, пахнущие кремнем и сталью, банковские клерки обслуживали клиентов, незаметно отщипывая крохи от их состояний, даже и не подозревая о том, что их окружают богатства великих царств, наводняющие нижний Манхэттен подобно приливу, заливающему тростниковые заросли.

Из многих миллионов жителей этой страны не больше десяти тысяч видели, как золотой транспорт заходит в гавань или на полчасика причаливает к укрепленному пирсу для разгрузки. О том, что этот транспорт перевозит золото, знали, пожалуй, не больше тысячи, причем человек девятьсот из них в силу своей порядочности никогда и не помышляли об ограблении. Половину оставшейся сотни составляли законченные неудачники; два десятка уже нашли применение своим талантам (в опере, в издательском деле и в вооруженных силах); другим двум десяткам недоставало не столько криминальных, сколько организационных талантов, а также последователей; пятеро вынашивали смехотворные схемы; четверо, в силу фатального стечения обстоятельств или внезапного расстройства желудка, в последний момент принимали решение оставить эту затею, которая и без того представлялась им весьма сомнительной. Единственным оставшимся человеком, разумеется, являлся не кто иной, как сам Перли Соумз, но даже и ему эта задача, возможно, была не по зубам, поскольку золотые транспорты считались самыми быстрыми и самыми маневренными судами на свете. Помимо прочего, они имели приличествующие их статусу вооружение и броню. Люки огромных камер, находившихся в их потаенных глубинах, открывались только после того, как транспорт причаливал к одному из укрепленных доков. Специальные устройства приводили в движение цилиндрические стержни из особо прочной легированной стали, надежно защищавшие люки (замки этих люков были оснащены часовым механизмом), за которыми находились десять камер с сейфами, способными выдержать взрыв любой мощности. Там-то и хранилось золото. Разумеется, во время разгрузки корабль находился под охраной отборных армейских подразделений.

Хотя Блэки Уомбл относился к числу представителей белой расы, душа у него была чернее кобальта, и в отличие от прочих Куцых он носил блестящий кожаный пиджак черного цвета. Его волосы сплетались над ушами в крутые пряди, напоминавшие своими извивами Сардониковую улицу. Зубы же его – остроконечные, словно иглы, зазубренные, словно ножи для резки хлеба, кривые, как ятаганы, острые и крепкие, как штыки, – отлично сочетались с глазами Перли. Впрочем, обычно он скрывал их под своей мягк

й и милой улыбкой, завораживавшей даже маленьких детей. Несмотря на свои зубы, Блэки был, что называется, недурным человеком. Также как и все Куцые Хвосты, он знал о всепоглощающей, крепнущей день ото дня страсти Перли к цвету, которая в любой момент могла обратить его в подлинного безумца. Блэки решил, что этот момент настал.

– Перли, мне страшно за вас, – сказал он прямо. Перли захохотал.

– Ты полагаешь, что я перегнул палку?

– Я никому ничего не скажу, можете не волноваться…

– Все уже решено. Я сам скажу им об этом на общем собрании.

Обычно подобные собрания проходили либо глубоко под землей, либо высоко над нею, поскольку тайные беседы воров не могли проводиться в более спокойной обстановке, обеспечиваемой залами для отдыха и скверами, где они наверняка носили бы менее болезненный и более открытый и демократичный характер. Местом их проведения становились мрачные кладбищенские подземелья и верхушки самых высоких башен, где Перли мог в спокойной обстановке обдумать все детали будущей операции и немного встряхнуть Куцых. Им уже доводилось карабкаться по волнорезам Бруклинского моста, мокнуть в полупустых цистернах, цепляться за перекладины короны, венчающей статую Свободы, таиться в подвале притона на Дойер-стрит, в котором собирались курильщики опиума, или сидеть над тонущим в непроглядной тьме водопадом, вырывающимся из трубы центрального канализационного коллектора, подобно туристам, решившим устроить ночной пикник возле Ниагары.

– Передай всем, – приказал Перли Блэки Уомблу, – собираемся в полночь, в будущий вторник, на мемориальном кладбище.

Блэки Уомбл охнул и выпучил глаза. Он еще мог понять Перли, когда тот устраивал собрания на покачивавшейся при каждом сильном порыве ветра верхушке самой высокой в городе башни или на стропилах, поддерживавших своды главного полицейского управления. Но разве можно было сравнить их с мемориальным кладбищем! Изо рта его сами собой вырвались слова протеста.

– Заткнись, Блэки. Делай, как тебе сказано.

– Но позвольте…

Перли Соумз посмотрел Блэки в глаза. Блэки показалось, что он смотрит через глазок на бессемеровскую топку. Скажи он еще хоть слово, и из этих раскаленных глаз вырвутся потоки оранжевого пламени, которые в один миг испепелят весь этот мир.

Блэки потупил глаза и смиренно спросил, в каком составе будет проводиться это собрание.

Поостыв, Перли ответил:

– В полном составе. В нем будет участвовать вся наша сотня.

Преданный Блэки Уомбл сжался от ужаса.

Право быть похороненным на мемориальном кладбище считалось своеобразным выражением особого почтения к умершему. Перли решил, что мертвые Куцые Хвосты заслужили право находиться если не в самом аду, то в его непосредственном преддверии и что их похороны должны быть сопряжены с максимальным писком для жизни и здоровья участвующих в них лиц (тем самым они и выражали свое особое почтение к умершему). Тела всех Куцых Хвостов, погибших при исполнении своих обязанностей, переносились в особые склепы, находившиеся на дне гарлемского сифона.

Для того чтобы напитать Манхэттен водами Кротона, город выстроил монументальный сифон. По обоим берегам реки Гарлем[12 - Гарлем — река, ограничивающая остров Манхэттен с севера. Поселок Новый Гарлем основан голландскими переселенцами в 1658 г.] были вырыты шахты, спускавшиеся вниз на тысячу футов к пробитому в толще земли напорному туннелю длиною в четверть мили. В средней части этого туннеля находился отстойник, глубина которого составляла ровно двадцать пять футов. Однажды летом, когда сифон из-за страшной засухи оставался сухим с июля по сентябрь, Куцые Хвосты разместили на его дне сто водонепроницаемых склепов. Сначала вы должны были в течение десяти минут спускаться вниз на крошечной платформе, держа при этом руки по швам, так чтобы не задеть локтями за стены узенькой шахты, затем протискиваться 650 футов по скользкому илистому туннелю, который был столь узок, что ползущий по нему человек казался себе чем-то вроде ядра, заталкиваемого шомполом в пушечное жерло, после чего вы оказывались в отстойнике и под дружный визг разбегающихся крыс зажигали свечу, памятуя о том, что вас отделяет от свежего воздуха четверть мили и час пути, а над головой у вас шестьсот футов горной породы и сто футов грязи, бута и нечистот. Два круглых отверстия отстойника имели точно такой же диаметр, что и туннель, который был заметно уже обычного смотрового колодца. Кессонщики согласились заняться строительством склепов единственно потому, что в противном случае Перли угрожал расправиться с их семьями. Они на удивление быстро справились со своей работой, поскольку работать на дне сифона им было страшно даже в засуху.

Вода из водохранилища Джером-Парк могла хлынуть по этим трубам в любой момент, что существенно осложняло ситуацию для той пары Куцых, которой выпадала честь схоронить останки своего боевого товарища. Спустив его останки вниз, они торопливо замуровывали их в склепе, с опаской прислушиваясь к шуму воды, и спешили поскорее выбраться из порос

его зеленым илом скользкого туннеля.

Когда Э. Э. Генри (который в течение какого-то времени работал в паре с Питером Лейком) попал под поезд при неудачной попытке ограбления, Ромео Тэн и Бэт Чарни вызвались схоронить то, что от него осталось, в подземном склепе. Ох и смелые же это были ребята, ведь Генри покинул этот мир в ясный как стеклышко октябрьский день, перед которым дождь шел стеной две недели кряду. Вода, словно серебристая парча, выходящая бесконечной лентой из-под ткацкого станка, то и дело подтапливала плотину, и потому по напорному туннелю постоянно сбрасывались ледяные воды переполненного Джером-Парка.

Они пробирались по туннелям в полуночный час, сжимая в зубах веревки, к которым были привязаны мешки с останками Э. Э. Генри. Дно горизонтального туннеля оказалось залитым ледяной водой. В воздухе пахло кислородом, и это значило, что вода появилась здесь совсем недавно. Если бы в этот момент открылись шлюзы Джером-Парка, Ромео Тэна и Бэта Чарни ждала бы неминуемая и страшная смерть, ибо развернуться в этом туннеле было решительно невозможно. Они то и дело останавливались и с опаской прислушивались. В туннеле царила полнейшая тишина. В конце концов Ромео и Бэт добрались до отстойника. Вода здесь доходила им до пояса. Они зажгли свечу, открыли крышку склепа, опустили в него мешки с останками Э. Э. Генри, закрыли крышку, произнесли молитву, состоявшую всего из двух слов, бросили молоток и ломик и тут же поспешили назад. Когда Ромео Тэн поставил ногу на сцепленные руки Бэта Чарни, для того чтобы забраться в туннель, он вдруг услышал странные звуки. Они походили на рев ветра, бушующего в горных высях, или на клокотание гейзера за миг до его извержения. И это значило, что шлюзы Джером-Парка открылись вновь.

– Вода! – крикнул Ромео Бэту Чарни.

Они ползли по туннелю с неимоверной быстротой и вскоре обломали ногти, отчаянно цепляясь за поросшие илом стены туннеля, отчего их руки стали походить на лапы тритона. Но было уже слишком поздно. Они услышали рев хлынувшей в отстойник воды и почувствовали движение воздуха. Поток настиг их уже в следующее мгновение. Пенистая и темная ледяная масса ударила Бэту Чарни по ступням так, что он непроизвольно свернулся калачиком, выбив коленями свои вставные зубы. В этом положении он и простился с жизнью, спасши тем самым от неминуемой гибели Ромео Тэна, поскольку тело Чарни стало чем-то вроде пробки, которую гнал перед собой водяной столб. Лежавший на спине Ромео Тэн с безумной скоростью скользил по илистому дну туннеля. Подъем по вертикальной шахте был не менее стремительным. От резкого перепада давления лицо Ромео Тэна стало походить на собачью морду. Он было задумался над тем, что же станется с ним после того, как вода достигнет верхнего уровня, однако уже в следующее мгновение поток воды выбросил их из шахты (которую они предусмотрительно оставили открытой) подобно пушечным ядрам или, вернее, ружейной пуле, подталкиваемой круглым пыжом. Ромео Тэн пробил головой крышу распределительной станции и неожиданно увидел перед собой усыпанное звездами небо и слепящий диск луны. Этой ясной осенней ночью лежавший под ним город влек его к себе как никогда. Он ясно видел освещенные окна зданий, дым, поднимающийся над трубами, и огни улиц, за которыми темнел парк. Воды Гарлема были залиты светом луны. Ромео приготовился к тому, что в следующую минуту он окажется в открытом космосе. Впрочем, он поднялся над Моррис-Хайтс всего на двести футов, после чего камнем рухнул на яблоню, стряхнув с нее разом все яблоки (исчислявшиеся несколькими сотнями). Ромео Тэн недвижно сидел на дереве, тупо наблюдая за тем, как яблоки скатываются по склону в направлении фермерского домика. Он провел на дереве всю эту ночь, пытаясь осмыслить происшедшее и понять, могло ли произойти нечто подобное с другими людьми или же случилось уникальное событие.

Теперь же Перли Соумз хотел собрать внизу всю свою сотню и целый час обсуждать с нею детали нового плана. По мере того как весть эта распространялась по городу, Куцые, один за другим, чувствовали, что сердце их уходит в пятки. Их тревога оказалась заразительной. Вскоре занервничал уже весь Манхэттен. Подавленное настроение царило даже в мюзик-холлах. Тем не менее к девяти часам вторника вся сотня Куцых молодцов уже находилась в яблоневом саду, разбитом у входа в сифон, готовясь к спуску. Пытаясь скрыть свою нервозность, они то и дело шутили и вели оживленные беседы, темами которых становились ограбления и кражи, а также условия содержания в различных тюрьмах. Ромео Тэну, превратившемуся в ту памятную ночь в инвалида, было дозволено спуститься в отстойник последним и выйти из него первым. Перли же, как и обычно, должен был войти в него первым, а выйти последним. Ровно через три часа все Куцые уже находились в подземном отстойнике.

Они, затаив дыхание, стояли между склепами, ловя каждый звук, Перли же расхаживал перед ними взад-вперед в мерцающем свете дюжины свечей. Все грабители носили черные маски (некоторые из них надели их еще в туннеле)

– подвижные элегантные жулики, карманники, «боевики» (главные участники гангстерских войн, не умевшие, однако, забираться ни в чужие карманы, ни в чужие квартиры и потому не пользовавшиеся особым уважением) и даже сам главарь, не терпевший в таких делах ни малейшей фальши. Ромео Тэн стоял, держась рукой за край трубы и вслушиваясь в доносившийся из нее еле различимый белый шум. Перли неожиданно замер на месте и обвел взглядом своих людей, которые все это время стояли совершенно недвижно.

– Вы ничего не слышите? – спросил Перли, склонив голову набок. При этих словах лица всех Куцых побледнели так, словно на них набросили белую вуаль. – На то, чтобы забраться сюда, у нас ушло три часа, еще три часа уйдет на то, чтобы выбраться наружу… Что это за звук? – Все как один вздрогнули. – Наверное, мне показалось… Водицы-то испробовать никто из вас не желает?

Куцые застонали.

– Я хочу кое-что предложить вам, – продолжил Перли.

Договорить ему не дали. Грабитель в маске поднял с пола вставные зубы и дрожащим голосом пробормотал:

– Смотрите, что я нашел!

Куцые тут же вспомнили о том, как Бэт Чарни стыдился своих вставных зубов, которые он именовал не иначе как «кастаньетами». Все, что осталось от Бэта, умещалось теперь на ладони.

– Джентльмены, если вы будете занимать себя такими пустяками, как зубные протезы, мы можем остаться в этом подземном водозаборнике на веки вечные и в течение ближайших двадцати лет придавать городской воде неповторимый аромат. – Щека Перли стала подергиваться, что могло служить лишним доказательством его крайнего раздражения. – Представьте себе на миг, что вы находитесь не в этом сыром, поросшем мхом могильнике, а в зале, облицованной золотыми кирпичами, на каждом из которых находится изображение орла, короны или лилии. От их блеска воздух становится мягким и желтым, будто масло, вы вдыхаете в себя уже не эту грубую, темную сырость, а искорки золотого света, которым полнится вся зала. Этот свет будет походить на то сияние, которым, как говорят, порой озаряются облака над заливом, отчего весь мир становится золотым… – Он перевел дух. – Мой план таков: мы построим на возвышенном месте золотую залу и выставим дозорных, которые будут наблюдать за облаками. Как только они засияют золотым светом, мы распахнем ее двери. Зала наполнится золотым светом, и тогда мы запрем ее. Золотое сияние станет нашим. – Воры разинули рты от изумления. – Вы сможете прийти туда, вы сможете купаться в этом свете, вы сможете дышать им и касаться руками гладких золотых стен. Даже в кромешном мраке ночи залу будет наполнять золотистый свет. Она будет принадлежать только нам. – Зачарованный этой картиной, Перли уставился в потолок. – В самом центре залы я поставлю самую обычную кровать и упокоюсь на ней в этом тепле и золоте на веки вечные…

На миг забыв о том, где они находятся, Куцые принялись засыпать Перли вопросами. Когда же он раскрыл перед ними свои намерения, циники решили, что он окончательно свихнулся. Ограбить золотой транспорт невозможно. В ответ на их сомнения Перли представил свой план. В Сэнди-Хуке[13 - Сэнди-Хук и Кэрлер-Хук — мысы, расположенные на границе эстуария реки Гудзон, при выходе в Атлантический океан.] появится наблюдатель, что будет день и ночь следить за морем с башни, которую они построят с мнимыми благотворительными целями. Другой наблюдатель с верхушки одной из опор Бруклинского моста будет постоянно следить за Сэнди-Хуком. Куцым придется на две трети сократить количество дел, поскольку половина из них образует особый отряд, готовый в любую минуту с оружием в руках занять места в самых быстрых парусных лодках в городе (таких лодок у них было десять). Как только наблюдатель в Сэнди-Хуке заметит транспорт, он выпустит сигнальную ракету. Заметив эту ракету, человек, находящийся на Бруклинском мосту, свяжется по особой телефонной линии с Куцыми, лодки которых будут все это время стоять в доках Керлер-Хука. Куцые тут же выведут свои лодки в гавань. Они заранее выставят там два бакена и будут плавать от одного к другому в направлении, перпендикулярном фарватеру, которым транспорт и будет следовать к укрепленному пирсу. Транспорт неизбежно столкнется с этой фальшивой регатой, причем Куцые все как один будут одеты в женские платья. Рулевым нужно будет вести лодки с ювелирной точностью, прочим же следует запастись терпением, поскольку носить женские платья и сидеть в доках им, возможно, придется не один месяц, однако дело, вне всяких сомнений, будет стоить того, поскольку ни один капитан не даст утонуть пятидесяти любительницам парусного спорта в водах нью-йоркской гавани и конечно же возьмет их на борт, после чего они извлекут из-под своих платьев весь свой знаменитый арсенал и без труда захватят корабль.

– Ну и что из того? – спросил один из грабителей. – Нас тут же захватят корабли сопровождения. С военными шутки плохи.

– Ни один корабль сопровождения не может сравниться с транспортом своей скоростью и вооружением, – ответил Перли.

– Это еще не все, Перли. Без специаль

ых приспособлений мы все равно не сможем достать золото. Для этого нам пришлось бы работать в сухом доке.

– Мы построим свой собственный сухой док.

– Это глупо! – завопил один из воров. – Как мы будем строить этот самый док? Если у нас и хватит на это сил, нас тут же засекут! Как только корабль войдет в док, нам придет конец!

– На что только годны эти крикуны, – презрительно усмехнулся Перли. – Мы приступим к строительству сухого дока только после того, как захватим корабль. Времени на его строительство и на извлечение золота у нас будет предостаточно. Нам нужно будет просверлить в его корпусе одно-единственное отверстие – надеюсь, у нас хватит на это сил – и устроить под кораблем большой костер. Золото рано или поздно расплавится и подобно лаве вытечет через отверстие в наши формы. Вы спросите меня, почему я так уверен в том, что нам хватит на это времени? После того как мы захватим транспорт, мы поведем его на запад, к Бейонн-Марш, и окажемся за облачной стеной.

Эти его слова еще больше устрашили Куцых.

– Попасть-то за эту белую стену вы, ясное дело, сможете, – не выдержал один из карманников. – Да вот назад вам вернуться не удастся. Это верная смерть, Перли.

– Кто вам это сказал? – возразил Перли. – Лично я об этом ничего не слышал. Может быть, тамошние обитатели просто привыкли держать язык за зубами и на самом деле нас будут ждать там немыслимые деревья, усыпанные сладкими плодами, гавайские танцовщицы, куча отменной жратвы, шелка, автомобили и скачки, победители которых известны заранее… Я думаю, мы сможем выбраться оттуда без особого труда, и в этом случае мы станем самыми богатыми людьми на всем белом свете. Это вам не табачком приторговывать. Вспомните Э. Э. Генри или Негодника Т. Отиса. Они ведь погибли за понюшку табаку. Наша же овчинка стоит выделки.

Воровская компания заволновалась. Стена из белых облаков ее уже не страшила. Определенные сомнения оставались лишь у знатока гавани (он специализировался на ограблениях прогулочных яхт), заметившего, что поросшие тростником протоки, ведущие к белой облачной стене, недостаточно глубоки для океанского судна. Этот же грабитель видел, как после шторма облачная стена приблизилась к отмели, на которой он тогда находился, на расстояние не более мили. Она то и дело меняет свое положение, окружая город лентой Мёбиуса, колышущейся над землей. Порой она отступает назад, приоткрывая лежащие за ней земли (именно через эту брешь и проскакивают трансконтинентальные экспрессы, что несутся по сверкающим серебром путям, отражающим немыслимую белизну облачной завесы), порой подобно театральному занавесу поднимается в небесные выси или жмется к безмолвной, залитой светом солнца земле. Эта стена находится в постоянном движении. Однажды она даже пересекла реку и прошлась по Манхэттену, забирая с собою тех, кому пришло время уходить.

Перли попытался рассеять эти сомнения, сказав, что в крайнем случае они воспользуются драгой: это позволит им в нужный момент подвести корабль поближе к берегу и при удачном стечении обстоятельств оказаться за облачной стеной. В ответ на это морской волк заметил, что обитатели Бейонн-Марш вряд ли дозволят им работать драгой.

– В этом случае мы объявим им войну и перебьем их всех до единого, – спокойно заметил Перли. – И чем раньше мы это сделаем, тем лучше. Они свирепы, словно звери. Как-то мне довелось биться с одним из них, и я едва-едва смог совладать с ним, причем происходило это не где-то возле облачной стены и даже не на болоте, а прямо на Манхэттене, куда этого человека, которого я принял за обычного рыбака, прибило штормом. В искусстве фехтования с ними не сможет сравниться никто. Мы должны застать их врасплох. Когда их мужчины отправятся на работу, мы переберемся на тот берег на лодках, убьем всех их женщин и детей и устроим засаду прямо в хижинах. А мужчин перестреляем, когда они вернутся с ловли. В открытый бой с ними лучше не вступать.

Когда все Куцые вновь оказались на поверхности (последний из них выбрался из сифона за несколько минут до того, как туда хлынули темные студеные воды) и увидели свет ущербной луны, ими овладело воодушевление. Возможно, причиной тому была красота ночного темного сада и вид безмятежно поблескивающего огнями города. Они тут же растворились среди деревьев, размышляя о грядущих победах над жителями Бейонн-Марш, о женских нарядах, об облачных стенах, об огне, который расплавит золотые слитки, и о том, что в один прекрасный день они могут стать самыми богатыми людьми на свете.

Среди воров, побывавших в этом своеобразном заварочном чайнике, был и Питер Лейк, стоявший вместе с другими крикунами в дальнем углу отстойника. Вначале план Перли вызывал у него восторг. Описание золотой комнаты напомнило ему о его собственных грезах, в которых ему виделись ласковые золотые животные с мягкими золотистыми шкурами: они терлись о него, он же гладил всех этих крылатых коней, ручных леопардов и добродушных тюленей. Сколь бы хитроумной и злодейской ни казалась мысль о похищении редкостного

света (которого сам он никогда не видел), она была не лишена странной привлекательности. Питер Лейк подумал о том, что это желание Перли свидетельствовало о том, что какая-то часть его души оставалась невинной. В течение получаса Питер Лейк жадно ловил каждое слово Перли, стараясь не обращать внимания на темные гранитные стены отстойника. Однако стоило ему услышать, что план этот направлен против обитателей Бейонн-Марш, как он тут же решил раз и навсегда распрощаться с Куцыми Хвостами и сорвать коварные планы их главаря.

Питер Лейк срывается со звезды

Многое было написано и сказано о Кастл-Гарден, воротах для иммигрантов,[14 - Кастл-Гарден – форт, построенный из красного песчаника в 1807–1811 гг. (архитектор Дж. Мак-Комб) в парке Бэттери на юге Манхэттена. С 1824 г. здесь стали проводить городские увеселительные мероприятия. В 1885 г. в здание форта въехала иммиграционная служба. В 1940 г. Кастл-Гарден был отреставрирован и объявлен национальным памятником истории США. В честь мэра Нью-Йорка Де Витта Клинтона форт переименован в Кастл-Клинтон.] их входе в новую жизнь, их путеводной звезде. Однако не многие из тех, кому довелось пройти через тишину его кабинетов, готовы были признаться в том, что некогда они представлялись им вратами рая. Служители отсылали прочь больных и непригодных, которым происходящее представлялось дурным сном. Многие из них в поисках света пересекали океан, их же отсылали обратно, и они вновь оказывались во власти волн, вновь уплывали за синие моря, откуда свет этот казался им маленькой звездочкой, затерянной в кромешной тьме.

Судно, стоявшее примерно в миле к юго-востоку от Кастл-Гарден возле западной оконечности Губернаторского острова, готовилось к долгому и трудному путешествию в Старый Свет – куда-нибудь в Ригу, Неаполь или, быть может, в Константинополь. Скорее всего, его целью был именно Константинополь, поскольку люди, собравшиеся этой туманной весенней ночью на палубе и в полупустых общих каютах, которые совсем недавно были битком набиты пассажирами, бежавшими от лишений и пожаров, являли собой весьма пеструю смесь выходцев из Азии, России и с Балкан. Приплывавшие оттуда корабли в скором времени отправлялись обратно. Они уносили с собою тех, кому волею судеб приходилось брать обратный билет. Тех, кто умирал во время плавания – а таких было немало, – хоронили прямо в море. Те же, кто был покрепче, возвращались на родные пепелища или отправлялись в чужие земли, до конца своих дней храня память о том, другом мире, в котором им довелось побывать.

Около сотни пассажиров бодрствовали этой ночью на борту небольшого аккуратного пароходика, стоявшего на якоре неподалеку от Губернаторского острова. Они смотрели во все глаза на сверкающие огнями громады зданий и мостов, переброшенных через реки. Воздух был уже по-летнему теплым. Окутанный туманом город казался пассажирам сказочным, Америка же представлялась им уходящим в немыслимую высь светящимся островом, поднимающимся над гладью вод.

Они молчали, ибо увиденное потрясло их до глубины души. Их сердца готовы были вырваться из груди, когда наконец они выстроились в очередь перед трапом и один за другим стали спускаться на новую землю. Этим утром Бруклин приветствовал их звоном церковных колоколов, сигналами клаксонов и лодочных сирен. По его улицам, поблескивая стеклами, нескончаемым потоком шли машины, движение по воде – в гавани, на реке и возле причалов – поражало своей интенсивностью. В воздухе было тесно от птиц и облаков, послушно следующих за властным ветром. Натерпевшимся иммигрантам все это казалось едва ли не чудом. Город поражал их своим многообразием и богатством. Его ворота казались им вратами рая, и если бы кто-нибудь из тех, кто находился сейчас по другую их сторону, сказал, что это не так, он услышал бы в ответ: «Если бы вы пережили с мое, вы бы так не говорили…» Стоя в очереди, они разглядывали людей по ту сторону барьера, смотревших на них с улыбкой, словно говоря: «Потерпи еще немного. Скоро ты станешь таким же, как мы». Гудки, один громче другого, раздавались отовсюду. Новый мир казался иммигрантам страшным и прекрасным.

Едва они спустились на берег, как их тут же куда-то повели. Вскоре они оказались в комнате огромных размеров, которая была наполнена людьми. По-весеннему теплый воздух, влетавший в нее сквозь распахнутые настежь окна, пах свежей зеленью и цветами. Семья из трех человек с нетерпением ожидала своей очереди: плотный, светловолосый, голубоглазый мужчина с ухоженными усами, высокая крепкая женщина, черты лица которой говорили о ее чрезвычайной чувствительности и ранимости, и их ребенок. Прежде чем войти в осмотровый кабинет, женщина отдала младенца своему супругу. Тот пристально глядел на двери кабинета, что-то бормоча себе под нос и механически поглаживая ребенка. Через пару минут женщина вышла из кабинета, недоуменно пожимая плечами. Не говоря ни слова, она взяла ребенка на руки, после чего ее супруг направился к соседней двери, заметив при этом, что на спине у супруги появился

акой-то знак, нарисованный мелом. Медики бегло осмотрели его, попросили плюнуть в какой-то пузырек и сделали ему анализ крови. После того как он оделся, на его спину была поставлена точно такая же отметина.

Смысл этих отметин стал понятен только к вечеру. В комнате, залитой ярким и безжизненным электрическим светом, к этому времени осталось не более сотни человек. Вышедший из кабинета чиновник обратился к ним на их собственном языке, сообщив, что им придется вернуться домой.

– Но почему же? – ужаснулись они.

Чиновник попросил их повернуться к нему спиной и произнес одно единственное слово: «туберкулез».

– А как же наш сын? – спросила женщина. – Для него-то место у вас найдется? В этом случае мы его оставим.

– Нет, – отрицательно покачал головой чиновник, выказывая всем своим видом неодобрительное отношение к матери, готовой отказаться от своего ребенка. – Ребенок останется с вами.

– Наверное, вы меня неправильно поняли, – взмолилась она. – Мы действительно хотели бы его оставить.

Чиновник молча отвернулся и направился к следующей жертве.

Их пароход бросил якорь на таком расстоянии от берега, что добраться до него вплавь было практически невозможно – расстояние было слишком велико, течения слишком сильными, вода чересчур холодной. Мимо корабля с тихим шипением проплывали медленно тающие льдины, которые время от времени подобно деревянным молотам ударяли по его стальной обшивке.

Мужчина попытался подкупить капитана, с тем чтобы тот отвез ребенка на берег, однако нужной суммы у него не нашлось, и потому капитан остался непреклонным. И тем не менее они по-прежнему были полны решимости оставить ребенка в Америке, пусть расставание с ним страшило их сильнее смерти.

Они то стояли возле поручней, то молча сидели в темных закоулках коридоров. Находись они сейчас в открытом море, их сердца были бы скованы страхом. Они же видели перед собой великолепный город, сверкающий золотым светом, и поражались мостам, унизанным сверкающими жемчужинами фонарей. Они никогда не видели ничего подобного и потому не могли оценить истинного масштаба, полагая, что высота мостов достигает нескольких миль. Разве они могли уснуть этой весенней ночью?

Мужчина принялся блуждать по палубам. «Почему мне не достает мужества принять все как есть? Разве можно быть таким жадным?» Его мысленному взору предстало лицо жены. Он бессильно заплакал, и это тут же привело его в чувство. Он ударил кулаком по переборке с такой силой, что висевшая на ней в застекленной рамке табличка со звоном упала на пол.

– Я жадный! – выкрикнул он и, увидев перед собой тяжелую деревянную дверь, лягнул ее с такой силой, что она соскочила с петель и со страшным грохотом рухнула на пол, вызвав сразу несколько событий.

Мужчина отпрянул назад. В помещении вспыхнул свет. Сходной люк захлопнулся.

На миг мужчина замер, опасаясь появления кого-нибудь из команды, однако уже в следующий миг вспомнил о том, что тактически весь экипаж отправился на берег. Оставшиеся офицеры сидели на стульях, закинув ноги на поручни капитанского мостика, любуясь картиной ночного города и лениво покуривая. Ни один из них не слышал грохота рухнувшей двери.

Мужчина вошел в помещение, с тем чтобы погасить в нем свет. Судя по всему, он оказался в кают-компании. Вокруг темного стола стояли обтянутые кожей стулья. Не заметив здесь ничего сколько-нибудь примечательного, мужчина выключил свет и направился к открытой палубе.

Не проделав и половины пути, он вдруг замер, словно его осенила неожиданная мысль, и сломя голову понесся назад. Вернувшись в кают-компанию, нащупал на стене выключатель и, вновь включив свет, уставился в угол, где под иллюминатором стояла большая стеклянная витрина. В ней находилась точная деревянная модель корабля «Цитадель справедливости» с тяжелым килем, мачтами и дымовыми трубами, имевшая длину около четырех футов. Модель была выполнена столь детально, что он живо представил себе находившегося внутри нее маленького человечка, тот разглядывал миниатюрную модель, в которой опять-таки находился малюсенький человечек, разглядывающий модель, и так далее, и так далее, и так далее, пока наконец модель эта, пройдя точку возврата, не заполняла собою всю вселенную.

Мужчина этот был самым что ни на есть обыкновенным человеком, который никогда не стучал кулаками по стенам и не вышибал дверей. Но в этот день он и его молодая жена услышали нечто вроде смертного приговора. Взяв в руки один из тяжелых зеленых стульев, он двумя движениями сокрушил витрину и осторожно извлек из нее модель корабля.

На корме не было ни души. Мужчина и его жена привязали к модели линь и осторожно опустили ее на воду. Кораблик оказался настолько остойчивым, что его не смогла перевернуть и волна, поднятая прошедшим мимо буксиром, хотя высота его надводного борта составляла при этом никак не выше полуфута. Они вновь извлекли кораблик из воды, после чего мужчина направился на поиски ящика с инструментами. Найти их на опустевшем корабле, особенно после того, как он научился

ышибать двери ногами, оказалось делом несложным. Вернувшись, он расширил при помощи стамески отверстие, находившееся за задней трубой, и просунул в него руку. Внутренняя полость оказалась совершенно сухой и достаточно вместительной. Изготовлением маленькой лежанки и люка, который смог бы защитить ребенка от волны, захлестни она кораблик, мужчина занимался до самого утра.

Едва солнце, обещавшее первый по-настоящему теплый весенний день, выглянуло из-за горизонта, они положили своего младенца в кораблик и осторожно опустили его на воду. Он быстро поплыл к берегу по лазурным, искрящимся на солнце волнам и вскоре совершенно исчез из виду. Женщина горестно зарыдала.

– В любом случае тебе рано или поздно пришлось бы проститься с ним, – попытался успокоить ее мужчина. – Какая разница, когда…

Не в силах продолжать, он посмотрел на ее посеревшее лицо. Разве мог он ее защитить? Разве мог он ее успокоить?

Миниатюрная «Цитадель справедливости», подскакивая на волнах подобно пони, устремилась вслед за мятущимся волнами прилива, участвовавшим в своеобразных скачках: Бруклин против Манхэттена. Никто так и не заметил этого крошечного кораблика, чудом проскочившего между снующими по гавани баржами и пароходами и медлительными тяжеловесными паромами. К вечеру волны принесли его к берегам Джерси в районе Бейонн-Марш.

Это загадочное место пребывало в постоянном движении, очертания его поросших камышом каналов и заливов, над которыми нависала облачная стена, постоянно менялись. Тем не менее «Цитадель справедливости» благополучно преодолела лабишшт каналов и проток и, попав в залив, который был скорее пресным, чем соленым, поскольку в него впадало сразу шесть речек, уткнулась носом в длинную белую песчаную косу. За всю эту теплую весеннюю ночь с сотнями миллионов звезд ребенок, убаюканный волнами, не издал ни звука.

Жители болот любили повторять: «Истина не круглее конского глаза». Что бы ни означали эти слова, они были известны уже не одному поколению этих прирожденных охотников и рыболовов. Они пробирались через тростниковые заросли с такой скоростью, что за ними не могли угнаться даже зимородки. Они настолько сроднились с болотным воздухом и водой, что перестали бояться облачной стены. Вид косматых болотных жителей, с воем и гиканьем несущихся перед облаком, потрясал тех редких обитателей суши, которые становились невольными свидетелями подобных гонок. Стремительно перемещавшаяся облачная стена настигала даже орлов, жители же болота умудрялись выныривать из-под нее, работая веслами с такой бешеной скоростью, что их каноэ с высоко задранными носами в любой момент могли перевернуться. Удалившись на безопасное расстояние от облака, они охлаждали свои разгоряченные тела, погружая их в воду, подобно тому как кузнец погружает в чан раскаленное железо.

Неказистые болотные жители занимались рыбной ловлей или сбором моллюсков в пустынных заливах и протоках, нисколько не страшась при этом нависавшего над ними огромного белого облака. Мало того, им хотелось, чтобы оно почаще двигалось, поскольку оно очищало водную гладь от желтоватых бревен и золотистого тростника. Этим по-своему замечательным людям нравилось состязаться с ним в скорости на своих узких каноэ, тем более что в отличие от прочих людей они умели находить с ним общий язык. При всем при том они были примитивны, невежественны, грубы и грязны. Платить столь высокую цену за возможность охотиться на моллюсков в мелких прибрежных водах у подножия облачной стены, вероятно, согласился бы далеко не каждый, однако у обитателей болот иного выхода попросту не существовало.

Под утро, когда «Цитадель справедливости» уже прибило к песчаной озерной косе, Хампстоун Джон, Абисмилла и Возничий Волопас, принадлежавшие к числу болотных обитателей, отправились на ловлю жирных морских окуней, проникших в озеро через лабиринт проток из Гудзона. От волнующейся облачной стены их отделяло примерно две мили. Облако грохотало, ворочалось, плыло, вскипало, потрескивало, стонало и пело. Рыбаки расставили свои сети. От воды, над которой поднималась молодая поросль тростников, веяло свежестью.

Стоило взойти солнцу, как в камышах стал посвистывать ветер и по озеру пошли волны – то золотые, то красные, то белые, то желтые, – что пели подобно колоколам, или гобоям, или хорам иных миров. Когда волна света обратилась в белую пену у подножия облачной стены и, отразившись от нее, заполнила своим светом и теплом тигель города и залива, обитатели болота почувствовали присутствие чего-то могучего и щедрого – им казалось, что эта симфония света и звука предвещает чистое золото грядущего прилива, волны которого в один прекрасный день захлестнут весь мир и разрушат облачную стену. Они слышали об этом. Они слышали о всесильном свете, который зальет и город, и залив, свете, который сделает прозрачными металл и камень. Они надеялись когда-нибудь увидеть его, но не смели мечтать об этом, хотя едва ли не каждое утро любовались его отражениями.

Несколько раз забросив и вытащив сети, рыбаки ре

или передохнуть и перекусить сушеной рыбой, редиской, черствым хлебом и брагой из моллюсков. Эта брага, пользовавшаяся у болотных жителей чрезвычайной популярностью, меняла цвет в зависимости от выдержки и температуры и в конце концов становилась темно-красной. Это значило, что она холодна, густа и выдержана. Рядом с этим удивительным нектаром мед казался чем-то вроде лошадиной мочи. Рыбаки молча поглотали пишу, не покидая своих длинных каноэ. Возничий Волопас обвел взглядом горизонт и, привстав от удивления, озадаченно пробормотал:

– Там корабль…

Он прекрасно знал, что ни один корабль не смог бы доплыть до этих отмелей. Хампстоун Джон, который был постарше своих товарищей, посмотрел в ту же сторону, но ничего не заметил. Он ясно представлял себе размеры дельты и потому искал взглядом настоящий корабль, а не его копию, уменьшенную в несколько десятков раз.

– Где, Возничий Волопас? – спросил он.

Абисмилла, не переставая жевать, обвел взглядом горизонт и тоже ничего не увидел.

– Там, Джон, там, – ответил Возничий Волопас, указывая в том же направлении.

Теперь корабль увидел и Хампстоун Джон.

– Он очень далеко, – пробормотал он, – и в то же время очень близко. Он не движется. Может быть, его оставило здесь облако… На его борту могут быть самые разные грузы: оружие, инструменты, патока. – Эти слова несказанно обрадовали Абисмиллу, который любил патоку больше всего на свете. – Там могут быть и пострадавшие.

Они спрятали еду, расселись по каноэ и поплыли к «Цитадели справедливости». К своему крайнему удивлению, они оказались возле этого крохотного суденышка буквально через минуту.

Абисмилла принялся ощупывать собственное тело – ребра, нос и колени, – решив, что неожиданно превратился в великана. Его спутники вели себя спокойнее, однако искусно сработанная модель вызывала крайнее удивление и у них. Ее рангоуты и палубы были темнее промасленного ореха, сталь корпуса своим цветом походила на китовый бок, бронзовые детали потускнели так, словно корабль этот уже не один год плавал по морю, а не стоял под стеклом витрины.

– Смотри-ка, – протянул Хампстоун Джон, указывая на маленькие белые буквы, – здесь какая-то надпись.

– Что такое? – спросил Возничий Волопас, озадаченно глядя на дымовую трубу.

– Вот это, – буркнул в ответ Хампстоун Джон, ткнув пальцем в нос корабля.

Возничий Волопас стал ощупывать пальцами крохотный якорь.

– Эта штучка?

– Нет, вот эти беленькие крючочки.

– Понятно… А для чего они здесь сделаны?

– Это как слово, только без звука.

– Слово без звука? – изумленно переспросил Возничий и вместе с Абисмиллой залился звонким смехом. Известный своей мудростью Хампстоун Джон порой говорил несусветные глупости.

Миниатюрный кораблик не обладал для них особой ценностью, однако они решили прихватить его с собой и взяли на буксир, привязав нос кораблика к корме одного из каноэ. Они благополучно добрались до середины озера и вдруг явственно услышали громкий детский плач. Рыбаки разом перестали грести и изумленно обернулись, пытаясь найти источник этого звука. Хампстоун Джон принялся ворошить груду тряпья, лежавшую в его лодке, решив, что кто-то забыл в ней своего ребенка или оставил его намеренно, решив подшутить столь странным образом. Ребенка в лодке не оказалось, однако детский плач стал еще громче. Хампстоун Джон принялся выбирать веревку, к которой была привязана «Цитадель справедливости», и тут же понял, что плач доносится именно из этого странного маленького кораблика. Он снял с пояса палаш и вскрыл палубу кораблика таким ударом, каким обычно разбивают яйцо. Подобно всем болотным жителям, он прекрасно владел мечом и потому, нанося этот удар, учитывал толщину и плотность дерева, благодаря чему содержимое кораблика осталось совершенно невредимым. В следующее мгновение, когда Хампстоун Джон уже возвращал меч в ножны, рыбаки увидели, что внутри распадавшегося надвое кораблика лежит маленький ребенок. Возничий Волопас подхватил ребенка, не дав ему упасть в воду, и бросил его на лежавшие в лодке мешки, после чего рыбаки как ни в чем не бывало вновь заработали веслами. Говорить тут было решительно не о чем. Абисмиллу подобные вещи совершенно не интересовали, что же касается его товарищей, то они понимали, что в их семье просто-напросто появился еще один голодный рот, – только и всего.

Он жил у них до той поры, пока ему не исполнилось двенадцать. Они назвали его Питером и, памятуя о том, где его нашли, дали ему фамилию Лейк,[15 - Lake (англ.) – озеро.] с тем чтобы отличать его от прочих мальчиков, носивших то же имя. Он очень быстро освоил все то, чему его учили взрослые. Формального обучения здесь не существовало – дети просто-напросто постепенно перенимали навыки взрослых. К примеру, обитатели болота были непревзойденными фехтовальщиками, что требовало от них недюжинной силы и превосходной координации. И все-таки главным залогом овладения этим искусством являлось участие в настоящих поединках. Питер Лейк получил свой первый урок фехтования в возрасте о

иннадцати лет.

Он сидел на корме каноэ Хампстоуна Джона с веслом в руке, в то время как старик расставлял тяжелые сети. Они заметили какую-то фигуру, направлявшуюся к ним по отмели от облачной стены, которая в этот день казалась необычайно беспокойной и сумрачной. В такие дни нередко случались самые странные вещи. Судя по всему, этот человек, пребывавший в полубессознательном и явно агрессивном состоянии, вышел из самого облака. Он походил то ли на средневекового японского воина, то ли на сумасшедшего, сбежавшего из лечебницы на Кейп-Мей. Он шел прямо к ним, сжимая в руке меч и выкрикивая слова на непонятном языке. Решив, что незнакомец явился из другой эпохи или из другой страны, Хампстоун Джон обратился к нему с такими словами:

– Это болото. Вам, скорее всего, нужен Манхэттен. Если вы прекратите кричать, мы отведем вас туда, и вы, скорее всего, найдете там таких же людей, как вы сами. В любом случае на вас там никто не обратит внимания. Только, пожалуйста, говорите по-английски – мы не понимаем вашего языка.

В ответ на эти слова воин, стоявший по колено в воде, ринулся вперед и принял угрожающую стойку. Хампстоун Джон устало вздохнул, решив, что на сей раз талант миротворца ему не поможет, и внутренне приготовился к бою. Противник, напоминавший своим видом самурая, выхватил из ножен длинный сверкающий меч и бросился к лодке, заорав так, словно кто-то сбросил его с утеса. Хампстоун Джон отшвырнул в сторону круглую сеть и, достав палаш, вручил его Питеру Лейку.

– Попробуй-ка ты. Надо же когда-нибудь и тебе этому научиться.

Самурай с дикими воплями стремительно несся к лодке.

– А за что его держать? – спросил Питер Лейк.

– Кого его?

– Меч.

– Разумеется, за рукоятку. Давай-давай, шевелись…

Противник уже находился всего в двух футах от каноэ. Скорчив жуткую рожу, он медленно завел свой огромный меч за спину, изготовившись для страшного удара. Меч начал движение.

– Хорошо бы тебе отразить этот удар, – спокойно заметил Хампстоун Джон.

Меч самурая с леденящим кровь звоном отскочил от палаша Питера Лейка.

– А теперь что, Джон? – дрожащим от волнения голосом спросил Питер Лейк, следя за тем, как изменивший свою траекторию вражеский клинок опускается на планшир их каноэ.

– Попробуй ударом вверх поразить его под руку, в которой он держит меч. Только не медли.

– Джон, он держит меч двумя руками, – ответил Питер Лейк, едва успев поднырнуть под меч противника, намеревавшегося снести ему голову.

– Ах да, – согласился Хампстоун Джон. – Стало быть, ты можешь атаковать его и с той и с другой стороны.

Издав пронзительный крик, противник сделал стремительный выпад, метя Питеру Лейку в сердце. Питер Лейк с трудом отразил удар, после чего клинок противника описал широкую дугу, срезав при этом добрую половину бороды Хампстоуна Джона.

– Но-но, полегче! – недовольно проворчал Хампстоун Джон. – Борода-то моя здесь при чем? Кончай его, Питер!

– Хорошо, – кивнул юный Питер Лейк и в тот же миг атаковал противника с совершенно немыслимой для подростка искусностью и проворством.

Самурай, явно не ожидавший такого поворота событий, выронил меч и понесся к облачной стене, которая уже в следующее мгновение беззвучно сомкнулась за ним.

– Вытащить его меч, Джон? – спросил бесконечно довольный своей первой победой Питер Лейк.

– Чей меч? – удивился Хампстоун Джон, вновь занявшийся рыбной ловлей.

– Человека, с которым я только что сражался!

– Ах да! Ты говоришь, меч? Да это же обычная жестянка. На что она нам? Пусть там и остается.

Он научился уходить от облачной завесы, колышущейся над песчаными отмелями. Питер Лейк знал, что не останется без еды и крова до той поры, пока на свете существуют тростниковые заросли, в которых живут рыбы и моллюски. Помимо прочего, он научился вполне сносно изъясняться на языке болотных жителей. Надо заметить, что те не видели ничего дурного в смешанных браках (жертвой одного из которых был Абисмилла) и потому не обращали ни малейшего внимания на увлечение Питера Лейка красавицей Анариндой, которая доводилась ему сестрой (хотя на деле они не были связаны кровным родством). Короче говоря, жизнь казалась ему радостной и прекрасной. Однажды он поинтересовался у Абисмиллы и Возничего Волопаса, как долго будет длиться эта радость. Абисмилла не понял его вопроса, а Возничий Волопас отослал его к Хампстоуну Джону, сказавшему в ответ:

– Четыреста или пятьсот лет. Все определяется твоими силами и тем, что ты называешь годом.

Питер Лейк возликовал, ведь и год казался ему вечностью, он же будет наслаждаться жизнью пять столетий… Его радовало все: болото, моллюски, облако, красавица Анаринда, о которой он даже сложил стихи.

О Анаринда, кто с тобой сравнится?
Мидия на песке?
Камбала в глубине?
Твои волосы на ветру
Желтые, как тростник.
Я кричу поутру:
«Ты лучше всех!» Слышишь мой крик?

Впрочем, счастье его было недолгим. Хампстоун Джон неожиданно объявил Питеру Лейку, что ему придется покинуть болото, поскольку на самом де

е он не был его уроженцем. Болотные жители и так заботились о нем целых двенадцать лет, теперь же он мог позаботиться о себе сам.

Через год или два он, как и все его сверстники, отдал бы все на свете за то, чтобы оказаться по ту сторону залива. Пока же он был слишком юн и потому считал болото лучшим местом на всем белом свете. Они знали, что для того, чтобы выжить на Манхэттене, ему придется изведать всю горечь земной жизни, и каждый раз, когда он вспоминал о том, как они отталкивали его лодку от берега, сердце его исполнялось той неизбывной горечью, которая знакома всем взрослым людям. Они дали ему корону из ракушек и ожерелье из перьев (символы его совершеннолетия), палаш, новую сеть, связку сушеной рыбы и кувшин с брагой из моллюсков, сказав, что с этим багажом он сможет чувствовать себя спокойно и в городе. Никогда прежде он не думал о Манхэттене, казавшемся ему скопищем высоких серых скал, которые светились по ночам. Да, ему было грустно и горько покидать родное болото, но он уже мечтал о кишащих рыбой неведомых заливах, теплых хижинах и других анариндах. Он переправился на тот берег поздней весной, в час, когда солнце уже скрылось за горизонтом.

Манхэттен, узкое и высокое островное королевство, столь же многообещающее, как и любое другое королевство на свете, поднялся перед ним во весь свой рост огромной дворцовой громадой с сотнями палат, с многоярусными садами, прудами и высящимися над реками бастионами. Выстроенный на острове, связанном мостами с другими островами и с материком, дворец, уходящий к небу тысячами высоких башен, был совершенно незащищенным. В него в силу его огромности могли попасть почти все желающие. Приезжих да и самих жителей острова настолько потрясали его многообразие, изменчивость, спесь, масштаб, жестокость и изящество, что они не могли толком понять, где же они все-таки находятся. Вне всяких сомнений, Манхэттен являл собой структуру, поделенную на множество взаимосвязанных частей, немыслимый улей, самое большое из построенных когда-либо жилищ. Питер Лейк понял это в тот же миг, как он ступил на его землю. Произошло же это в мае, в пять часов вечера в пятницу. Он стоял посреди Бауэри, надев на себя ожерелье из перьев и корону из ракушек.

В одной руке он держал кувшин с брагой, в другой – мешок, сшитый из шкуры енота, в котором лежала вяленая рыба. Манхэттен совершенно потряс его, однако это не мешало ему усваивать правила новой жизни. Стоило ему причалить к берегу в районе Южной улицы и выйти на берег, как он лишился своего каноэ. Он успел заметить, как из-за поросших мхом свай возникли какие-то тени, которые тут же растворились в темноте вместе с его лодкой. Не прошло и пяти минут, как появившиеся на улице мальчишки стали предлагать прохожим дрова, в которых Питер Лейк тут же узнал обломки своей лодки. К тому времени, когда он добрался до Бауэри, уличные торговцы уже готовили на этих дровах жаркое из птицы, свинины и говядины. Когда дрова прогорали, повара продавали пепел и золу посеревшим от жизненных тягот мусорщикам, которые набивали золой огромные мешки и, в свою очередь, сбывали ее химическим компаниям и оранжереям. Питер Лейк приблизился к одному из таких мусорщиков и, указав на его гигантский мешок, сказал:

– Там мое каноэ.

– Что еще за каноэ? – изумился мусорщик.

– Вот это самое, – ответил Питер Лейк, продолжая указывать на мешок.

– Каноэ, говоришь, – задумчиво произнес мусорщик, с недоумением разглядывая корону из ракушек и сшитые из мускусной крысы башмаки мальчика. – А что, если старик Джейк Сэлвин поплывет на твоей посудине в Китай, а? Тю-тю, парнишка! Скоро тебя снова отвезут в психушку!

– В психушку?

– А то ты не знаешь! Пшел прочь, придурок!

Город (во всяком случае, та его часть, в которую попал Питер Лейк) казался ему похожим на облачную стену, но если та была плоской и белой, то город с его бесконечным движением, звуками, несущимися со всех сторон, и необычайной жизнью скорее походил на огромный, переливающийся всеми красками радуги ковер. Его формы и очертания ввели Питера Лейка в состояние транса: оранжевые всполохи в окнах верхних этажей, зеленовато-белый свет газовых фонарей, вздымающиеся ввысь языки пламени раскаленных докрасна жаровен, лакированные кабриолеты, запряженные черными как смоль конями, островерхие треугольные крыши, танец прохожих, чинно шествующих по тротуарам и перебегающих сломя голову через улицу, гортанные звуки машин (он отчетливо различал низкий звук, походивший на голос облачной стены, который на деле производили паровые двигатели, маховые колеса и прессы), белизна парусов в конце улиц, крики уличных торговцев, здания (никогда прежде он не видел зданий), в глубине которых поблескивали огни сотен ламп (никогда прежде он не видел ламп), деревца и таблички, море красивых, шествующих горделивой походкой женщин, в отличие от обитательниц болота одетых в разноцветные шелка, что делало их похожими на экзотических птиц. Никогда прежде он не видел людей в униформе, трамваев, стеклянных окон, поездов и людских

толп. Город вторгался в его сознание, прорываясь через кольцо белых ракушек, из которых была сделана его корона. Его совершенно ошеломили огни и толпы Бродвея и Бауэри, хотя многое казалось ему непонятным. Так, он увидел неподалеку человека, вращавшего ручку ящика, из которого доносилась музыка. Маленькое существо, похожее разом и на человека и на животное, танцевало под музыку и собирало в шляпу какие-то штучки. Питер Лейк попытался заговорить с этим человеком. В ответ тот порекомендовал ему дать этому странному созданию денег.

– Что такое деньги? – спросил Питер Лейк.

– Деньги – это то, что нужно дать обезьянке, чтобы она на тебя не написала, – ответил шарманщик.

– Дать обезьянке, чтобы она на тебя не написала… – повторил вслух Питер Лейк, пытаясь понять смысл этих слов.

В следующее мгновение он понял, что существо в красном костюмчике и было обезьянкой, поскольку оно стало писать ему на ногу. Он отскочил назад и решил, помимо прочего, что ему следует на всякий случай обзавестись деньгами.

Через час он чувствовал себя уже смертельно уставшим – ноги отказывались идти, тело ныло, в голове раздавался такой трезвон, словно это была не голова, а медный котелок, скатывающийся с высокой лестницы. Ему казалось, что вокруг него идут бои, в которых участвуют бесконечные легионы доведенных до полного отчаяния прохожих. Он слышал разговоры обитателей болота о войне, но они никогда не говорили о том, что военные действия можно обуздать, можно ослабить их напряжение, растянув их на многие годы. Тысячи миль городских улиц были заполнены мятущимися армиями: десять тысяч бродвейских проституток, полмиллиона беспризорных детей, полмиллиона калек и слепцов, десятки тысяч преступников, ведущих постоянную войну с таким же количеством блюстителей порядка, и огромное количество относительно добропорядочных граждан, жизнь которых больше походила на жизнь бездомных псов. Они не покупали и не продавали, они убивали и воевали. Они не прогуливались по улицам, они крались по ним подобно копейщикам, хотя головорезы эти по сути мало чем отличались от заурядных обывателей. Судья, выносящий приговор преступнику, на деле заслуживал куда более сурового наказания, которое в один прекрасный день мог наложить на него другой судья, повинный в еще более серьезных преступлениях. Город казался немыслимым колесом фортуны, равного которому не было на всем белом свете, являя собой модель бездушного механизма судьбы: сначала невинные и грешные души кувыркались в его гигантском переполненном барабане, затем они оказывались в запутанных, полных опасностей лабиринтах, заканчивавшихся душными подвалами или дворцами.

Питер Лейк не мог до конца понять собственных чувств, подобно тому как проводящий операцию хирург не осознает всех своих переживаний. Он был подавлен происходящим. Город походил на огромную топку, он же находился в самом ее сердце, опалявшем его своим безумным жаром. Он тащился по лабиринту улиц, сжимая в руках кувшин с брагой и сумку с вяленой рыбой, понимая, что не найдет здесь ни заводей, ни хижин, ни песчаных пляжей, которые могли бы стать для него прибежищем.

Но сколько здесь было анаринд! Питеру Лейку стало казаться, что он сошел с ума. Он видел их всюду: сбоку, сверху, снизу, он видел их, смеющихся и невесомых, в глубине застекленных коробок. Им не было числа. В их голосах ему слышался звон колокольчиков, пение чистого хрусталя и щебетание птиц. Он решил, что ему следует познакомиться с какой-нибудь анариндой, которая отведет его к себе домой. Какая анаринда сможет устоять перед его ракушками, перьями и полным кувшином браги? Они казались ему одна другой краше, но та, на которую пал его выбор, своей красотой превосходила всех. Она была почти вдвое выше его и ликом походила на богиню. На ее высоком сером воротнике поблескивал изумруд, на плечи же была наброшена соболиная пелерина. Он заметил ее в тот момент, когда она уже собиралась занять место в лакированном черном экипаже.

Подбежав к девушке, Питер Лейк показал ей кувшин с брагой и сумку с вяленой рыбой. Она изумленно уставилась на его корону и ожерелье и тут же испуганно захлопнула за собой дверцу тронувшегося экипажа.

Он подходил с тем же предложением к дюжине других анаринд, но все они смотрели на него с явным презрением. Он шел все дальше и дальше, понимая, что ему нужно отыскать место для ночлега, поскольку на город уже опустилась ночь. Улицы сменяли одна другую, и едва ли не на каждой из них он видел что-то странное: кувыркающуюся собаку, человека в белой простыне, клянущего все и вся, столкновение катафалков. За эти три часа (было всего восемь вечера) он забыл и думать о Бейонн-Марш, совершенно потерявшись в странном, похожем на сон мире.

Вскоре он оказался в небольшом парке, окруженном со всех сторон каменными зданиями, мирная зелень которого влекла его к себе так, словно это был изумруд. Он видел перед собой деревья, мягкие травы и тенистые укромные уголки. В самом центре парка находился фонтан, освещенный светом газовых фонарей, возле которого

итер Лейк увидел двух танцующих анаринд. Маленькая рыжеволосая анаринда в зеленой блузке и рослая румяная блондинка, плененные красотой весенней ночи, взявшись за руки и прижавшись друг к другу щеками, кружили перед фонтаном, напевая какой-то нехитрый мотив.

Они так задорно плясали, притоптывая своими большими коричневыми башмаками по щебенке, что Питеру Лейку страшно захотелось присоединиться к ним. Оставив на дорожке кувшин, сумку с рыбой и палаш, он выбежал на открытое пространство перед фонтаном и стал исполнять индейский лунный танец (именно индейцы научили болотных жителей танцевать и водить хороводы), то подпрыгивая, то притоптывая, то выделывая диковинные па. Анаринды, услышавшие постукивание ракушек, принялись кружить возле него. Их танец так понравился прохожим, что они стали бросать к их ногам маленькие кусочки серебра. Питер Лейк тут же понял, что это и есть деньги. Впрочем, он очень долго не мог усвоить связанных с ними загадочных правил. Во-первых, получить их было практически невозможно. Во-вторых, их очень трудно было сохранить. В-третьих, эти правила относились далеко не ко всем, поскольку существовали люди, черпавшие их ведрами и никогда не знавшие в них недостатка. Четвертое правило состояло в том, что деньги любили привлекательные места. Так, их было немало в высоких, сложенных из темно-красного камня зданиях, окружавших парк. Он видел за их окнами темно-бордовые, красные, зеленые и белые гардины, подсвеченные огнями сверкающих люстр. Эти места были закрыты для него, хотя их обитатели и бросали ему монетки. Это обстоятельство также казалось ему странным. Он танцевал только потому, что это ему нравилось, они же платили ему за это деньги. Именно тогда он и стал вором, хотя основной воровской принцип стал понятен ему много позже: если ты получаешь деньги за то, что тебе ничего не стоит, значит, ты вор. Пока же он просто-напросто почувствовал симпатию к этим девочкам, которые, как он выяснил, оказались мошенницами.

– Кто такие мошенницы? – поинтересовался он, когда они подошли к фонтану и стали смывать пот со своих раскрасневшихся лиц.

– Ты не знаешь, кто такие мошенницы? – изумилась большая анаринда. – Да откуда ты такой взялся?

– Раньше я жил на болоте.

Они так и не поняли, что именно он имеет в виду. Пока шел дележ денег, они посвятили его в тайны своего ремесла.

– Мы танцуем перед прохожими, то есть привлекаем к себе их внимание, понимаешь? Они бросают нам деньги…

– Деньги – это то, что нужно дать обезьянке, чтобы она на тебя не написала, – поспешил вставить Питер Лейк, крайне изумив этим замечанием своих новых подружек.

– Они бросают деньги, а Крошка Лайза Джейн тем временем чистит их карманы, понял?

– Почему же вы продолжали танцевать и после того, как они перестали бросать вам деньги?

– Не знаю, – пожала плечами рослая девочка.

Она-то и была Крошкой Лайзой Джейн, подружка же ее носила имя Долли. До недавнего времени им помогала третья девочка, которую звали Боской, но она на днях умерла.

– От чего она умерла? – спросил Питер Лейк.

– От ничего, – буркнула в ответ Крошка Лайза Джейн. Они решили, что он сможет заменить им Боску. Он будет танцевать вместе с Долли, а тем временем Крошка Лайза Джейн будет чистить карманы прохожих. Он поинтересовался, есть ли у них место для ночлега, и они ответили ему утвердительно. На то, чтобы добраться до этого места, у них ушло три часа. Им пришлось переправиться через несколько маленьких речушек и пять проток. Они миновали сотню изогнутых, словно ряды оперного театра, проулков. Позади оставались гигантские мосты и торговые площади с людьми, глотающими огонь, и с мясом, жарящимся на вертелах, проходные огромных дымных заводов, мерный рокот которых отдаленно напоминал стук сердца. Питер Лейк пел странные песни, вторя этим необычным звукам: «Буммм, атча-атча-рапумбелла, бумм, бок, атча-атча, зииии-их! Балака-балака-балака-ух! Чик-чик-чик-чик-чик! Бима! Ум-баба ум-баба, дилла-дилла-дилла-маш! Ум-баба ум-баба, дилла-дилла-дилла ук!» Горожане (все как один) ходили, странно покачивая бедрами и сильно размахивая руками. Можно было подумать, что здесь идет война или произошло нечто не менее ужасное, – его поражали множество огней, армии бездомных, груды камня и немыслимая суматоха. Он спросил об этом у своих новых друзей, но в ответ те только недоуменно пожали плечами, не найдя на улицах ничего необычного. Он же был совершенно подавлен увиденным.

Они оказались на улице с симметричными зданиями. Мошенницы жили не в самих этих зданиях, а во дворах за ними. Они миновали темный туннель с выбеленными известкой стенами и оказались на площадке, вокруг которой теснилось не меньше сотни домов. В небольшом запущенном скверике стоял маленький домик. Мошенницы жили в его подвале. Они спустились по лестнице и оказались в крошечной темной комнатке с оконцем под самым потолком. В печке, сделанной из железной бочки, все еще тлели угольки. На стене висели сушеные овощи, котелок и кое-какая утварь. Единственным предметом обстановки з

есь была огромная кровать с изогнутыми ножками, на которой лежала груда измятых подушек, простыней и одеял, оказавшихся на удивление чистыми. Судя по всему, мошенницы спали именно на этой кровати.

– Крошка Лайза Джейн зажгла свечу, а Долли подбросила в печку дров, – сказала Долли, бросив в печь несколько поленьев. Она привыкла говорить о себе в третьем лице. – Через час вода закипит, и мы сварим овощи.

Питер Лейк достал вяленую рыбу и показал, как ее следует нарезать на полоски и скатать в клецки, прежде чем бросить в кипяток. Так вкуснее будет.

Они решили отдохнуть перед ужином и выпили почти всю брагу. Крошка Лайза стянула с себя рубашку, Долли последовала ее примеру. Потом они сбросили с себя юбки. У Питера Лейка голова и так уже кружилась от браги. Крошке Лайзе Джейн было шестнадцать, и количество у нее давно перешло в качество, а Долли казалась еще подростком и, там где не добирала качеством, подкупала свежестью.

Уставившись на девичью грудь. Питер Лейк подумал, что, потеряв одну Анаринду, нашел двух анаринд, и начал стаскивать штаны. Это оказалось не просто. С таким же успехом можно было протащить кавалерийское седло через плетеную краболовку. Освободившись наконец от одежды, он оказался в кровати и нащупал голые ноги девиц. Они лежали в обнимку, сладострастно постанывая и причмокивая. Чем это они там занимались? Он решил проверить, анаринды они или нет, и протянул руку. Обе оказались анариндами, без сомнения, но не обратили на него никакого внимания. Это было удивительно, но, впрочем, все в городе было для него новым и удивительным, так что он решил пристроиться сбоку. Не встретив сопротивления, он несколько раз удовлетворил свое любопытство и вскоре потерял к анариндам всякий интерес. Через час успокоились и девицы, и незадолго перед рассветом вся компания отправилась ужинать. Они молча съели похлебку, завалились на кровать, и, уже теряя сознание, будто сквозь опиумный дурман, Питер Лейк услышал, как Крошка Лайза Джейн сказала:

– Завтра пойдем в Мэдисон-сквер. Вот уж где полно простофиль, так это там.

Сизый сонный дымок наполнил комнату, завис облачком под потолком и неслышно опустился над их мягкой скрипучей кроватью.

На следующее утро Питер Лейк увидел город уже совершенно иными глазами. Впрочем, он менялся день ото дня. Темные, дымные, удушливые сумерки, буйство дождя, кристальная чистота осеннего воздуха, свет и тени сменяли друг друга в призрачном хороводе.

Питер Лейк проснулся очень рано. Девочки все еще лежали под одеялами. Он оделся и быстро вышел наружу в тот самый момент, когда солнце осветило трубы на крыше высящегося над площадью здания. Стоя по пояс в траве, он с интересом разглядывал эту громаду, силясь представить, что же может находиться внутри нее. Никогда в жизни ему не доводилось бывать внутри подобных строений. Ему казалось, что стоит отворить дверь парадной, как перед ним откроется еще один – такой же огромный и такой же необычный – город. Не в силах совладать с собой, он подбежал к ближайшей парадной и распахнул ее дверь, думая, что увидит где-то внизу панораму огромного, занесенного снегом города. Ему в лицо пахнуло затхлостью. За дверью было темно. Он осторожно преодолел лестничный марш (он вырос на болоте и потому привык к тому, что все должно находиться на одной высоте) и оказался на площадке. То тут, то там к лестничным перилам были привязаны веревки. Он решил, что их оставили дети, игравшие в какие-то неведомые ему игры. Темные стены были сплошь покрыты уродливыми царапинами и выбоинами. Это место – без воды, без неба, без песчаных отмелей – показалось ему жутким. Он заставил себя преодолеть еще один марш. Теперь он находился в самом сердце здания, которое больше походило на мрачный склеп. Он уже хотел было повернуть назад, как заметил прямо перед собой странную маленькую фигурку с непомерно большой лысой головой. Ребенку, одетому в грязный черный комбинезон, судя по всему, не исполнилось еще и четырех лет. Он стоял, прислонившись к стене, и сосал пальцы, бессмысленно глядя куда-то в пустоту. Голова и челюсти его то и дело странно подергивались. Питер Лейк сразу понял, что жить этому ребенку осталось совсем недолго, помочь же ему он не мог ничем. Он попятился назад и уже в следующее мгновение вновь оказался на залитой светом улице.

Ребенка оставили умирать в темном коридоре. Разве возможно было подобное на болоте? Здесь же, в городе, было множество мест, с которых можно было упасть и уже никогда не подняться: вечный кошмар, медленная смерть, смерть ни в чем не повинных, несчастных детей, скорбь и утрата. Он запомнил этого ребенка на всю жизнь, реальность же окружающего тем временем вернула его к жизни.

Он возвратился к мошенницам.

– Ты бы лучше свой меч здесь оставил, – сказали ему девочки. – Иначе эти болваны его у тебя отнимут.

Жители болота практически никогда не расставались со своими мечами.

– Я не оставлю его здесь ни за какие деньги! – гордо ответствовал Питер Лейк.

– Брось ты, – фыркнула Долли. – Видали мы таких!

Мэ

исон-сквер[16 - Мэдисон-сквер – на пересечении Бродвея и Пятой авеню. С 1871 г. здесь проводились спортивные состязания и выставки. В 1925 г. на месте снесенных сооружений разбит парк.] находился ничуть не ближе, чем парк, в котором он познакомился с девочками. Паром, два моста, поезд, полдюжины туннелей и многочасовое путешествие по лабиринту улиц, переулков, аллей и аркад, переполненных людьми. К тому времени, когда они добрались до места, Питер Лейк уже чувствовал себя совершенно разбитым. Тем не менее, оказавшись в центре этого замечательного парка, окруженного высокими зданиями, связанными друг с другом сетью ажурных мостов, он исполнил лунный танец, танец охотника за моллюсками и танец тростника. Долли кружилась рядом с ним, что до Крошки Лайзы Джейн, то она тем временем бродила взад-вперед и обчищала карманы зевак.

Крошка Лайза Джейн (настоящая красавица) всегда отличалась особым чутьем. Стоило ей заметить, как из дверей Турецкого банка вальсирующей походкой вышел полный господин в клетчатом костюме, она стрелой помчалась к нему. Завладев его переполненным бумажником, она обнаружила в нем ровно тридцать тысяч долларов. Дрожа от волнения, она скрылась за углом, и уже вскоре к ней присоединились Питер Лейк и Долли. Они разделили утренний заработок поровну, так что на долю Питера Лейка пришлось 10 004 доллара и 28 центов. Крошка Лайза Джейн сказала, что толстяк наверняка поднимет полицию на ноги и потому им лучше расстаться до наступления ночи.

– Деньги лучше всего положить в банк, – посоветовала она Питеру Лейку.

– А что такое банк? – спросил он.

Она научила его читать слово «банк» и сказала, что, если он оставит деньги в здании с такой надписью, они будут в полной безопасности. Питер Лейк с благодарностью принял ее совет, после чего они расстались. Он отыскал банк, вошел в его двери, положил пачку новеньких банкнот возле стенки и вышел, крайне довольный тем, что ему удалось-таки обзавестись деньгами. Затем он вернулся в стеклянный павильон посреди Мэдисон-сквера, решив дождаться здесь наступления ночи.

Машины. Всюду он видел множество машин. Вначале Питер Лейк принял их за диких зверей, которые выучились стоять на месте. Металлический блеск повергал его в состояние, близкое к трансу. Никогда прежде он не видел ничего подобного. Свет, падавший в окна, отражался множеством огромных лопастей. Невидимый оркестр играл ритмичную музыку в такт странным механическим танцам. В центре плоского стального блока подрагивала зеленая крышка шипящего клапана. Он видел множество разноцветных шестеренок, что подрагивали, медленно поворачивались то в одну, то в другую сторону или вращались с совершенно немыслимой скоростью. Штоки поднимались и опускались, коробки передач постукивали и позвякивали, задвижки то и дело с треском сталкивались друг с другом. От лопастей поднимались маленькие облачка пара, двигатели же, которые были огромными, словно городские скверы, выпускали мощные струи воды и масла. Они нравились Питеру Лейку. В общей сложности их здесь было никак не меньше двух тысяч, и все они работали и пускали пар. Он тут же забыл и думать о своем болоте. Все находилось в постоянном движении: волны, ветер, вода. Машины казались ему воплощением силы и восторга.

Словно зачарованный, ходил он от машины к машине. Он решил спросить у знающих людей, что делает каждая из них. Возле исполинов стояло по торговому агенту, которые представлялись Питеру Лейку чем-то вроде стражников. Питер Лейк никогда в жизни не сталкивался с торговыми агентами и потому не знал, что торговому агенту, который стоит возле машины весом в пятьдесят тонн и стоимостью в двести тысяч долларов, и дела нет до двенадцатилетнего мальчишки в ондатровых башмаках, в ожерелье из перьев и в короне из ракушек. Он подошел к одной из махин и спросил как ни в чем не бывало:

– Что это за штука?

– Штука?! Ты говоришь – штука?! Да это же, мой друг, кессонный проходчик Баркингтона-Пейсона с полуавтоматической поддержкой уровня! На всей этой выставке и на всем белом свете ты не сыщешь такого агрегата, как этот! Начнем с конструкции. Чего стоит хотя бы этот тромбовый башмак тончайшей работы, изготовленный в Дюссельдорфе. Обрати внимание и на эту турецкую станину, и на сверкание йодлей, и на гофр из чистейшей стали! Станина связана с калиброванной мельтоновой штангой, основание которой в отличие от всех прочих аналогов оснащено вороненым патроном Оскара! О лучшем качестве не приходится и мечтать. Скажу тебе по секрету, я и сам пользуюсь точно такой же машинкой. Да и жене моей она нравится. Все прочие агрегаты этого класса мне просто противны. Нет-нет, ты только посмотри! Ты видишь эти заборные ножи? Скажи честно, ты когда-нибудь видел что-либо подобное? Один этот бурав каких денег стоит! А что ты скажешь о двойной защите фенового маховика? Впечатляет, верно? Он защищен твердым как камень тангенсом. Открой эту крышечку. Чувствуешь, какая гладкая поверхность у этой калабрийской изложницы? Так-то. Наша машина тянет на полмиллиона, не меньше. Ты ж

, я смотрю, парень не дурак, это сразу видно. Я таких, как ты, насквозь вижу. Ты, парень, механик от бога, вот что я тебе скажу! Тебе хочется заниматься настоящим делом, верно? Надежность, совершенная конструкция, как у Баркингтона-Пейсона и все такое прочее! Иди-ка сюда, я покажу тебе свистящую насадку. Теперь я открою тебе кое-какие секреты, но для начала мы поговорим о цене нашей установки…

Питер Лейк напряженно внимал ему два с половиной часа, силясь уловить хоть какой-то смысл в его речах. В конце концов он решил, что видит перед собой один из краеугольных камней цивилизации, к которым успел причислить обезьянок в красных одеяниях и искусство карманников. В этот самый момент его раздумья были грубо прерваны двумя полицейскими и пастором, которые вывели его из сверкающего выставочного зала, предварительно связав руки за спиной, затолкали в набитый детьми полицейский фургон и отвезли в психушку преподобного Оувервери.

Город был наполнен бездомными детьми, что жались друг к другу, как кролики, грелись на солнышке и прятались в бочках и подвалах. По ночам холод выгонял беззащитных детей из убежищ и отдавал их во власть смертельно опасных приключений. Таких детей здесь было больше полумиллиона, и они первыми становились жертвами болезней и насилия. Могильщики, работавшие на кладбище для бедняков, переносили сразу по два-три маленьких гробика. Никто даже не интересовался именами беспризорников (впрочем, зачастую, они и сами не знали собственных имен). Порой самые совестливые горожане задавались достаточно абстрактным вопросом: «Так что же будет со всеми этими детьми?» Некоторые из них становились чернорабочими или ворами, жизнь других состояла главным образом в смене исправительных учреждений и камер, что касается всех остальных (а таких было большинство), то они не доживали до зрелого возраста, хоронили же их где-то на пустошах, далеко за городом.

Порой дети, которые, конечно же, не были готовы к подобной жизни, сходили с ума. В этом случае они попадали в Дом Оувервери, где им не только давали кров, но и учили нехитрым ремеслам. Во время одного из своих регулярных рейдов сотрудники Оувервери и обратили внимание на необычный костюм Питера Лейка.

Он достаточно быстро понял, что домом этим на деле руководят три человека. Сам преподобный Оувервери, исполненный искреннего сострадания к несчастным детишкам, был, что называется, трагической фигурой. Он только и делал, что плакал, и потому не имел ни времени, ни сил на то, чтобы бороться со своим первым заместителем дьяконом Бэконом, проявлявшим к некоторым детям явно нездоровый интерес. Впрочем, через какое-то время они достигли взаимопонимания, и преподобный закрывал глаза, когда дьякон в сопровождении многочисленной свиты отбывал в свой особняк, обставленный словно хоромы султана, живущего где-нибудь на острове в Мраморном море.

Да чем преподобный Оувервери был лучше дьякона? Рядом с его дворцом серое каменное здание приюта, где жило больше двух тысяч мальчиков, казалось жалкой развалюхой. Время от времени преподобный Оувервери устраивал экстравагантные вечера, на которые приглашал богатых людей, знатных особ и представителей интеллигенции. Они принимали его приглашения, поскольку питали слабость к хорошей кухне и уважительно относились к хозяину дома, который представлялся им необычайно состоятельным человеком, тратящим миллионы на содержание приюта. На самом деле все обстояло совершенно иначе. Он существовал за счет своих воспитанников, которых сдавал внаем всем желающим. Стоимость неквалифицированного труда в ту пору составляла от четырех до шести долларов в день, а это, согласитесь, не шутка. Все две тысячи его воспитанников трудились не покладая рук каждый божий день. Он тратил на их содержание всего доллар в день, и потому его ежедневная прибыль составляла около восьми тысяч долларов (на деле прибыль эта была несколько меньше, так как воспитанники то и дело болели, умирали и сбегали). Сострадательный преподобный отец отлавливал детей на улицах (тем самым спасая их от неминуемой гибели), обучал их навыкам какого-нибудь ремесла и ежегодно получал за это два с лишним миллиона. Когда же дети покидали стены приюта, в их карманах не было ни цента.

Питер Лейк провел в приюте несколько лет. Хотя, по сути, все это время он оставался рабом, он чувствовал себя по-настоящему счастливым человеком, поскольку третья сила, правившая Домом Оувервери, уравновешивала первые две. Этой третьей силой был преподобный Мутфаул.

Так уж случилось, что в тот день, когда Питер Лейк забрел на выставку машин, рейдом руководил именно преподобный Мутфаул. К крайнему неудовольствию сопровождавших его полицейских, он также решил посетить выставку, поскольку страшно любил технику и инженерное дело. Он был одним из главных организаторов работы психушки. Прежде чем «посвятить его в сан», Оувервери заставил его закончить сразу несколько технических училищ. Все мысли, желания и мечты Мутфаула так или иначе были связаны с обработкой металлов, кузнечным делом, машиностроен

ем, конструированием насосов, подъемом балок, намоткой кабелей и строительной техникой. Он постоянно находился возле горна или верстака, что-то мастеря, подпиливая или изобретая. Он не мог жить без стали, железа и древесины. Он владел всеми инструментами и мог изготовить все, что угодно. Он был совершенно безумным и совершенно бесподобным мастером.

Вскоре Питер Лейк вошел в состав элитной группы, состоявшей из полусотни ребят, проводивших все дни и ночи возле горна. Раннее и основательное знакомство с ремеслом сделало их настоящими механиками. Мутфаул и его ученики попали в десятку, поскольку именно в эти годы город только-только начинал механизироваться. Увенчанные облаками дыма и пара двигатели ожили и осветили своим светом самые дальние его углы. Их мерную поступь не могло остановить уже ничто – однажды заработав, они лишь набирали обороты. Они не только придавали телу города большую силу и быстроту, но и наполняли его новой жизнью. То, что прежде казалось бессвязным, было сведено воедино. Электричество спешило явить себя миру во всем блеске. Огромные двигатели, приводящие в действие динамо-машины, подземные поезда, здания, вздымающиеся все выше и выше, стали новым миром и для механиков. Как только машины начали свое победное шествие, превратив весь город в огромный механизм, миллионы людей стали денно и нощно работать над тем, чтобы напитать его пульсирующее сердце сталью, камнем и орудиями.

Строители и механики, покрывавшие город новым стальным каркасом, прибывали отовсюду. Они моментально использовали все производимые материалы. Пустынная прежде Пенсильвания превратилась в огромный горн. Они свели все леса, потому что нуждались в древесине. Они рыли шахты, корчевали пни, извлекали динамитом породу и снабжали город сырьем. Нет ничего удивительного в том, что потребность в разного рода предметах и устройствах, изготовленных руками мастеров, все время росла. Среди них были и изделия из стали, которые научился изготавливать Питер Лейк: прокладки, болты, рычаги, шпонки, пластины, спицы, извлекавшиеся из огня или выходившие из-под пресса. Он, помимо прочего, научился управлять двигателями, приводившими машины в движение, и разобрался в конструкции турбин, доводивших печь до белого каления, с работой кулачковых механизмов загрузчиков топлива, электрических систем, коробок передач и трансмиссий, двигателей внутреннего сгорания и бойлеров, с тонкостями металлургических процессов и прочностных расчетов – иными словами, со всеми основными секретами тех, кто величает себя механиками.

Они трудились в постоянно озаряемом ревущим пламенем нескольких десятков топок огромном ангаре, где блестело маслом великое множество тяжелых станков. Звук работающих станков и рев топок походили на звучание обезумевшего оркестра ударных. На мальчиках, стоявших возле топок и наковален, были черные кожаные фартуки и толстые тяжелые перчатки. Они трудились по шестнадцать часов в сутки, Мутфаул же работал и того дольше. Их труд приносил немалый доход, но их самих волновала только сама работа. Они работали в разных концах города и были известны не только своими черными фартуками и редкостным мастерством, но и необычайным усердием.

Мутфаул носил китайскую шляпу, защищавшую его волосы от жара в те минуты, когда он, встав на колени возле топки, оценивал готовность прокаливавшейся в ней стальной заготовки. Он обращался с раскаленным металлом на удивление бережно и в то же время ловко. Его удары были поразительно точны и ровно той силы, какой необходимо. Надо сказать, что Мутфаул отличался необычайным ростом (в его присутствии Питер Лейк всегда казался себе жалким пигмеем). Морщинистое и обветренное его лицо светилось изнутри, глаза были круглыми, словно у совы. Глядя в них, Питер Лейк вспоминал, что в ту далекую пору, когда он еще жил на болоте, его несколько раз угощали жареной совятиной. Под неусыпным наблюдением Мутфаула Питер Лейк научился не только читать и писать, но и считать, торговаться с заказчиком и достаточно уверенно перемещаться по городу. Поскольку мальчишки по большей части были ирландцами, он освоил ирландский диалект, который почему-то ассоциировался у него с катанием на волнах, забыв при этом язык обитателей болота. Его печалила эта утрата былой самости. Он не был ни уроженцем болота, ни ирландцем, ни полноценным воспитанником Мутфаула, поскольку в отличие от шумных пятилетних беспризорников, осваивавших в углу ангара миниатюрные инструменты, попал в приют достаточно поздно. Он так и не мог понять, где же находится его подлинный дом, однако полагал, что эта неопределенность, свойственная большинству «лунатиков», со временем пройдет.

Мутфаул и его ребята работали не покладая рук, город же тем временем рос ввысь и вширь подобно коралловому рифу. Новые башни недолго радовались свободе и свету, поскольку буквально в следующее мгновение они навеки погружались в тень новых, более высоких строений. Огромным мостам в этом смысле повезло куда больше. Их горделивому одиночеству не угрожало ничто. Мутфаул обожал мосты.

Ему довелось работать на нескольких из них, и потому, услышав о строительстве нового бруклинского моста через Ист-Ривер, он возликовал, поскольку мост такой длины нуждался в особых кованых деталях и в особо искусных ремонтниках, и даже вспомнил о том, что однажды ему довелось поработать под началом самого полковника Роублинга.[17 - Джон (Йоганн-Август) Роублинг (1837–1869) – инженер, выходец из Германии. Приехал в Соединенные Штаты в 1831 г. Основал первый в Америке завод по производству стального троса (1841), сконструировал мост в Ниагара-Фоле (1855). Главное достижение – проектирование и строительство в Нью-Йорке Бруклинского моста через Ист-Ривер (1867–1883), в котором смелость технической идеи и точность расчетов воплотились в острую выразительность формы. (Строительство заканчивал его сын – Вашингтон Август Роублинг.)] Он и его кузнечный горн висели высоко над рекой на одном из четырех главных тросов будущего Бруклинского моста, кружа на ветру подобно пташкам. Его работа вызывала бурный восторг у тысяч пассажиров курсировавшего под ним фултонского парома.

– Джексон Мид, – сказал Мутфаул с необычайным почтением, – прибыл из Огайо с массой замечательных людей, с тонной денег и с кучей стали для строительства нового моста. Они прибыли вскоре после шторма. Белая стена много дней держала взаперти всю округу, но их поезд, шедший из Лакаванны, сумел-таки проскочить под нею. Они говорят, что от трения о нижний край стены крыши вагонов раскалились добела и жутко покорежились. Впрочем, все это, ребятки, теперь не важно. Главное, что Джексон Мид уже здесь и скоро он начнет строить новый мост. Мы должны молиться об этом, ребята.

– Это еще зачем? – полюбопытствовал один из маленьких литейщиков, который всегда отличался особым скептицизмом.

Мутфаул смерил его взглядом.

– Мосты – вещь особая, – сказал он. – Вы никогда не обращали внимания на их необычайное изящество? Они парят в воздухе подобно птицам, они воплощают наши сокровенные чаяния и при этом взмывают в небеса. Стальная конструкция в милю длиной буквально висит в воздухе – разве это не чудо? Как церковный служитель, я могу сказать вам, что это чудо физики, этот совершенный баланс бунта и послушания был бы невозможен, не будь на то Божьей воли. Ему нравится то, что мы строим мосты. Честно говоря, порой мне даже кажется, что со временем весь остров превратится в собор.

– А как же Бронкс? – поинтересовался один из мальчишек.

– Бронкс-то здесь при чем? – недоуменно пожал плечами Мутфаул.

Положив наземь свои инструменты и склонив головы, они под неустанное пение пламени помолились о новом мосте. Произнеся последние слова молитвы, Мутфаул подскочил, словно стальная пружина, и воскликнул:

– За работу! Будем работать всю ночь. Завтра мы отправимся на эту стройку!

О Джексоне Миде было известно лишь то, что он построил на реках Запада множество прекрасных подвесных мостов, вздымавшихся над бездонными каньонами и теснинами. В интервью одной из газет он сказал, что город станет по-настоящему красивым только в том случае, если в нем появятся высокие мосты.

– Топография Лондона или Парижа, – заявил он на пресс-конференции, проводившейся в офисе мостостроительной компании, – не идет ни в какое сравнение с топографией Сан-Франциско или Нью-Йорка. Тонущий в зелени окрестностей, округлый и компактный, словно сердце или почка, город не вызывает особого интереса. Настоящий город должен простирать себя во всех более или менее притягательных направлениях: пересекать водные преграды, завладевать мысами, высотами и островами, с которыми он будет связан мостами…

Упоминание Сан-Франциско, где не было построено ни одного моста, показалось газетчикам более чем странным, и Мид с улыбкой признал свою ошибку.

Его внешность вызывала восторг как у упомянутых выше газетчиков, так и у дам. Он имел крепкое телосложение, рост его составлял шесть футов и восемь дюймов. Волосы и усы его были белы, словно снег, он носил белоснежные костюмы с непременной жилеткой, в кармане которой лежали огромные часы на платиновой цепочке (впрочем, в его ладони огромными эти часы уже не казались). Судить о возрасте Мида в силу его необычайной крепости и здоровья было крайне сложно. Ходили слухи, что он ест сырое бизонье мясо, купается в минеральной воде и пьет орлиную мочу. Сам он не отрицал этого, но подобные вопросы всегда вызывали у него смех.

Одни Мидом восхищались, другие его ненавидели. Когда Питер Лейк увидел его, он потерял от восторга дар речи. И ему, и сорока девяти другим ребятам, стоявшим перед Джексоном Мидом в его новом, наспех обставленном офисе, он представлялся сказочным великаном. Рядом с ним Мутфаул выглядел маленькой куколкой. Мид казался Питеру Лейку женихом, а Мутфаул – его уменьшенной копией, сделанной для украшения свадебного торта.

Он не понимал людей, ненавидевших Мида или находивших его грубым и жестоким. Скорее всего, они не могли простить ему его белых костюмов и белоснежной шевелюры, его спокойствия и самообладания. Он занимался серьезным дел

м и при этом казался воплощением уверенности. Люди, изнывавшие от сомнений и неопределенности, страшно завидовали ему, ибо он твердо знал, что и как ему надлежит делать. Такое впечатление, что он обдумывал свои жизненные планы в течение нескольких столетий, после чего решил заняться строительством мостов.

После того как Мутфаул объяснил Джексону Миду цель своего прибытия, тот одобрительно кивнул и сказал, что находит его предложение заманчивым, поскольку ему действительно нужны искусные кузнецы, механики и станочники, и тут же выразил сомнение в том, что эти ребята, сколь бы усердными они ни были, смогут справиться со столь сложной работой.

– Я ожидал такого поворота событий, сэр, – ответил Мутфаул, – и потому готов держать экзамен. Вы можете выбрать любого из ребят и предложить ему выполнить операцию, которая представляется вам наиболее сложной.

Он отступил назад, взволнованный, но гордый собой.

Джексон Мид сказал, что он примет их на работу в том случае, если парень, на котором он остановит выбор, сможет выковать правильный семиугольный профиль. Когда он встал со своего места, чтобы получше рассмотреть претендентов, им показалось, что он взобрался на вышку. Белокурый строитель мостов тут же остановил взгляд на маленьком полном мальчике, жавшемся к стене, и сказал:

– Вот этот. Прочность цепи определяется прочностью самого слабого ее звена.

Он остановил свой выбор на юном Сесиле Мейчере, рост которого составлял пять футов и один дюйм, а вес – двести бунтов. Лицо Мейчера заплыло жиром настолько, что глаза превратились в щелочки. Сначала он выжимал сок, но потом уговорил Мутфаула сделать из него механика. На остриженную «под ежик» голову Сесила была натянута дурацкая круглая шапочка. Его руки походили на сосиски; когда он шел вперевалку в своем черном фартуке, он казался ожившим пушечным ядром. Он появился у Оувервери сравнительно недавно и практически ничего не знал о своем прошлом, хотя сохранил смутные воспоминания о своей жизни на английской посудине, команда которой занималась промыслом селедки. Ему было всего четырнадцать, и он плохо ориентировался в этом мире.

Поняв, что испытание придется держать именно ему, он ухмыльнулся и направился к горну. Все последовали за ним, желая посмотреть, что же произойдет дальше. Они любили его, как любят неуклюжую, ни на что не годную собаку, сорвавшуюся с лестницы и переломавшую себе все кости. Мутфаулу еще только предстояло поставить его на ноги. Парнишка был старательным, но редко справлялся с порученной ему работой. И потому, когда он разогрел заготовку в печи и перенес ее на наковальню, все внутренне содрогнулись. Каждый новый его удар был ужаснее прежнего. Через пять минут заготовка была уже здорово запорота, но ее все еще можно было спасти. Сесил Мейчер опустил молот и сделал шаг назад. Он поправил съехавшую на затылок шапку и посмотрел сквозь щелки своих глаз на изуродованную деталь. В следующее мгновение он вновь взялся за работу, решив довести дело до логического конца. Вначале деталь представляла собой нечто достаточно округлое и соразмерное, когда же Сесил Мейчер закончил свои труды, она стала походить на только что упавший метеорит. Сесил Мейчер смущенно скрылся за спинами товарищей. Джексон Мид поблагодарил побелевшего и потерявшего дар речи Мутфаула (который и не подозревал о присутствии Сесила) и отправился инспектировать новую партию стальных скоб.

Они возвращались в цех, напоминая своим видом похоронную процессию без мертвеца. Потрясенный происшедшим, Мутфаул словно забыл об их существовании, позволив им бездельничать целую неделю. Все это время он лежал на крановой балке, бессмысленно уставившись в залитое солнечным светом небо. В конце концов он вдруг вызвал к себе Питера Лейка.

Мутфаул редко общался со своими воспитанниками один на один, и потому Питер Лейк поспешил к нему, предвкушая что-то необычное и уж в любом случае радостное. Он нашел наставника в цехе. Тот возился с неким диковинным устройством. Питер Лейк почему-то решил, что он собирает новую машину, которую они покажут Джексону Миду.

Он помог Мутфаулу установить несколько деталей, так и не понимая, что же они строят.

– Кажется, все, – сказал наконец Мутфаул. – Теперь дело за малым. Когда я дам тебе команду, ты должен будешь изо всех сил ударить молотом по этой балке, понял? Я же сделаю пару последних замеров. – Он исчез за деревянным щитом, за который уходила стальная штанга, и вскоре скомандовал: – Давай, Питер, бей изо всех сил!

Питер Лейк послушно выполнил команду и замер в ожидании новых указаний. Прождав так несколько минут, он заглянул за деревянный щит и, к собственному ужасу, обнаружил за ним недвижного Мутфаула, пронзенного прямо в сердце стальным штырем, пригвоздившим его к дубовой колоде.

– О господи… – пробормотал Питер Лейк, отказываясь верить собственным глазам.

Разумеется, убийство духовного лица не могло остаться ненаказанным. Питеру Лейку пришлось оставить фартук и взяться за меч.

Во время бесконечных блужданий по улицам и

веню повзрослевший Питер Лейк, которому было уже почти двадцать, нередко задумывался о себе и о своем месте в этом мире. Появившиеся у него заметные залысины несколько старили бывшего болотного жителя и вместе с тем, обнажая его высокий лоб, придавали лицу особую привлекательность. Он производил впечатление мягкого и доброго человека и выглядел примерно так же, как выглядят все хорошие люди на свете. Будь он аристократом, он смог бы пойти очень и очень далеко. Впрочем, Питеру Лейку и без того казалось, что весь мир открыт пред ним, ведь он был прекрасным механиком, здоровым и симпатичным молодым человеком, отлично владеющим своей профессией. Да, конечно же, за ним охотилась полиция, но что с того? Он не был связан никем и ничем и потому не боялся полицейских.

Стоило ему подумать об этом, как он увидел перед собой улыбающегося Сесила Мейчера.

– Сесил, ты откуда взялся? Разве я тебя звал?

– Я сам к тебе пришел!

– Уходи. Меня разыскивает полиция.

– Подумаешь…

– Я серьезно. Шел бы ты лучше домой.

– Лучше я с тобой останусь.

– Ты не можешь остаться со мной, Сесил! Ступай домой!

– Где хочу, там и хожу, понял?

– Неужели ты не понимаешь, что с тобой они изловят меня в два счета? Зачем мне такой хвост нужен?

– Мы живем в свободной стране. Куда хочу, туда иду. Таков закон. Любой судья это подтвердит.

– Я тебе голову отрежу!

– А вот и не отрежешь!

– Я от тебя сбегу, только и всего!

– Не сможешь. Я тоже бегать умею. Да и толк от меня какой-никакой, а будет. Я ведь в школе овощи готовил, пюре овощное, помнишь?

– Мне не до пюре, меня в убийстве обвиняют.

Они шли быстрым шагом по Бауэри.

– У Джесси Джеймса и у Бутча Кэссиди[18 - Джесси Джеймс (1847–1882), Бутч Кэссиди (1866–1937?) – известные американские разбойники.] такие повара, ясное дело, есть. Этого требует этикет. Я не только овощи умею готовить, я и стирать могу, и сторожить по ночам. Да и кузнец я неплохой.

Они прокладывали себе дорогу через габардиновые людские волны, гулявшие по Бауэри. Солнце клонилось к горизонту, отражаясь в темных кривых зеркалах бесчисленных окон. На вечерний промысел стали выходить лоточники с жаровнями для мяса и уличные музыканты; мюзик-холлы призывно засверкали переливчатыми разноцветными огнями. Музыка доносилась даже с пароходов, выскользнувших из-за Манхэттена и исчезнувших в опустившемся на Ист-Ривер вечернем сумраке, с тем чтобы изведать прелесть залитой лунным светом теплой ночи, оглашаемой криками пересмешников.

– Еще я умею делать татуировку.

Питер Лейк остановился как вкопанный и перевел взгляд на юного Сесила.

– Чего-чего?

– Татуировки умею рисовать, вот чего.

– Ты это серьезно?

– Пока они меня не зацапали, я работал учеником в специальном кабинете.

– Ты же вроде как селедку ловил?

– Это давно было. А потом я татуировки стал рисовать.

– Где?

– В Китае.

– Ну да, конечно.

– Там одни китайцы живут. Чайнатаун называется.

– Ну и что из того, что ты татуировки рисовать можешь?

– Я могу деньги зарабатывать. Я когда-то даже очень богатым женщинам татуировки делал! Мне тогда десять лет было.

Сесил предстал Питеру Лейку в совершенно новом свете.

– И что же это были за татуировки?

– Карты, санскрит, билль о правах (я его из книжки списывал). Мы с Фа-Вунем даже у мэра побывали. Я расписывал задницу его супруге: на одной половинке карта Манхэттена, на другой – карта Бруклина. Фа-Вунь и мэр стояли за занавеской, а работу всю делал я. Фа-Вунь за нее пятьсот долларов получил.

Пораженный разносторонностью дарований Сесила Мейчера, Питер Лейк дозволил ему остаться с условием, что в любой момент они могут расстаться, а Сесил выбросит свою дурацкую круглую шапочку с фестонами. Они направились прямиком в галантерейный магазин, с тем чтобы купить там китайскую шляпу (поскольку именно такие шляпы носили и Мутфаул, и Фа-Вунь, о котором у Сесила остались самые теплые воспоминания). Приосанившись, Питер Лейк обратился к владельцу магазина:

– Мой повар и татуировщик господин Сесил Мейчер хотел бы приобрести у вас китайскую шляпу.

Продавец быстро нашел шляпу нужного размера, которая в любом случае была ничем не хуже дурацкой круглой шапчонки Сесила.

Они жили на чердаках и под водонапорными башнями, существуя главным образом на деньги, вырученные за татуировки. Когда же шумиха, связанная с убийством Мутфаула, стала стихать, Питер Лейк стал выполнять кузнечные подряды, называясь вымышленным именем, после чего дела у них явно пошли в гору. Однажды вечером, утомленные тяжкими трудами, они отправились в салун, с тем чтобы выпить там пива и утолить голод жарким, горячей выпечкой и овощами. В залитом ярким светом салуне стоял оглушительный гвалт, поскольку там в этот час находилось никак не меньше двух сотен не вполне трезвых посетителей. Однако в тот самый момент, когда на стол было подано брызжущее соком долгожданное жаркое, в зале установилась гробовая тишина (ее нарушало лишь доносившееся из ледника капанье).

В салун вошел не кто иной,

как сам Перли Соумз, изнывавший от скуки и походивший на огромного ощетинившегося кота. Серебристые усы и борода, а также кошачьи баки, украшавшие розовые щеки, наделяли его странной гипнотической силой, которая устрашила бы и кобру. Он был поразительно самоуверен, энергичен и подл. Он любил пугать посетителей салунов. Прошло совсем немного времени с той поры, как Перли Соумз расчетливо и жестоко убил первого главаря банды Мейхью Роттинела и занял его место. Перли направился к стойке бара в сопровождении своей омерзительной свиты, численности которой позавидовал бы и лорд-мэр. Осмотревшись вокруг, он заметил Питера Лейка и Сесила Мейчера, застывших над жарким, и остановил взгляд на ножнах, висевших на поясе Питера Лейка.

– Ты что, владеешь мечом? – спросил он вполголоса.

Почувствовав в этом вопросе неприкрытую угрозу, Питер Лейк поднялся на ноги.

– Да, сэр.

– В самом деле?

Питер Лейк утвердительно кивнул.

– Так воспользуйся им! – выкрикнул Перли Соумз, швырнув в него яблоко.

Яблоко исчезло, однако Питер Лейк, судя по всему, не успевший отреагировать на этот бросок, сохранял прежнюю позу. Перли Соумз презрительно фыркнул. В следующее мгновение кто-то подобрал с пола четвертинки яблока и подал их Перли, который объявил во всеуслышание, что яблоко разбилось о грудь незадачливого фехтовальщика. Питер Лейк рассмеялся и сказал, что он разрубил яблоко своим мечом.

– Покажи-ка мне свой клинок.

Клинок оказался совершенно чистым.

– Разумеется, – хмыкнул Питер Лейк. – Я вытер меч, прежде чем вложить его в ножны.

– Ты это серьезно?

– Да. Видите?

Он показал Перли Соумзу на влажный след, оставшийся на брюках. Петли тут же решил угостить Питера и Сесила пивом, из чего они заключили, что дело приняло скверный оборот.

Перли хотел, чтобы они стали членами его банды. Однако они с ходу отвергли это предложение, сказав, что это чересчур опасно.

– Только не для вас, – покачал головой Перли, который редко делал подобные комплименты. – Куда опаснее не принять мое предложение.

Молодые люди опять взялись за жаркое. Перли не сводил с них глаз – и тут хлопнул себя по лбу:

– Я знаю, кто вы такие. Да-да, знаю. Именно вы пронзили сердце этому набожному трудяге.

Друзья изумленно уставились на Перли.

– Если мне не изменяет память, это был… это был Мутфаул! Сработано было неплохо, но после этого полиция сбилась с ног, разыскивая двух молодых злодеев. У тебя же, толстяк, на редкость запоминающаяся внешность, верно? Ну, что вы скажете теперь?

В тот же вечер Питер Лейк и Сесил Мейчер стали членами банды Куцых.

За десять лет, проведенных Питером Лейком в банде Куцых, он научился множеству необычных вещей. Он ориентировался в городе все лучше и лучше, хотя и понимал, что этот город был слишком огромен и изменчив для того, чтобы кто-то мог охватить его своим сознанием. Он постоянно менялся, подобно тому как менялись его занятия в банде, являвшей собой живую энциклопедию преступлений. Он получил хорошую школу и научился смотреть на город, что называется, под разными углами. В ту пору, когда бандитам было приказано собраться в «заварочном чайнике» под Гарлемом, Питер работал «вулером», однако владел и множеством прочих профессий. Он был грабителем, шулером, галерейщиком, сумочником, кошелечником, взломщиком сейфов, разработчиком операций и корабельным вором. Теперь он осваивал появившуюся незадолго до этого узкую специальность «вулера».

«Вула-вула» – так именовали достаточно своеобразную технику ограбления грузовиков и фургонов. Под началом главного «вулера» Дорадо Кейнса работала целая дюжина Куцых. Двое или трое «вулеров» за дверью парадной или за кустами ожидали появления фургона. Как только машина выруливала из-за поворота, один из «вулеров» выскакивал на дорогу и, подскакивая на одном месте, начинал орать: «Вула-вула-вула! Вула-вула-вула! Вула-вула-вула!» Пока водитель соображал, как ему следует поступить, другие «вулеры» занимались разгрузкой его фургона. Хорошие «вулеры», помимо прочего, умели прыгать с места на пять футов, скашивать глаза и кричать по-птичьи. Несчастные водители приходили в себя далеко не сразу и, как правило, обнаруживали пропажу доброй половины груза лишь в пункте назначения.

«Вулеры», будучи настоящими профессионалами, постоянно совершенствовали свое мастерство. Дорадо Кейнс, навечно зачисленный в «вулеры» (он назвал Перли сукиным сыном, чего тот, являясь таковым, вынести не смог), усердствовал в этом более других. Он исполнился решимости увеличить высоту прыжков и приступил к усиленным тренировкам, выполняя «попрыгушки» с тяжелыми грузами. Постепенно он довел вес свинцовых грузов, крепившихся к поясу и к специальному корсету, до двухсот фунтов. Он развил мышцы ног настолько, что превратился в настоящую живую пружину. Он научился прыгать с места на десять футов. Когда же Питер Лейк изготовил для него пару пружинных ботинок, он довел высоту своих прыжков до пятнадцати футов. Разумеется, вид человека, прыгающего на пятнадцать футов с криком «вула-вула

вула», мог ввести в состояние транса кого угодно, однако Дорадо Кейнс не остановился и на этом. Он сделал пару складных парусиновых крыльев, которые позволяли ему планировать. Благодаря этому он стал преодолевать расстояние в тридцать футов. Вскоре он обнаружил, что крылья, пружинные ботинки и развитые мышцы ног позволяют ему прыгать с третьего этажа. Немного попрактиковавшись, он стал совершать прыжки с четвертого и даже с пятого этажа (Сесил Мейчер как-то вполне резонно заметил, что он мог бы прыгать на крыши фургонов и с шестого этажа). Дорадо Кейнс сшил себе костюм из цельного куска черного блестящего шелка, который оставлял открытым лишь его лицо, и перед выходом на дело раскрашивал оранжевой краской лицо и ладони и красил губы в пурпурный цвет. Внутренняя сторона его крыльев была ярко-желтой. Дорадо Кейнс всегда напутствовал водителей такими словами:

– Я – Винни Тотмул. От лица духовенства, мэра и начальника полиции позвольте поздравить вас с прибытием в наш замечательный город. Не берите сдачу деревянными монетами, не путайтесь с женщинами дурного поведения и не путайте раковину с унитазом.

Питеру Лейку нравилась его новая профессия. Он постоянно учился чему-то новому, работы было хоть отбавляй, да и денег она приносила куда больше, чем профессия механика. Он освоил законы механики, воровское искусство и ряд странных навыков, присущих болотным жителям. Питер Лейк был молод и достаточно свободен и потому не мог нарадоваться красоте этого огромного города. Он был уравновешен и доволен своей жизнью. Он созерцал смену времен года, смотрел на красивых женщин и внимал поразительной бесконечной опере, действие которой происходило на улицах города.

Все изменилось в одночасье в ту самую ночь, когда они собрались в «заварочном чайнике» под рекой Гарлем и Перли Соумз объявил о том, что он собирается уничтожить всех обитателей болота, начиная с женщин и детей. Питер Лейк понимал, что, если он попытается переубедить Перли, тот просто-напросто прикончит его на месте. Единственное, что он мог сделать в этой ситуации, – предупредить Хампстоуна Джона о готовящемся нападении, чтобы Куцые получили такую трепку, после которой никогда уже не решились бы сунуться в Бейонн-Марш или в Ньюарк-Медоуз.

Именно так он и поступил. Когда сотня Куцых тихо подплыла на своих каноэ к тонувшему в тумане поселку болотных жителей, там стояла полная тишина. Уже не таясь, Куцые взяли в руки оружие, будучи уверенными в том, что не встретят здесь ни малейшего сопротивления. Однако в следующее мгновение откуда ни возьмись появилось множество болотных жителей, посиневших от холода. Одни поджидали Куцых под водой, дыша через тростниковые трубочки, другие прятались в норах, вырытых в песке, или таились в зарослях рогоза. Не меньше дюжины болотных обитателей выехали из-за укрытия на першеронах и скаковых лошадях. Они вмиг смели боевые порядки Куцых, со свистом разрезая воздух своими страшными мечами. Кони топтали огромными копытами бандитские лодки, женщины и дети, вооруженные пиками, преследовали и добивали раненых врагов на суше. Объятые ужасом Куцые Хвосты пытались бежать по мелководью, но их быстро настигали на быстрых каноэ и на взбивавших мутную пену конях болотные жители.

Ромео Тэн, Блэки Уомбл, Дорадо Кейнс и еще девяносто четыре Куцых Хвоста были убиты. Несчастный Сесил Мейчер, которому еще не исполнилось и двадцати, не послушался Питера Лейка, приказавшего ему находиться рядом, и припустил что было сил в направлении облачной стены. Всадник, вооруженный мечом, хотел было снести ему голову, но Питер Лейк вовремя успел издать принятый у болотных обитателей характерный свист, и тот тут же повернул коня, предоставив беглеца собственной судьбе. Тот продолжал нестись вперед, и вскоре его навсегда поглотила колышущаяся облачная стена.

Сумевший сохранить свое обычное спокойствие Перли Соумз (которому, видать, суждено было погибнуть вовсе не от рук охотников за моллюсками) обратил внимание на странный эффект, произведенный свистом Питера Лейка. Он тут же понял, что на Питера Лейка никто даже и не думает нападать, и в следующий миг исчез в бурных водах потока, отходившего от основного русла Килл-Ван-Кулл.

Удрученный Питер Лейк вернулся в город (вид бурых утесов городских зданий несколько успокоил его) и стал наблюдать со стороны за тем, как Перли Соумз сколачивает новую банду. Вскоре тот набрал новую сотню безликих энергичных воинов, которые были столь же испорченными, одержимыми и безжалостными, как и породившая их эпоха.

Автомобили, битком набитые бандитами, остались далеко позади. Белый конь совершал немыслимые скачки, подолгу не касаясь своими копытами земли. Питер Лейк привык к болотным лошадкам с их прыгучим аллюром на мелководье, однако они не могли идти ни в какое сравнение с этим замечательным белым жеребцом, который и сам поражался своим способностям, о которых совсем недавно даже не подозревал. До того как он сбежал от хозяина и встретился с Питером Лейком, он не мог скакать с такой же прытью. Его узловатые к

лена и могучая грудь горели огнем. Он несся на юг с немыслимой скоростью. Преодолевал одним махом полквартала и с каждым новым скачком исполнялся новых сил. Он с легкостью перемахивал через перекрестки, забитые повозками, на лету находя свободное место и опускаясь точно на него, с тем чтобы продолжить свой бег. Когда они оказались на людных улицах деловой части города, конь в очередной раз поразил Питера Лейка. Весь квартал к северу от Канал-стрит был запружен транспортом и людьми. Поняв это, конь громко заржал, оттолкнулся от мостовой и, взмыв в воздух, перелетел над изумленными толпами на другую сторону квартала, опустившись на углу Лиспенард. Он едва удержался на ногах, однако к тому времени, когда они увидели перед собой покрытые инеем деревья Бэттери, он совершал подобные прыжки уже без всякой боязни.

Питер Лейк спешился и пошел рядом с донельзя смущенным белым конем, старавшимся не смотреть на своего нового хозяина, которому еще никогда не доводилось видеть столь красивое животное. В коне его поражало все: темные, широко расставленные глаза, нежные розоватые ноздри, выражение, отдаленно похожее на грустную улыбку, благородная осанка и широкая грудь, какую можно увидеть разве что на бронзовых монументах, высокие, заостренные чувствительные уши, которые во время прыжков он прижимал к голове, пышный хвост, ягодицы, похожие на пару белых яблок.

– Кто ты такой? – изумленно спросил Питер Лейк.

Конь обернулся и внимательно посмотрел ему в глаза. Внутри у Питера Лейка все похолодело – во взгляде коня ему открылись бесконечные глуби, казавшиеся туннелем, ведущим в какой-то иной мир. Эта красота и глубина темных и совершенно невинных глаз говорили ему о чем-то почти неведомом этому миру, о том, что всегда было и всегда будет. Питер Лейк коснулся мягкого носа жеребца и обхватил его морду руками.

– Хорошая лошадка, – сказал он.

Животное оставалось совершенно безмятежным, и от этого Питеру Лейку почему-то стало грустно.

Люди, с которыми познакомился Питер Лейк в эту пору своей жизни, так же как и он, были беглецами, снедаемыми голодом, палимыми пламенем и раздавленными масштабами этого гигантского города. Питеру Лейку было уже за тридцать, но только теперь он узнал о том, что эти неведомые ему прежде одинокие мятущиеся души порой находили успокоение и утешение друг в друге. Между заледеневшими деревьями гулял холодный ветер, они же продолжали смотреть друг другу в глаза. Город исчез, обратился в безмолвную, занесенную снегом бескрайнюю пустошь. Странное чувство стало овладевать Питером Лейком. Он различил в глубине этих темных бездонных колодцев еле уловимые золотистые искорки, которые увлекли его за собой и увели в неведомые чудесные дали.

Усталые и замерзшие, они с конем покинули Бэттери и вернулись на городские улицы. Питер Лейк решил отправиться в верхнюю часть города, с тем чтобы найти убежище и стойло для коня. Он узнал этот район еще в ту пору, когда работал кузнецом. Самое лучшее убежище находилось над небесным сводом, поблескивающим созвездиями. Для того чтобы добраться до места, им пришлось проехать по занесенным снегом улицам не одну милю. Тем временем на город опустилась ночь.

Удобно расположившегося Питера Лейка окружал изогнутый бесплодный лес серебристых опор и перфорированных металлических арок, скрепленные заклепками ветви которого то тут, то там были подсвечены снизу. Полом в этом помещении являлся изогнутый свод главного зала Центрального вокзала,[19 - Центральный вокзал (Гранд-Сентрал) – здание построено в 1903–1913 гг., архитекторы У. Уоррен, Ч. Рид и А. Стэм; образец стиля «Beaux Arts» («Школа изящных искусств»). Пространство зала-конкорса, главного узла переплетения транспортных коммуникаций, поднимается на высоту девяти этажей при свободном пролете в 36 м; на потолке зала изображено звездное небо (38 х 83 м). С 1970 г. вокзал поставлен на государственный учет как культурно-исторический памятник.] потолком – стальная сетка. От светильников, изображавших созвездия, которыми совсем недавно украсили плафон главного зала, поднимались потоки теплого воздуха. Питер Лейк относился к числу редких счастливцев, знавших о том, что зримая вселенная создана при помощи балок и хитроумных опор. Он вернулся на ту сторону неба, на которой ему в свое время – совсем в другой жизни – доводилось устанавливать крепежные балки. Питер Лейк дополнил эту сложную конструкцию дубовой платформой, мягкой как пух периной, крохотной импровизированной кухней (представлявшей собой склад всевозможных консервов и печенья), стопкой технических справочников для ночного чтения, маленькой лампой, которая некогда была звездой (ее исчезновения никто даже не заметил), и намотанной на барабан длинной веревкой, являвшейся составной частью системы экстренной эвакуации, достойной лучшего ученика Мутфаула.

Примерно час ушел у него на то, чтобы почистить скребницей жеребца и найти ему место в стойлах Ройала Уинда, предназначавшихся для лучших лошадей. Ройал Уинд был сыном плантатора из Виргинии, собственность

которого была конфискована после Гражданской войны. Питер Лейк считал, что, несмотря на всю его резкость и напыщенность, ему можно было доверять. Жеребец, выросший в более чем скромном стойле, никогда не видел таких роскошных конюшен. Поев свежего овса и напившись сладкой воды, он заснул, после чего его накрыли толстым кашемировым одеялом и затенили лампу, чтобы свет не бил ему в глаза.

Питер Лейк решил провести на изнанке небосвода день-другой, с тем чтобы хорошенько выспаться и хоть немного прийти в себя. Здесь, где царили вечные сумерки, где слышался лишь едва уловимый шум прибоя и не было недостатка в свежем воздухе, он чувствовал себя в полнейшей безопасности. После нескольких дней, проведенных на морозе, он заснул мертвецким сном и проспал ночь, день и еще одну ночь. Он проснулся наутро, проспав тридцать шесть часов кряду, чувствуя себя совершенно отдохнувшим, и тут же стал готовить себе превосходное блюдо из рыбных консервов, томатов, вина, оливкового масла и минеральной воды «Саратога спрингс». Он утолил голод, помылся, побрился и переоделся. Теперь он чувствовал себя, словно Бог на небесах или Ральф Уолдо Эмерсон[20 - Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский философ-трансценденталист, развивал романтическое учение о человеке как средоточии космических сил, пронизывающих природу и связывающих индивидуальное «я» с вселенской «сверхдушой».] в своем кабинете, и потому мог отдаться неспешным раздумьям.

Ну вот, у меня есть замечательный конь, которого можно было бы полюбить за одни его глаза. Одним прыжком этот конь преодолевает целый квартал, и, вне всяких сомнений, он мог бы унести меня на поросшие соснами пустоши, на Гудзонские высоты или в Монтоук, куда Перли никогда не сунет носа. Там я смог бы по-настоящему прийти в себя. Однако стоит мне вернуться – и все начнется сначала. Я уже отдохнул, и потому мне не нужно уезжать из города. К тому же я всегда смогу спрятаться на болоте, или где-нибудь на чердаке, или в подвале. Какая разница? Это те же высоты или пустоши в миниатюре. Нет, единственное, что мне остается, – это измениться, стать совершенно иным человеком. Может быть, я смогу измениться настолько, что перестану их интересовать (узнать-то они меня все равно узнают). Скажем, если я стану монахом, они решат, что я свихнулся, и оставят меня в покое. Я мог бы стать, к примеру, мусорщиком или безногим калекой или посвятить себя Богу и потерять себя для этого мира…

Говорят, что святой Стефан преобразился на глазах у людей: он научился летать и менять свой облик, видеть прошлое и будущее, путешествовать из одного времени в другое, хотя все знали о том, что он был самым что ни на есть обычным человеком. Потому-то они его и сожгли.[21 - Св. Стефан – первомученик христианства (Деяния апостолов, гл. 6 и 7). Справедливости ради следует сказать, что «исторический» св. Стефан был побит камнями (гл. 7, 58–60), а не сожжен.]

Нет, конечно же, я не святой Стефан, однако, если я смогу по-настоящему сконцентрироваться на чем-то внешнем, я тоже, возможно, смогу измениться. Мутфаул говорил, что люди, строившие мост, становились другими. Может быть, я его неправильно понял? Помнится, Мутфаул говорил и о том, что город тоже все время меняется, а уж он-то слов на ветер не бросал. Если я действительно стану монахом, они, конечно же, здорово изумятся, но потом они меня убьют, это уж как пить дать. Если я стану государственным чиновником, они меня тоже убьют, хотя в другой ситуации они платили бы мне дань. А может быть, мне стать танцовщиком в каком-нибудь театре? Нет-нет, все, что угодно, но только не это… Стать отшельником или слепцом? Я уже никогда не увижу их, но они-то меня наверняка увидят. Превратиться в животное невозможно. Может быть, стать человеком-невидимкой? У ученых наверняка есть какая-нибудь специальная жидкость…

Внезапно он замер подобно оленю, услышавшему далекий треск ветвей. За ним гнались уже не один год, и это ощущение постоянной опасности необычайно обострило его чувства. Питер Лейк услышал доносившийся снизу топот множества ног, в ритме которого ему чудился охотничий азарт. Он заглянул в щель между настилом и звездой и увидел бегущих по мраморному полю здоровяков, которые уже в следующее мгновение разделились на две команды и устремились к лестницам, ведшим к небесному своду.

– Дохлые Кролики![22 - Дохлые Кролики — нью-йоркская уличная банда XIX – начала XX в.; первоначально Дохлыми Кроликами (Dead Rabbits) прозвали прихожан Голландской реформатской церкви (Dutch Reformed), основанной в Нью-Йорке выходцами из Голландии.] – пробормотал Питер Лейк. – Но что же их сюда привело?

Он открыл люк, использовавшийся, возможно, раз в несколько десятилетий для того, чтобы пропустить через него трос, на котором подвешивалась люлька маляра, подновлявшего знаки зодиака, и, взявшись за конец веревки, прыгнул вниз. Он медленно опускался вниз, по мере того как веревка сматывалась с барабана, боясь, что запоздал с этим прыжком. И действительно, не успел он проделать и половины пути от свода д

пола, как барабан остановился и он недвижно повис меж небом и землей.

Прыгни Питер Лейк вниз, и он, словно яйцо, разбился бы о мраморный пол. Он решил раскачаться на веревке и схватиться за карниз. Однако к этому моменту Дохлые Кролики уже отыскали коленчатую рукоять барабана и стали быстро выбирать веревку.

– Вот тебе и Дохлые Кролики, – ошарашенно пробормотал Питер Лейк.

За миг до того, как он оказался возле люка (из которого на него смотрела добрая дюжина Дохлых Кроликов), он просунул руку в отверстие, сделанное для звезды, и, двигаясь по-обезьяньи, стал пробираться от отверстия к отверстию по направлению к рогу Тельца, возле которого находился другой люк. Держась всего тремя пальцами за последнюю звезду, он попытался подтянуться, но в это мгновение открылся и этот, второй люк, и в нем показались знакомые физиономии Кроликов.

Питер Лейк вздрогнул и посмотрел вниз, чувствуя, как разжимаются его слабнущие пальцы. Он вскрикнул от ужаса, но тут крепкая рука Дохлого Кролика схватила его за запястье и рывком втянула наверх.

Питер Лейк полагал, что они расправятся с ним в то же мгновение. С трудом переведя дух, он спросил:

– Почему вы не дали мне упасть? Разве я нужен Перли живым? И почему сюда пришли Дохлые Кролики, а не Куцые Хвосты?

– Мы тебя не тронем, – ответил один из Кроликов. – Мы хотим с тобой поговорить.

Питер Лейк прикрыл глаза, испытывая неимоверное облегчение.

– О чем же ты хочешь поговорить со мной, Дохлый Кролик?

– Мы знаем, что у тебя появилась лошадка, которая, по слухам, умеет летать.

– Кто это вам сказал?

– Они поклялись, что видели это собственными глазами. Все только об этом и говорят. Так вот, мы хотели бы купить у тебя эту лошадку за хорошие деньги и отправить ее в цирк.

– Какие вы, однако, болваны! Разве лошади летают?

– Твой конь летал! Это видели все!

– Он не летал, а скакал!

– И далеко ли он скакал?

– Квартал или два квартала за один скачок.

– Два квартала?!

– Примерно.

– Питер Лейк, мы его покупаем и отправляем в «Бельмонт»!

– Нет, – возразил Питер Лейк. – Вы не понимаете. Он не станет скакать за деньги! Он делает это только потому, что ему это нравится. Без меня он этого делать не станет, я же, сами понимаете, в цирк не пойду… Помимо прочего, я не хочу его продавать.

– Мы дадим за него десять тысяч долларов!

– Нет!

– Двадцать тысяч!

– Нет.

Дохлые Кролики посмотрели на своего главаря.

– Пятьдесят тысяч, – сказал он.

– Я же сказал! Этот конь не продается!

– Семьдесят пять тысяч, и ни центом больше!

– Нет.

– Восемьдесят тысяч!

– Не продается!

– Так уж и быть, сто тысяч! Но это все, что мы можем предложить.

– Глупости, – покачал головой Питер Лейк. – Я не отдал бы его и за миллион.

Поняв наконец, что Питер Лейк не собирается расставаться со своим конем, Дохлые Кролики, понурив головы, направились к каменной лестнице, которая вела вниз. «И все-таки я найду выход из этой ситуации, – подумал он, – чего бы мне это ни стоило!»

– Я землю буду есть! – воскликнул он и тут же прибавил вполголоса: – Если понадобится.

Немного подумав, он решил украсть побольше денег и начать новую жизнь в совершенно новом качестве. Ему вспомнился Мутфаул, говоривший, что человек достоин лучшей участи, и трудившийся при этом на пределе сил. Он проиграл, но в его взоре угадывался тот же самый огонь, который светился в глазах белого коня. По узкой железной лесенке Питер Лейк поднялся на крышу. Снег здесь доходил ему до колен. Мириады настоящих звезд, ничуть не похожих на ту жалкую имитацию, которой были украшены своды вокзала, мерцали бесконечно далекими белыми огнями, образуя огненные спирали и вихри света. Над крышей гуляли невесомые снежные вихри, подобно звездам странным образом сочетавшие в себе неизбывный покой и вечное движение. Отсюда пульсирующие огни города тоже казались звездами, сплетавшимися в странные узоры и расходившимися причудливыми звездными путями.

«С одной стороны, я видел очень многое, – подумал Питер Лейк, – а с другой, не видел ничего. Этот город похож на двигатель, который только-только начал набирать обороты». Поблескивавший огнями город не смолкал ни на минуту. Гул отдаленного грома слышался все явственнее и явственнее.

Беверли

Дом Айзека Пенна, владельца газеты «Сан», решившего построить себе жилище на просторах верхнего Вест-Сайда, одиноко возвышался над прудом Центрального парка.[23 - Центральный парк – открыт в 1876 г. Работы по проекту Фредерика Лоу Олмстеда и Колвера Во были начаты в 1858 г., после того как муниципалитет выкупил 6 кв. км земли между Пятой и Седьмой авеню от 59-й до 110-й улицы. Лучший пейзажный парк второй половины XIX в.] «У меня нет ни малейшего желания, – говорил он, – жить рядом со всеми этими болванами с Пятой авеню. Я родился в маленьком городке на Гудзоне, недалеко от верфей. Еще до того, как они протянули туда ветку железной дороги, там постоянно стоял невообразимый шум и отовсюду слышалось хрюканье свиней. Кстати, Нью-Йорк отличаетс

от этого места лишь тем, что здесь принято носить жилеты. Ну, так вот. Мы были тогда очень бедны. Я помню, что все более или менее приличные люди жили там по соседству, бок о бок, словно сельди в бочке, и при этом по большей части они являлись редкостными болванами. По всей видимости, они селились рядом, единственно чтобы скрыть от других людей свою бездарность. Я очень любил наш дом еще и потому, что он стоял в сторонке. Он и детям моим всегда нравился. Мы, что называется, привыкли жить на свежем воздухе. Я всегда больше слушал их, а не госпожу Астор, и она это знает».[24 - В 1880-х гг. на углу Пятой авеню и 34-й улицы стоял особняк Кэролайн Астор, задававшей тон в нью-йоркском обществе. Бальный зал особняка был рассчитан на 400 человек, которые составляли кружок «Четырехсот» – высший свет Нью-Йорка.]

Поскольку все были наслышаны о резкости, богатстве, мудрости и почтенном возрасте Айзека Пенна, окулист испытал немалое смущение, увидев, что дверь ему открыл сам хозяин дома, вызвавшийся выступить в роли провожатого. Нечто подобное испытывает ребенок, воображающий, что его может съесть огромное злобное чудище, таящееся во мраке. Окулист силился понять, зачем он прихватил с собой весь свой инструментарий, ведь даже самые богатые его клиенты сами приходили в его кабинет. Его очень поразило то обстоятельство, что Айзек Пени, которому по долгу службы приходилось прочитывать массу материалов, набранных мелким шрифтом, не носил очков.

– Насколько я могу понять, мы явились сюда не ради вас, – обратился окулист к Айзеку Пенну, усевшемуся в огромное кожаное кресло.

Его голос заглушали звуки рояля из соседней комнаты.

– Что? – спросил Айзек Пени.

– Мы, мне кажется, пришли сюда не ради вас.

– Кто это «мы»? – удивился Айзек Пени, озираясь по сторонам.

– Я так понимаю, вам самим очки не нужны, не так ли?

– Нет, – покачал головой Айзек Пени, продолжая искать взглядом ассистентов окулиста. – Я никогда очками не пользовался. С детства высматривал китов на горизонте. Да и на что они мне?

– Может быть, очки нужны вашей супруге, господин Пени?

– Она умерла, – вздохнул Айзек Пени.

Окулист сочувственно замолчал, окончательно перестав понимать, зачем его сюда пригласили.

– Я – окулист, – напомнил он.

– Я знаю, – ответил Айзек Пени. – Не волнуйтесь, у меня есть для вас работа. Я хотел, чтобы вы сделали очки для моей дочери. – Жестом он указал на соседнюю комнату, из которой слышались звуки рояля. – Это она играет. Она скоро закончит свои занятия, вам придется подождать всего полчаса или час. Красивая музыка, не так ли? Это Моцарт.

Окулисту вспомнилась его лошадка, зябнущая на морозе, и стынущий дома обед. Решив отстоять попранное достоинство и имя (в конце концов, он был профессионалом), он предложил:

– Господин Пени, вам не кажется, что нам следовало бы известить ее о том, что к ней пришел окулист?

– Я так не думаю, – отрицательно покачал головой Айзек Пени. – Зачем ей мешать? Пусть себе играет. Когда доиграет, вы изготовите для нее очки. Вы все с собой взяли? Надеюсь, что да. Они будут нужны ей уже сегодня. У нее были только одни очки, но этим утром на них сел ее брат. Кстати говоря, у нее необычайно длинные ресницы. Они касались стекол, а это, согласитесь, не очень приятно. Вы не могли бы отнести стекла как можно дальше от глаз?

Окулист утвердительно кивнул.

– Вот и отлично, – сказал Айзек Пени и, откинувшись на спинку кресла, стал внимать музыке. Судя по этой сонате, его дочь была прекрасной пианисткой.

Пока играла музыка, окулист сходил за нужными инструментами и оптометрическими таблицами, после чего тихонько сел на стул, поражаясь тому, что такой человек, как Айзек Пени, столь снисходительно относится к своей дочери, встречи с которой сам он ждал с ужасом, страшась того момента, когда эта наследная принцесса закончит игру на фортепьяно, войдет в комнату и увидит там его, скромного шлифовальщика линз.

Входная дверь распахнулась. По лестнице взбежали двое мальчишек, которые исчезли прежде, чем перестали дрожать оконные стекла. Айзек Пени усмехнулся и направился к столу, на котором лежала пачка новых номеров «Сан». Из находившейся неподалеку кухни доносился запах жареных цыплят. Поленья, горевшие в дюжине каминов, наполняли дом ароматом вишневой смолы. За окнами уже начинала сгущаться тьма.

Музыка неожиданно смолкла. Нервно сглотнув, окулист услышал, как хлопнула крышка клавиатуры. Появившаяся на пороге смущенная молодая женщина смотрела куда-то в сторону. Ему показалось, что она разглядывает морозные узоры на окнах. Она дышала так, словно у нее был сильный жар. Длинные золотистые волосы сверкали подобно солнцу, отражая свет ярких ламп. Она стояла, держась за дверной косяк руками, положенными одна на другую, и явно не желая мешать разговору двух мужчин, находившихся в гостиной. При всей ее внешней воспитанности она не производила впечатления воспитанной девочки. Ее платье показалось окулисту чересчур смелым для того, чтобы в нем можно было появляться перед отцом.

тягивавшая грудь шнуровка, без которой платье это было бы откровенно скандальным, ходила вверх-вниз. Взгляд ее голубых глаз оставался совершенно спокойным, хотя сама она дрожала то ли от волнения, то ли от усталости. Айзек Пени, галантно подав дочери руку, подвел ее к креслу и сказал:

– Беверли, этот человек сделает тебе новые очки.

Все земли меж Нью-Йорком и Северным полюсом, откуда пахнуло внезапной стужей, занесло снегом. Холодными ночами, с колючими звездами и яркой луной, Беверли поражалась, что за окном не рыщут белые медведи, пришедшие сюда по речному льду. Несмотря на свою зимнюю хрупкость, деревья устало склоняли ветви и время от времени, поддавшись минутному приступу отчаяния, начинали стучать ими в окна. Если бы в водах замерзшего Гудзона мог появиться какой-нибудь отважный кораблик, он, вне всяких сомнений, поспешил бы на юг. Беверли как-то подумала о том, что могло бы произойти, если бы Земля сошла со своей орбиты и затерялась в бескрайних темных просторах, откуда Солнце кажется маленькой холодной звездочкой и где царит вечная ночь. Все деревья, все запасы угля и все, что может гореть, будет сожжено. Море промерзнет насквозь, люди будут ходить по нему, как по стеклу, и искать замерзшую рыбу. В конце концов они съедят всех животных, ветер стихнет и на земле навеки установится тишина. Одетые в шкуры люди будут тихо умирать…

– Как же ваша лошадка? – внезапно спросила она у окулиста. – Она ведь там замерзнет!

– Да-да, спасибо, что вы мне о ней напомнили…

– У нас есть стойло, – сказала Беверли.

– Почему же вы сразу не сказали, что приехали на собственной упряжке! – воскликнул Айзек Пени и направился к выходу, с тем чтобы отвести лошадь в стойло.

Беверли и окулист остались одни.

Ей было очень неприятно чувствовать, что он боится ее.

– Проверьте мое зрение, – сказала она. – Я устала.

– Я дождусь возвращения вашего отца.

Окулист боялся приближаться к ней, но вовсе не потому, что страшился ее болезни. Его пугали скорее ее молодость и красота, ее голые руки и шея, ее учащенное дыхание.

– Все в порядке, – вздохнула она, прикрыв на мгновение глаза. – Вы можете начинать прямо сейчас. Если вы находите это неудобным, то я, право, даже не знаю, что вам сказать.

Делайте то, для чего вас сюда пригласили.

Окулист кивнул и приступил к исследованию. Каждый раз, когда он приближался к Беверли, от ее горячего лихорадочного дыхания у него начинала кружиться голова. С трудом совладав с собой, он продолжал манипулировать линейками из слоновой кости, экранами из эбенового дерева и линзами, которые лежали по дюжине в ряд в ожидании торжественного момента, состоявшего в их последовательном извлечении и демонстрации.

– Как лучше – так или так? Так или так? Так или так?

Она подумала о том, сколько тысяч раз за день ему приходится повторять эти слова: «так или так». Это – его слова. Он не может без них жить.

Он находил ее редкостной красавицей. Она действительно была красива. Хотя Беверли вела себя как взрослая женщина, она в каком-то смысле оставалась ребенком. Молодая и богатая, она казалась невзрачному окулисту одаренной сверх всякой меры, хотя он знал о том, что она больна туберкулезом и ее ждет неминуемая смерть. Все последние месяцы она находилась в состоянии лихорадочного возбуждения, которое не ослабевало ни на миг. Подобного эффекта не мог бы вызвать даже опий.

Казалось, что ее движения передаются окружающим предметам. Пламя взмывало над поленьями причудливым вихрем, окна то и дело поскрипывали и постукивали, деревья по-собачьи скреблись своими ветвями в стекла. Зимний свет, круживший по комнате, преломлялся оптическим стеклом, образуя белые стрелы и серебристые крестики, окруженные роем пляшущих озорных пылинок, и касался голубой радужки ее глаз. Беверли подумала: если она видит все это сейчас, то что же будет с ней, когда лихорадка усилится? Впрочем, это не имело особого значения. Эти светлые пятна и лучики ей нисколько не мешали.

– Лошадь в стойле, – громко объявил появившийся в комнате Айзек Пени. – Может быть, в вашей повозке лежат какие-то нужные вам вещи? Я мог бы их принести.

– Одну минуточку, господин Пени, – ответил окулист. – Так или так? Так или так?

Он устало опустился на стул, испытывая разом и облегчение, и разочарование, и сказал, что у Беверли прекрасное зрение и она не нуждается в очках.

– Она носит очки с детства! – возразил Айзек Пени.

– Что я могу вам сказать? Значит, они ей больше не нужны.

– Прекрасно. Вышлите мне счет.

– За что? Я ведь не сделал ей очков.

– За то, что вы согласились прийти сюда в такой холод.

– Не понимаю вас…

– Она видит хорошо?

– Она видит прекрасно.

– Так выставьте мне счет за прекрасное зрение!

Обитатели дома стали собираться в столовой еще до того, как раздался звон колокольчика. Окулист же тем временем откланялся и исчез в морозном мраке ночи.

Господа и слуги обедали у Пеннов за одним столом. Айзек Пени никогда не был аристократом. Он вырос на борту китобойного судна и пот

му всегда считал, что офицеры должны обедать вместе с матросами. Помимо прочего, детям Пенна (Беверли, прежде чем та выросла и заболела, Гарри, Джеку и Уилле, которой было всего три годика) было позволено приводить за стол своих друзей.

– Здесь представлено все наше общество, – говорил Айзек. – У нас разная работа. Но здесь все равны, всем рады и всем надлежит мыть руки перед едой.

В этот студеный и ветреный декабрьский вечер в столовую пришли Пенны (Айзек, Беверли, Гарри, Джек и Уилла), друзья Пеннов (блондинка Бриджет Лавель, Джейми Абсонорд и Честер Сэйтин) и слуги (Джейга, Джим, Леонора, Динура и Лайонел). В соседней комнате, к огорчению Беверли, исполнялись популярные вальсы (ей нравились популярные вальсы, но она недолюбливала пианолу). Огонь горел в двух каминах, расположенных по разные стороны от накрытого стола, поблескивавшего фарфором и хрусталем, на который были поданы жареные цыплята, свежий салат, нантакетский картофель с мясным бульоном, а также всевозможные приправы, сельтерская, галеты и вино.

У Честера Сэйтина были прямые прилизанные волосы. Он и Гарри Пени сидели как на иголках. В этот день они сбежали из школы, отправились в центр города и сходили на выступление полуобнаженной испанской цыганки Карадельбы, во время которого Честер Сэйтин, всегда отличавшийся скверными наклонностями, приобрел пачку порнографических открыток, и те в данный момент были спрятаны под половицами комнаты Генри Пенна, находившейся прямо над столовой. И Гарри Пенну, и Честеру Сэйтину казалось, что открытки эти с фотографиями полуодетых или, вернее, полураздетых красавиц с томными взглядами вот-вот провалятся через потолок и опозорят их на веки вечные. Судя по тому, как бесстыдно демонстрировали свои голые руки, шеи и колени эти падшие женщины, для них вообще не существовало никаких норм приличия (хотя на них было надето столько нижнего белья, что они могли смело отправляться в полярную экспедицию).

Соответственно, все время обеда Гарри и Честер чувствовали себя настоящими преступниками.

Джек, мечтавший стать инженером, делал домашнее задание (читать за столом никому не возбранялось), блондинка Бриджет Лавель не сводила с него глаз, Джейми Абсонорд сосредоточенно поглощала цыплят, словно это занятие составляло главный смысл ее жизни, Беверли, как всегда, ела за троих (что не мешало ей оставаться стройной, поскольку пища сгорала в ней быстрее, чем сгорают в печи сухие дрова). Все прочие дети провели этот день на воздухе и потому тоже не жаловались на аппетит. Словно по мановению волшебной палочки, вскоре от цыплят остались лишь белоснежные косточки, картошка исчезла, а вместе с ней исчезло и вино. Столь же стремительно был сметен и десерт – сласти с фруктами. Пианола же продолжала наигрывать вальсы. Во время исполнения очередного номера валик заело, и Беверли отправилась в соседнюю комнату, с тем чтобы его поправить. Вернувшись в столовую, она увидела, что Айзек Пени хмуро рассматривает какие-то фотографии, и заметила на потолке большую дыру.

– Ты видишь, какие красавицы? – обратился он к Беверли. – Вот только до вашей мамы им ох как далеко!

Прежде чем лечь спать, Беверли разделась и посмотрела на свое отражение в зеркале. Она была куда красивее всех этих женщин. Как ей самой хотелось потанцевать! Услышав воображаемую музыку и сделав несколько па в воображаемом бальном зале, она наконец освободилась из воображаемых мужских объятий, вздохнула и стала одеваться ко сну. Беверли Пени спала в шатре, на крыше, где было совсем не жарко. И все-таки, несмотря на холод, или, вернее, благодаря ему, она могла видеть то, что другие люди привыкли считать снами, пустыми мечтами или чудесами.

Для Беверли камины и душные комнаты были равносильны смертному приговору. Если она не чувствовала движения свежего воздуха, она начинала задыхаться. Предписанный ей режим состоял единственно в пребывании на свежем воздухе. Она проводила в стенах дома лишь три-четыре часа в сутки – чтобы помыться, поиграть на рояле и поесть вместе с другими членами семьи. Почти все остальное время она находилась в своем шатре на специальной платформе, выстроенной по распоряжению Айзека Пенна на коньке крыши. Здесь она спала, читала книги, любовалась облаками, птицами и лодочками, плывущими по реке, смотрела на город и на снующие по его улицам машины и экипажи.

Зимой она почти все время находилась в одиночестве, поскольку никто не мог выдержать жгучего холода и пронизывающего северного ветра, который дул чуть ли не постоянно. Беверли же просто не могла без него жить. Даже в январе ее лицо и руки были покрыты загаром. Закаленности этой хрупкой и болезненной девушки позавидовали бы и рыбаки с Грэнд-Бэнкс. Зимою те редкие смельчаки, которые отваживались пожаловать к ней в гости, быстро превращались в бесчувственные глыбы льда, она же порхала возле них так, словно находилась в цветущем весеннем саду. Помимо прочего, у гостей не было таких же, как у нее, шубок, накидок и капюшонов, не говоря уже о перчатках, стеганых одеялах и спальных

мешках, сшитых из шерсти, пуха или мягкого черного соболя. Ее необычайно легкая и удобная эскимосская парка, подбитая собольим мехом, возможно, являлась самым лучшим и самым теплым на свете зимним нарядом. Меховой капюшон, надетый на ее голову, походил на черное солнце. Когда она улыбалась, обнажая свои белоснежные зубы, можно было подумать, что кто-то зажег свет.

Зимой и летом она неспешно взбиралась на самый верх лестницы, преодолевая несколько маршей и отдыхая на каждой площадке, после чего по узкой лесенке поднималась к маленькой дверце. От этой двери к ее платформе вел узкий мостик, изготовленный из дерева и стали. Сама же платформа опиралась на стальную балку, связывавшую два коньковых бруса. К платформе, имевшей размер двадцать на двенадцать, надежно (не менее надежно, чем цирковая трапеция) крепился множеством тросов маленький шатер. Виртуозный монтажник натянул меж опорными шестами специальный несущий трос, благодаря которому по шатру мог гулять вольный ветер. Три палубных шезлонга были развернуты в разные стороны, для того чтобы Беверли могла смотреть в разные стороны света, греться на солнышке и отслеживать направление ветра. Толстые стекла высотой около пяти футов, ходившие по особым направляющим и связанные со сложной системой растяжек, осей и блоков, призваны были защитить ее от излишне сильного ветра. Она могла закрыться ими сразу с четырех сторон. К тому же в ее распоряжении имелось несколько водонепроницаемых отсеков. В первом лежало столько пуховых подушек и одеял, что их хватило бы на всю наполеоновскую армию, участвовавшую в русской кампании. Во втором отсеке лежали три десятка книг, стопка журналов, бинокль, складной столик и несколько настольных игр (в теплое время Уилла приходила сюда играть с Беверли в шашки или в войну). В третьей стояли термосы разных форм и размеров с горячими напитками и едой. В четвертом находилась маленькая метеостанция. Беверли научилась предсказывать погоду и практически не нуждалась в барометре, термометре и анемометре, однако постоянно прибегала к их помощи, поскольку вела специальный журнал. Помимо прочего, она делала заметки, в которых особое внимание уделялось поведению птиц, цветению деревьев и городским пожарам (отмечались их продолжительность, цвет дыма и высота пламени), воздушным шарам и змеям, состоянию неба и типам судов, плывущих по Гудзону (время от времени по реке проплывали огромные старые посудины, появление которых замечалось только ею).

По ночам она могла часами смотреть на усыпанное звездами небо. Она относилась к звездам с таким же трепетом, с каким к ним относились бы и астрономы, если бы им не приходилось сосредоточиваться на частных проблемах и заниматься всевозможными диаграммами, расчетами и погрешностями своих инструментов. Беверли хотела видеть только небо. Она подобно большинству людей, которым приходится спать на открытом воздухе – пастухам, погонщикам и звероловам, – могла смотреть на него до бесконечности. Ей казалось, что оно находится совсем рядом. Она знала названия всех ярких звезд, созвездий и гигантских туманностей, таивших в себе сотни миллионов миров. Кометы, солнца и пульсирующие звезды наполняли ее взор гудящим, потрескивающим светом. Она разглядывала край галактики, объятый вечными сумерками серой зари, словно это была картина, выставленная в одной из небесных галерей.

Лежа на кровати, она смотрела на мерцающий небесный свод, отслеживая взглядом Млечный Путь и мысленно произнося названия звезд и созвездий, подобно тому как ребенок, глядя на карту, произносит названия далеких стран. Она запиналась только в тех случаях, когда темное облако дыма, поднимавшегося из соседней трубы, скрывало часть неба. Она словно взывала к ним, вглядываясь в черные глубины: «Голубь, Заяц, Большой Пес, Малый Пес, Процион, Бетельгейзе, Ригель, Орион, Телец, Альдебаран, Близнецы, Поллукс, Кастор, Возничий, Капелла, Плеяды, Персей, Кассиопея, Большая Медведица, Малая Медведица, Полярная звезда, Дракон, Цефей, Вега, Лебедь, Денеб, Дельфин, Андромеда, Треугольник, Овен, Кит, Рыбы, Водолей, Пегас, Фомальгаут». Она вновь посмотрела на Ригель и Бетельгейзе и перевела взгляд сначала на Альдебаран, затем – на Плеяды. В долю секунды она мысленно преодолела расстояние в тысячи и миллионы световых лет. Скорость и время не значили практически ничего и определялись единственно направлением ее взгляда.

Ей казалось, что она знакома со звездами, что она всегда жила и всегда будет жить рядом с ними. Любой сколько-нибудь чувствительный человек, попадая в планетарий, где ему демонстрируют снимки звездного неба, чувствует, что ему показывают что-то очень знакомое и близкое. Фермеры, дети и обреченные на вымирание индейцы племени поманук чувствуют такие вещи сердцем. Туманности, галактики и скопления, являющиеся по сути проекцией электрического света на выбеленные своды, ввергают их в состояние транса вне зависимости от того, что говорит им при этом лектор. Почему же определенные звуки, частоты и повторяющиеся ритмические фигуры прочно связываются в

ашем сознании со звездами, галактиками и даже с озаренными солнечным светом планетами, вынужденными вращаться по эллиптическим орбитам? Почему определенные музыкальные темы (не важно, когда они создавались – до или после Галилея) оказываются связанными со звездами гармонически и ритмически, что позволяет нам говорить о некоем незримом спектральном космическом излучении?

Она не могла ответить не только на эти два, но и на сотню других подобных вопросов. Поскольку ей пришлось оставить школу, в которой, следует заметить, их практически не учили точным наукам (девочкам не читались ни курс физики, ни курс химии), она не могла не изумиться, обнаружив однажды утром в своем дневнике сложные уравнения, записанные ее собственной рукой. Вначале она даже решила, что над ней решил подшутить ее брат Гарри, однако, присмотревшись получше, поняла, что эти формулы, занимавшие несколько страниц, действительно были написаны ею.

Она передала их лектору планетария, который никак не мог взять в толк, что же они означают. Она целый час наблюдала за тем, как он переписывает формулы в свою толстую тетрадь. Лектор сказал, что не видит в этих формулах особого смысла, но они представляются ему достаточно любопытными. Будучи написанными его рукой, они выглядели куда солиднее.

– Но что же они значат? – поинтересовалась она.

– Понятия не имею – ответил он. – Но какой-то смысл в них, несомненно, есть. Если вы не возражаете, я захвачу их с собой. Откуда они у вас?

– Я же вам рассказывала.

– Вы не шутите?

– Конечно же нет!

Он посмотрел ей в глаза. Кем же была эта красивая девушка, одетая в шелка и в собольи меха?

– А как понимаете их вы сами? – спросил он.

Беверли внимательно посмотрела на исписанные формулами страницы и, немного подумав, ответила:

– В них говорится о том, что Вселенная и рычит, и поет или, вернее, кричит.

Ученый астроном был шокирован ее ответом. Он нередко сталкивался с безумцами и фантазерами, вынашивавшими самые абсурдные теории, которые тем не менее поражали его своим изяществом, а порой даже представлялись ему едва ли не истинными. Однако этими любителями астрономии оказывались, как правило, пожилые одинокие обитатели верхних этажей, комнаты которых были забиты снизу доверху толстыми книгами и всевозможными невиданными приборами, донельзя эксцентричные личности, бродившие по городу с тележками, в которых находился весь их скарб, или же завсегдатаи психиатрических клиник. Идеи этих чудаков нередко поражали астронома своей глубиной. Их болезнь была не столько несчастьем, сколько даром. Весомость открывавшихся им истин в конечном счете и помрачала их разум.

Он привык беседовать на подобные темы с выжившими из ума ветеранами Гражданской войны или с изобретателями, ведущими затворническую жизнь в каком-нибудь городишке на Гудзоне. Сейчас же он видел перед собой молодую светскую красавицу, которой еще не исполнилось и двадцати лет, и потому испытывал крайнюю неловкость.

– Вы сказали – рычит? – спросил он с опаской.

– Да.

– Как именно?

– Как собака, но только октавой ниже. А если она кричит, то слышатся разные голоса – и белесые, и серебристые.

Астроном почувствовал, что голова его начинает идти кругом, а Беверли продолжала как ни в чем не бывало:

– Свет почти все время молчит, но иногда он начинает звучать подобно кимвалам и чуть искривляться, словно струи фонтана. Он сосредоточен, но все время движется. Он пересекает пространства, оставаясь на месте, его чистые лучи похожи на рубиновые или изумрудные колонны.

Вернувшись на крышу, она посмотрела сначала на Ригель, потом на Орион. Плеяды по своему обыкновению пытались сразить ее совершенством своей асимметрии, Альдебаран же смущенно подмигивал.

– Что это с тобой сегодня? – спросила она еле слышно.

Альдебаран тут же засиял чистым ярким светом и закружился в странном танце. Ригель, Бетельгейзе и Орион тоже были ее друзьями, с которыми общалась не только Беверли, но и все остальные обитатели темных крыш.

Этой ночью неистовый северный ветер ярился сильнее обычного. Казалось, что он исполнился решимости уничтожить или, на худой конец, заморозить все живое. Весь город с его домами, мостовыми и деревьями покрылся ледяной коркой, лед на реке стал вдвое толще. Беверли закуталась в меха и тут же уснула. Этой ночью ей снились звезды.

Купание богини

В декабре все семейство Пеннов, кроме Беверли, уезжало в загородный дом на не ведомом никому озере Кохирайс,[25 - Озеро Кохирайс — авторский вымысел. В верхнем течении Гудзона находится городок Кохос (за Олбани). Поскольку в 1821 г. был открыт для судоходства канал Эри, соединивший Нью-Йорк с Великими озерами, благодаря чему город стал морскими воротами водного пути к районам Среднего Запада, можно предположить, что именем Кохирайс автор называет систему из пяти озер – Верхнее, Гурон, Мичиган, Онтарио и Эри, – покрывающую площадь в 60 306 кв. миль и являющуюся самым большим водоемом пресной воды в мире.] которое находилась на самом севере штата. Беверли собира

ась присоединиться к ним на праздниках. К этому времени они должны были полностью снабдить провизией ее спальню и подготовиться к ее приезду. Беверли хотелось несколько дней побыть одной, но, с другой стороны, ей хотелось встретить Рождество в большом доме на берегу огромного озера (для того чтобы добраться до него, нужно было ехать на санях, плыть на речном пароходе, снова ехать на санях и, наконец, на буере). Айзек, Гарри, Джек и Уилла уже готовились к отъезду. Из слуг в доме должна была остаться лишь Джейга. Впрочем, Беверли собиралась отправить ее на все это время в Фор-Пойнтс, где жили ее родственники. Узнав, что отец Джейги медленно умирает, она попросила Айзека отправить Поспозилам такую сумму денег, которой с лихвой хватило бы на все их нужды.

– У нас что, благотворительный фонд? – поинтересовался Айзек. – Так мы в два счета разбазарим все свои сбережения.

– Папа, – вздохнула Беверли. – И Гарри, и Джек уже выросли. К тому времени, когда подрастет Уилла, меня уже не будет, верно? И вообще, зачем тебе столько денег?

Айзеку, знавшему, что никакие деньги не смогут помочь ни господину Поспозилу, ни его собственной дочери, не оставалось ничего иного, как только выполнить ее просьбу.

Беверли хотелось, пусть всего на несколько дней, остаться в полном одиночестве. Невесть почему она была уверена, что в это время с ней произойдет нечто очень важное: то ли она внезапно умрет, то ли так же внезапно выздоровеет. Впрочем, пока ничего особенно примечательного с ней не происходило. За две ночи до отъезда домашних небо стало затягиваться облаками и пошел снег. В следующую ночь мрак стал еще гуще. Однако Беверли не теряла надежды. Она ждала чего-то необычайного. Проснувшись наутро, она увидела над собой совершенно ясное небо.

Мысль о святом Стефане не давала Питеру Лейку покоя, и он в конце концов, переборов страх, решил сходить в церковь. Ему еще не доводилось бывать в храмах. Преподобный Оувервери не дозволял своим воспитанникам входить в сверкающее серебром здание, построенное им возле турецкого дворца Бэкона. Помимо прочего, не проходило и дня, чтобы Питер Лейк и подобные ему «проходимцы» не осуждались с полутысячи кафедр. Тем не менее он решил зайти в Морской собор, казавшийся ему самым красивым собором в городе, с которым, конечно же, не могли сравниться ни собор Святого Патрика, ни собор Святого Иоанна (разве можно сравнивать Нотр-Дам и Сен-Шапель?). На витражах его высоких окон, ярких, словно расцвеченные цветами альпийские луга, были изображены корабли и море. Айзек Пени, истративший массу денег на строительство этого собора, хотел, чтобы на его витражах была помещена история Ионы. Сам он в свое время убил немало китов.

Иона плыл, разинув рот от изумления, кит же уже смыкал над ним свою страшную огромную пасть. И что это был за кит! Обычно его изображают с человеческим ртом и с остекленевшими глазами героя какого-нибудь дешевого водевиля, этого же кита как будто срисовали с натуры. Огромное, вытянутое, иссиня-черное одноглазое чудище с торчащим из бока гарпуном, со страшной загнутой челюстью, с побелевшей, изъеденной раковинами кожей, похожей на китайскую головоломку, и с телом, изуродованным множеством шрамов. Он рассекал воду совсем не так, как это делают маленькие серебристые рыбки, изображенные на миниатюрах эпохи Ренессанса. Подобно настоящему киту, он крушил и сметал со своего пути все и вся.

Питер Лейк крайне изумился, увидев в соборе сотни прекрасных моделей судов, совершавших свое бесконечное плавание по нефу и трансепту. Ему очень хотелось понять суть религии, ибо он жаждал стать таким же, каким был святой Стефан, и, помимо прочего, – помолиться за Мутфаула. Хотя с той поры, как тот умер, прошло много лет, все и поныне считали Питера Лейка его убийцей. До какой-то степени это соответствовало истине, хотя на самом деле Мутфаул убил себя сам, на веки вечные связав свою смерть с именем Питера Лейка. Но что же его так потрясло? Джексон Мид строил свой огромный серый мост над Ист-Ривер в течение нескольких лет. Мост вышел высоким, изящным и совершенным, словно математическая формула. Мутфаулу он наверняка пришелся бы по душе. Но городу предстояло построить еще не один мост, что до Джексона Мида, то он исчез со своими таинственными механиками так же внезапно, как и появился, даже не дождавшись открытия моста. По слухам, он отправился на строительство новых мостов где-то в Манитобе, Орегоне и Калифорнии.

Питер Лейк не умел молиться, хотя Мутфаул часто ставил своих воспитанников на молитву. Они опускались на колени лицом к огню и смотрели на игру пламени. Ничего иного Питер Лейк не помнил. Здесь же, в Морском соборе, огня не было, однако из больших окон на пол и на стены падал расцвеченный стеклами витражей свет солнца. Питер Лейк встал на колени.

– Мутфаул, – прошептал он, – мой дорогой Мутфаул…

Он не знал, что следует говорить в таких случаях, однако продолжал шевелить губами, вспоминая его глаза, в которых отражалось пламя горна, его китайскую шляпу, его сильные жилисты

руки и его странную любовь к пламени и к стали. Питер Лейк хотел сказать о своей любви к Мутфаулу, однако никак не мог найти нужных для этого слов. Он вышел из собора с тем же чувством неудовлетворенности и смущения, которое и привело его туда. Но ведь многие считают молитву таким простым делом! Что же они говорят Богу, с чем они к Нему приходят? Что до него самого, то он так и не смог найти ни единого нужного слова.

Питер Лейк взобрался на своего огромного коня, казавшегося ему статуей, сошедшей с постамента. Тот пошел легкой рысью, и вскоре они уже были возле парка. Питер Лейк хотел получше рассмотреть особняки, находившиеся в верхней части Пятой авеню, однако его норовистый конь перепрыгнул на другой берег озера в самой узкой его части, находящейся возле источника Вирсавии, и подвез своего седока к дому Айзека Пенна, находившемуся уже в Вест-Сайде. Питер Лейк спешился и, стоя по колено в снегу, стал наблюдать за тем, как Айзек, Гарри, Джек, Уилла и все их слуги, кроме Джейги, усаживаются в трое больших саней, запряженных тройками и груженных скарбом, и под звон колокольчиков и щелканье хлыстов отправляются в дальнюю дорогу. Он наблюдал за домом до наступления темноты.

Белый конь уселся на снег, как собака, и тоже уставился на дом. Не прошло и часа, и на город опустилась ночь, а с севера, из Канады, повеяло лютым холодом. Питер Лейк стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он поднял воротник своей продувавшейся насквозь твидовой куртки, однако теплее от этого ему не стало. Он посмотрел на коня, спокойно взиравшего на дом, и пробормотал:

– Нет, я, конечно же, не лошадь и замерзну первым… Да и спать я стоя не умею.

Впрочем, на его любопытство не смог повлиять даже мороз. Он обратил внимание на то, что все то время, пока семейство грузило вещи и усаживалось в сани, в доме горело пять из семи каминов. Теперь же дым шел только из трех труб. Он было решил, что в скором времени погаснут и они, однако около шести часов вновь задымили сначала четвертая, а потом и пятая труба.

– Похоже, они топят соляркой, – сказал он вслух. – Автоматизированная система. Впрочем, даже в таком доме вряд ли может одновременно работать целых пять топок… Их максимум две. Два водогрея и два камина… Стало быть, там кто-то есть…

В шесть тридцать в одном из окон зажегся свет. Питер Лейк, глаза которого успели привыкнуть к темноте, зажмурился и спрятался за деревом. Свет горел на кухне. Продрогший насквозь Питер Лейк увидел, как к окну подошла девушка.

– Похоже, они оставили в доме служанку…

Он принадлежал к тому же классу, что и она (на самом деле он в отличие от нее относился к разряду деклассированных элементов), и потому знал, что в отсутствие хозяев слуги порой проделывают самые невероятные вещи.

– Это девушка, – шепнул он лошади. – Наверняка у нее есть ухажеры. Скорее всего, один из них в скором времени явится в дом, после чего они устроят там попойку. Этим-то я и воспользуюсь. Осталось лишь дождаться появления этого парня.

Примерно в семь ему показалось, что над домом что-то блеснуло. Питер Лейк принял этот блеск за сверкание упавшей звезды или сигнальной ракеты. На деле же в этот момент Беверли открыла дверь, за которой находилась спиральная лестница, ведущая вниз. Зажглось еще несколько огней. Питер Лейк решил, что служанка принялась хозяйничать в господских комнатах, готовясь к приему гостя.

Тем временем Беверли спустилась на кухню. Они поужинали вместе с Джейгой, которая уже надела свою выходную одежду. За все время ужина они перебросились всего несколькими фразами. И та и другая страдали от одиночества и мечтали о неземной любви. Им казалось, что эфемерный до поры предмет их обожания постоянно взирает на них, и потому, что бы они ни делали – шили, играли на фортепьяно, причесывались перед зеркалом, – они памятовали о его незримом присутствии.

Джейга занялась мытьем посуды, Беверли же стала готовиться ко сну. Сегодня она не сидела за роялем, не играла в шахматы, в шашки и в куклы с Уиллой, которой ей уже не хватало. Эта всеобщая любимица, походившая лицом на Айзека, была не столько красивой, сколько миловидной. Какая она была крикунья и хохотунья! Беверли повернула белый кран, уменьшив напор горячей воды. По утрам, когда она оставалась одна, то около часа плескалась в замечательном плавательном бассейне своего отца. Теперь же у нее попросту не было на это сил. Пожелав Джейге спокойной ночи и сказав, что она может вернуться через несколько дней, Беверли отправилась к себе.

Питер Лейк не заметил новой вспышки, вызванной тем, что дверь, ведущая на крышу, открылась вторично, поскольку следил за тем, как гаснет свет в окнах первого этажа. Наконец Джейга погасила свет на кухне, вышла из дома, закрыла на два оборота входную дверь и, поставив свой чемоданчик на ступеньки, проверила, защелкнулся ли замок. Увидев, что одетая в теплое пальто служанка куда-то уходит, Питер Лейк возликовал. Дым теперь вновь поднимался только из трех труб.

«Здорово, – подумал Питер Лейк. – В четыре утра пятеро патрульных по

ицейских, несущих службу на Манхэттене, уже будут сидеть вокруг печурки в каком-нибудь борделе, терпеливо дожидаясь своего сержанта. В четыре я взломаю дверь, а в четыре тридцать уже выйду из дома, прихватив с собой все столовое серебро, деньги и с полдюжины холстов Рембрандта».

Он немало поразился тому обстоятельству, что особняк остался без охраны. Судя по всему, роль сторожа была возложена на служанку, которая столь легкомысленно покинула свой пост. Наверняка дом оснащен электрической сигнализацией и другими хитроумными устройствами, но он справится с ними шутя.

Питер Лейк поежился и понял, что его могут спасти только печеные устрицы и горячий ром с маслом. Коню тоже не мешало подкрепиться овсом и теплым настоем люцерны. Пронесшись стремительной тенью по заметенным снегом аллеям парка, они вернулись на шумную, освещенную яркими огнями Бауэри.

Голоса, доносившиеся из заведения, в котором подавали печеных устриц, были слышны за пять кварталов. Горячие, как раскаленное масло, запеченные в собственных раковинах устрицы, пахнущие морем, были так вкусны, что их попросту невозможно было есть молча. После того как Питер Лейк нашел достойное стойло для своего скакуна, он направился не куда-нибудь, но именно в это битком набитое посетителями заведение. Своим видом оно напоминало весьма вместительную пещеру и находилось между Бауэри и Рошамбо. Стены анфилады, состоявшей из полудюжины просторных залов, были выложены серым и белым тесаным камнем. Арки, уходившие под самые своды, походили на арки римских акведуков. В семь тридцать вечера пятницы в этом подземном заведении собралось никак не меньше пяти тысяч посетителей. Четыре сотни мальчишек-официантов трудились с таким усердием и криком, словно они заводили в порт огромное судно или тащили по русскому полю наполеоновскую пушку. Свечи, газовые фонари и электрические лампы освещали проходы между раскаленными маленькими жаровнями. Стоявший здесь гвалт более всего напоминал шум Ниагары, записанный Томасом Алвой Эдисоном,[26 - Томас Алва Эдисон (1847–1931) – выдающийся американский новатор в телеграфии, телефонии, кинотехнике, в области химии, горного дела, военной техники. Кроме известной у нас «лампочки накаливания Эдисона» изобрел мимеограф, фонограф, микрофон, кинетоскоп, щелочной аккумулятор. Всего запатентовал 1200 изобретений.] траектории же летающих под сводами заведения устричных раковин вызывали в памяти ветеранов ночное небо над осажденным Виксбургом.[27 - Виксбург — второй по значению город штата Миссисипи, крупный порт между Новым Орлеаном и Мемфисом, прославленный знаменитой осадой 1862 г. в войну Севера и Юга.]

Появившийся перед столиком Питера Лейка взъерошенный мальчишка спросил:

– Сколько будете заказывать?

– Четыре дюжины, – ответил Питер Лейк. – На жаровне с тимьяном.

– Что будем пить?

– Я пришел есть, а не пить. Я ограничусь горячим ромом с маслом.

– Ром весь вышел. Есть крепкий сидр.

– Вот и отлично. Да, а как насчет жареной совы?

– Жареной совы? – выпучил глаза мальчишка. – Мы жареными совами не торгуем.

Он исчез, но уже через минуту вернулся обратно с раскаленными, словно самая жаркая питтсбургская печь, устрицами и стаканом горячего сидра. Расправившись с устрицами и запив их сидром, Питер Лейк довольно откинулся на спинку стула и уставился на оранжевые языки пламени, пляшущие под жаровней.

– Я люблю расслабиться перед серьезным делом, – сказал он, обращаясь к сидевшему по соседству барристеру. – После этого работается совсем иначе.

– Это точно, – кивнул головой барристер. – Перед большими процессами я или напиваюсь, или иду в бордель. Иными словами, я стараюсь прочистить себе мозги, дабы стать, что называется, чистой доской и адекватно отобразить пифагорейские энергии.

– Честно говоря, ваши слова мне не совсем понятны, – важно кивнул Питер Лейк, – но они делают вам честь как юристу. Мутфаул говорил нам, что работа юриста состоит в том, чтобы загипнотизировать людей замысловатыми речами и прихватить с собой их деньжата.

– Ваш Мутфаул, случаем, не адвокат?

– Механик. И редкостный мастер. Я очень любил его. Он был моим учителем и мог изготовить из металла все, что угодно. Самые странные вещи, самые изящные линии, самые совершенные формы!

– Да-да, я вас понимаю, – закивал барристер.

Питер Лейк отправился в одну из маленьких и чистеньких белых комнаток и проспал там до трех утра. Теперь он чувствовал себя совершенно отдохнувшим и полным сил. Он умылся, сделал несколько глотков холодной как лед воды и вышел на улицу. Бодрый и полный энергии, он шел по пустынным улицам, чувствуя внутри приятное тепло. Когда он пришел в стойло, конь уже не спал – он ждал своего хозяина.

В четыре часа утра Беверли открыла глаза, решив, что в город пришла весна. Звезды были такими красивыми, мирными, ясными и безмятежными, что даже студеный зимний воздух казался ей теплым и ласковым, да и помигивали они совсем по-весеннему.

Беверли улыбнулась, поразившись этому внезапному обращению Вселенной в произве

ение искусства, поражающее своей синевой, сиянием и удивительным чистым светом, какой бывает лишь перед бурей. Ей не спалось, и потому она сначала села, а в следующее мгновение встала, чувствуя при этом удивительную легкость. Теперь звезды окружали ее со всех сторон. Она стояла, боясь пошелохнуться, ибо воздух по-прежнему был свежим и теплым. Что это с ней? Разве подобное возможно? Она не чувствовала обычного жара, да и дыхание ее было спокойным и ровным. Она сбросила с себя блестящую соболью накидку. И все-таки ей следует быть осторожной. Она пойдет вниз, примет ванну и на всякий случай измерит температуру.

Парк был залит ярким лунным светом. Питер Лейк решил обойти дом вокруг. Все входы были заперты на тяжелые засовы. Впрочем, это его нисколько не смутило – в его сумке лежала портативная ацетиленовая горелка, которая резала стальные прутья, словно сосиски. Он уже хотел было зажечь свою горелку, как тут ему в голову пришла новая мысль. Порывшись в рюкзаке, он достал из него вольтметр. Оказалось, что засовы и решетки находятся под высоким напряжением. Для того чтобы отключить его, ему понадобился бы проводник примерно такого же диаметра. Конечно же, он мог бы сходить на машиностроительный завод «Амстердам», который находился неподалеку, тем более что у него в кармане лежал ключ от заводских ворот, но тут он обратил внимание на то, что стержни имеют разную толщину. Присмотревшись получше, он, к собственному изумлению, обнаружил, что они набраны из разных полос и связаны друг с другом проводами. На то, чтобы разобраться со столь сложной системой сигнализации, у него ушел бы целый день. Сделать же это в темноте да еще в пятнадцатиградусный мороз он, конечно, не мог. Весьма впечатленный увиденным, он обогнул угол дома и, взобравшись на широкий карниз, посмотрел в окно первого этажа.

Запертое окно, находившееся перед ним, наверняка было подключено к системе сигнализации. Однако для того, чтобы перейти с карниза на рояль, стоявший в гостиной, ему достаточно было вырезать в стекле сравнительно небольшую дыру.

Его спасла луна, осветившая карниз и само стекло, по внутренней поверхности которого шло не меньше десяти тысяч тонких, словно волос, канавок. Питер Лейк достал из кармана лупу и увидел, что стекло было армировано металлическими полосками. Как, судя по всему, и остальные окна этого дома. Питер Лейк, конечно же, не знал, что Айзек Пени боялся взломщиков больше всего на свете и потому предпринимал поистине героические шаги для того, чтобы оградить от них свое жилище.

– Подумаешь! – усмехнулся Питер Лейк. – Конечно же, они могут опутать проводами все свои окна и двери. Но они забывают о том, что у дома, помимо прочего, имеются стены и крыша! Я просто-напросто прорежу в крыше дыру!

В тот же момент Беверли открыла дверь, ведшую на железную лесенку, и крыша вновь озарилась светом. За миг до этого Питер Лейк уверенным движением метнул на крышу стальную кошку, с глухим стуком упавшую за коньком крыши. Однако Беверли не услышала этого стука, поскольку он совпал с хлопком двери. Питер Лейк, в рюкзаке которого лежали все нужные инструменты, словно альпинист, стал подниматься по узловатой веревке, моля о том, чтобы крюк не сорвался. Беверли же тем временем стала спускаться по винтовой лестнице. Ее движения были так изящны, будто она сбегала со ступенек тронной залы. Часы пробили четыре раза.

Город еще спал. Кое-где виднелись тонкие, поднимавшиеся высоко вверх столбы дыма и сигнальные огни судов, застрявших среди льдов. И Беверли, и Питеру Лейку было не до них. Она сбежала вниз, сбрасывая на ходу одежды, и остановилась возле края бассейна, терпеливо ожидая того момента, когда он наконец наполнится водой, которая сможет защитить ее от холодных прикосновений воздушных вихрей. Она продолжала самозабвенно кружить в танце, он же сидел на крыше и работал буравом, сопя, словно велосипедист.

– У этой треклятой крыши толщина не меньше метра! – проворчал он, следя за буравом, который уходил все глубже и глубже.

Видимо, бурав попал в балку; Питер Лейк решил просверлить новое отверстие. Через несколько минут рукоять его коловорота уперлась в кровлю, однако просверлить крышу насквозь ему так и не удалось.

– Что за бред! – раздраженно прошипел Питер Лейк, чувствуя себя последним идиотом.

Разумеется, он не знал и не мог знать того, что Айзек Пени (чрезвычайно эксцентричный и ужасно богатый старый китобой) поручил строительство дома лучшим корабельщикам Новой Англии, сказав им при этом, что крыша его дома не должна уступать крепостью корпусу китобойного судна, способному выдержать давление пакового льда. Помимо прочего, Айзек Пени, неведомо почему, боялся метеоритов, что, разумеется, не могло не сказаться на толщине крыши его дома. Брусья, из которых она была сложена, имели такую толщину и так плотно прилегали друг к другу, что Питер Лейк смог бы просверлить в них достаточно широкий лаз разве что к июню. Он перевел дух и решил, что ему не остается ничего иного, как влезть в дом через трубу. Лазать по трубам

остаточно неприятно даже в летнюю пору, зимою же – и подавно.

Пока Питер Лейк карабкался по крыше, Беверли готовилась к купанию. Стены плавательного бассейна Айзека Пенна были выложены черным сланцем и бежевым мрамором. Его длина составляла десять, ширина – восемь, а глубина – пять футов. Вода падала в него с полированной каменной полки, шедшей вдоль всего бассейна, и била струями из отверстых ртов золоченых китов, застывших по краям. Все дети Пенна, включая Уиллу, учились плавать именно здесь.

К тому времени, когда бассейн наполнился водой до половины, Питер Лейк неожиданно наткнулся на приоткрытую дверь, за которой он увидел уходящую вниз, освещенную светом электрических ламп винтовую лестницу. Эта дверь вполне могла оказаться хитроумной ловушкой, но Питер Лейк решил, что, скорее всего, ему в очередной раз крупно повезло. Судя по всему, кто-то просто-напросто забыл запереть за собой массивную дверь солярия. Питер Лейк достал пистолет. Беверли подняла руки и посмотрела на свое отражение в зеркале. Питер Лейк стоял на самом верху лестницы, дожидаясь, когда его глаза привыкнут к свету. Наконец он сделал шаг вперед, и в тот же миг Беверли солдатиком прыгнула в водоворот, круживший прямо перед нею. Он стремительно сбежал по лестнице. Она раскинула руки и закружилась вместе с водою. В тот момент, когда он спустился вниз и стал озираться по сторонам, так и не выпуская пистолета из рук, она обхватила руками золотого кита и тихонько запела. Если после купания у нее поднимется температура, она снова станет красной, как роза. Впрочем, сейчас она старалась не думать об этом.

Питер Лейк тем временем осторожно вошел в кабинет Айзека Пенна. Ему еще никогда не доводилось видеть подобной роскоши: тысячи книг в дорогих кожаных переплетах (некоторые из них находились в стеклянных витринах), коллекция тускло поблескивающих старинных навигационных приборов, хронометров и телескопов с латунными кольцами труб, полдюжины картин маслом. Питер Лейк заглянул в одну из витрин и увидел там открытую толстую книгу, возле которой лежала карточка с надписью: «Гутенберговская Библия». Питер Лейк тут же решил, что эта книга не может быть старой и ценной, поскольку напечатана в Гуттенберге, маленьком городке в Нью-Джерси, к югу от Норт-Бергена и к северу от западной оконечности Нью-Йорка. Помимо прочего, она была набрана крайне странным, совершенно нечитаемым шрифтом.

За огромным, словно комната для прислуги, темным столом красного дерева висело полотно, на котором была изображена стоящая на лугу лошадь. Питер Лейк знал, что за подобными полотнами обычно таятся сейфы. Он отвел картину в сторону и изумленно воскликнул:

– Прямо как в банке!

Сейф действительно имел весьма внушительные размеры, ведь он стоял не где-нибудь, а в кабинете Айзека Пенна.

Айзек Пени слыл гением и, как все гении, отличался крайней эксцентричностью. Будучи ревностным поборником науки, он хотел назвать своего последнего ребенка Оксигеном,[28 - Oxygen (англ.) – кислород.] и его домашним с величайшим трудом удалось переубедить его (к счастью для Уиллы). За несколько лет до этого он все-таки умудрился наградить Гарри достаточно неожиданным вторым именем – Бразил. Строительством и устройством дома он занимался лично. Одной из местных достопримечательностей, конечно же, был огромный сейф, который посчастливилось найти Питеру Лейку. Хотя дом мало чем отличался от крепости, Айзек Пени позаботился о том, чтобы грабителям, заберись они в него, пришлось бы немало попотеть над этим сейфом (цельным куском молибденовой стали, уходившим в стену на пять футов). Питер Лейк вновь вынул свой коловорот.

Примерно через полчаса раздался громкий скрежет. Он отложил коловорот в сторону и вставил в отверстие щуп. Просверлить дверцу сейфа ему так и не удалось. «То ли я закосил отверстие, то ли сверло село», – подумал Питер Лейк. Он достал из сумки штангенциркуль и измерил длину сверла, которая оказалась равной двум дюймам. Он решил, что за дверцей находится лист стали, и, вставив в отверстие керн, с силой ударил по нему молотком. Молоток выскочил у него из рук и, отлетев назад, ударился о стену. «Трехдюймовая дверь? Ее невозможно было бы открыть. Надо подумать…» Сделав несколько замеров и произведя ряд вычислений, он пришел к выводу, что толщина дверцы не может превышать двух дюймов, поскольку этот размер определялся конструкций петли. Тем не менее он решил углубить отверстие и вставил в коловорот сверло длиной три дюйма.

Находившуюся на втором этаже Беверли неожиданно бросило в жар. Похоже, у нее вновь началась лихорадка. Беверли взмокла так, словно температура перевалила за сорок. Наверное, ей нужно было замереть и задержать дыхание в надежде на то, что лихорадка, слепо покружив по дому и не обнаружив своей жертвы, выскочит в окно и растворится в занесенном снегом поле. Впрочем, она не верила подобным вещам, памятуя о словах отца: «Бога молчанием не обманешь». Малодушие не красит человека. Она смахнула с зеркала капельки воды и увидела в отражении свое раскрасневшее

я лицо. С лихорадкой нужно бороться, пусть даже ей и не суждено победить. Бог все видит, верно? В любом случае она будет бороться до последнего. Она закуталась в длинное полотенце и, пристегнув его возле плеча серебряной брошкой, направилась вниз, решив немного поиграть на рояле.

К этому времени взмок и Питер Лейк. Патрон его коловорота уперся в дверцу. Он извлек сверло из отверстия, выдул оттуда стружки и вставил в отверстие щуп. Глухо. Он вновь вставил в отверстие керн и изо всех сил ударил по нему молотком. На сей раз отскочивший молоток едва не угодил ему в голову. Питер Лейк принялся разминать занывшую кисть правой руки и, окончательно потеряв самообладание, достал из сумки сверло, длина которого составляла никак не меньше десяти дюймов.

– Все равно я его продырявлю! – злобно прошипел Питер Лейк и, закатав рукава, вновь принялся за работу. Пот стекал по его лицу ручьями, ел глаза и капал на алый ковер.

Беверли проскользнула мимо двери кабинета. Питер Лейк, заметив какое-то движение, резко обернулся, приготовившись к худшему, однако Беверли к этому моменту была уже на кухне. Он вновь принялся за работу, изо всех сил упершись плечом в рукоять коловорота.

Стоило Беверли подойти к тостеру и опустить в него лепешки, как она услышала доносившийся из-за стены скрежет сверла. Решив, что в дом забрались крысы, она стала испуганно озираться. Как они сюда попали? Она внутренне содрогнулась, представив этих тварей, снующих по подземным лабиринтам, разоряющих могилы и пробирающихся между белыми, словно слепые черви, корнями деревьев. Впрочем, уже в следующий миг странные звуки смолкли. Беверли поймала вылетевшие из тостера гренки и совершенно успокоилась.

Питер Лейк просверлил отверстие глубиной десять дюймов. Мышцы его страшно ныли. Ему хотелось пить. За миг до того, как Беверли, решившая немного поиграть на рояле, прошла мимо двери (Беверли обязательно увидела бы его, взгляни она налево), он рухнул на кожаную кушетку и закрыл глаза.

Она поставила на инструмент блюдце с гренками и фарфоровую чашку цвета слоновой кости, в которую был налит горячий чай. Когда она была маленькой, папа ругал ее за это. На рояле действительно осталось несколько светлых кружков, но хуже он от этого звучать не стал. Она открыла крышку, под которой таились желтоватые зубы этого беззлобного черного чудища. Что она будет играть? Пожалуй, «Прощание», одну из самых любимых своих пьес. Она проводит лихорадку. Впрочем, эта пьеса была слишком красивой и могла остановить на скаку лошадь. Вновь вспомнив слова отца, она решила исполнить более динамичную пьесу, аллегро из скрипичного концерта Брамса в переложении для фортепьяно. Она раскрыла папку с нотами на нужной странице. Пар от горячего чая походил на облака, плывущие над горными кряжами нот, встававшими строка за строкой, хребет за хребтом. Смелое и волнующее начало пьесы больше всего походило на крик, исходящий из сокровенных глубин человеческого сердца. Беверли собралась с духом и заиграла. Эхо первых аккордов затерялось в потоке созвучий.

Питер Лейк продолжал валяться на кушетке. Вопреки своему обыкновению он позволил себе расслабиться на рабочем месте, что, помимо прочего, выражалось в том, что он разбросал инструменты по всей комнате. Музыка застала его врасплох. Сердце его замерло, и он взвился в воздух, испытывая те же чувства, которые испытывает пес, проснувшийся оттого, что на него наступили. Впрочем, в тот же миг он пришел в себя (что, несомненно, свидетельствовало о его высоком профессионализме) и превратился из грабителя, взбудораженного концертом, в обычного человека. Оставив свои инструменты и куртку там же, где они и лежали, он пошел на звук.

Его влекла не сама эта прекрасная и немного грустная музыка, но нечто куда более важное. Музыка казалась ему не последовательностью осмысленных звуков, но скорее пением струн, унизанных зеленоватыми жемчужинами, что сверкали по ночам над мостами. Они загорались с приходом темноты и всегда представлялись ему символом чего-то по-настоящему родного, но совершенно неведомого остальному миру. Что сталось бы с ним, не будь на свете этих фонарей? Непреложные и прекрасные, они успокаивали Питера Лейка, примиряли его с жизнью. Музыка, которую он слышал сейчас, походила на их сияние, которому не мог помешать никакой туман.

Забыв и думать об оружии, он подошел к двери комнаты и изумленно замер, увидев, что черным, неистовым двигателем, производившим эту волшебную музыку, управляет замотанная в полотенце молодая девушка с мокрыми волосами, заплетенными в косу. Взмокнув от напряжения, она приводила в движение этот неподъемный инструмент. Она пела и говорила с роялем, льстила ему, подбадривала его.

– Да-да, – говорила она, – а теперь так!

Она мурлыкала и пела ноты, жмурилась, качала головой, улыбалась. Руки ее были заняты тяжелой работой, связки и мышцы шеи и плеч находились в постоянном движении. Она готова была разрыдаться, но Питер Лейк не понимал и не мог понять этого. С ним происходила что-то странное: музыка так раз

ередила ему душу, что он потерял не только контроль над собой, но и способность двигаться. Он стоял как вкопанный до тех пор, пока Беверли не закончила исполнение пьесы и не захлопнула крышку инструмента. Только теперь он обратил внимание на ее странное учащенное дыхание, какое обычно бывает у больных, снедаемых горячим мраком лихорадки.

Еле живая от усталости, она положила руки на инструмент. Питер Лейк не сводил с нее глаз. Как он стыдился в этот момент самого себя! Ведь он хотел ограбить этот дом, он забрался в него без спроса, от него разило потом, и, наконец, он смотрел на Беверли без ее ведома.

Он тут же понял, чего ей стоило перебороть себя, и исполнился невольного уважения к этой слабой и хрупкой девушке. Она являла собой тот идеал, о котором им постоянно твердил Мутфаул. Она смогла превзойти себя, и он стал невольным свидетелем этого чуда. Она поднялась со стула, но тут же вновь рухнула на него в изнеможении, ранимая, одинокая. Как ему хотелось помочь ей! Судя по странному одеянию и по раскрасневшемуся лицу, она только что принимала горячую ванну, усталость же ее больше походила на опьянение. Он мог бы целую вечность любоваться одними ее голыми плечами. Эта девушка потрясла его до глубины души.

Но разве мог бы он приблизиться к ней? Нет-нет, конечно же, об этом не могло идти и речи. Питер Лейк почел за лучшее незаметно покинуть дом и осторожно отступил назад.

Доски пола громко и протяжно заскрипели. Он замер, надеясь на то, что девушка не услышала их скрипа, но было уже поздно. Она подняла глаза и недоуменно уставилась на него, силясь понять, кто мог заявиться к ней в гости в столь ранний час.

Питер Лейк лишился дара речи. Он не имел права находиться в этом доме, он в одно мгновение стал совершенно иным человеком, он не был обучен светским манерам, но он понял, что полюбил эту удивительную девушку.

Он переступил с ноги на ногу, глядя на предательски выдавшую его половицу. Ее скрип походил на писк резиновой детской игрушки. Сгорая от стыда, Питер Лейк растерянно пробормотал:

– Кто б мог подумать, что она заскрипит…

Беверли посмотрела на него с еще большим удивлением:

– Что вы сказали? – спросила она нежным голоском. – Я, признаться, вас не поняла.

– Так, пустяки, ничего особенного, – решительно ответил он.

Она громко рассмеялась. Он ответил ей смущенным смешком. Она прикрыла лицо рукой и, устало вздохнув, усмехнулась вновь, на сей раз куда тише, однако уже в следующий миг уронила голову на руки и беззвучно заплакала. В комнате стало совсем светло. Через какое-то время она взяла себя в руки и, вновь посмотрев ему в глаза, сказала:

– Похоже, я знаю, кто вы такой.

В другой ситуации он почувствовал бы себя оскорбленным, но она, очевидно, совершенно не желала его обидеть. Ему почему-то показалось, что она знает о нем то, чего никогда не знал о себе он сам. Он молча кивнул и неожиданно для себя совершенно успокоился, впервые в жизни почувствовав себя самим собой.

В подвале заработал автоматический паровой котел, заставивший содрогнуться всю громаду дома Пеннов. Они услышали далекий стук форсунки и гудение пламени. Больше всего на свете ему хотелось обнять эту девушку, но об этом не могло быть и речи.

И тут он увидел, что она протягивает к нему свои руки. Он поспешил к ней так, словно ждал этого момента всю свою жизнь.

На болоте

После того как крепкий лед сковал реку, горожане возликовали и насторожились. Народ тут же принялся разбивать на льду цветные палатки и жечь возле них огромные костры. Уже через день на реку, превратившуюся в некое подобие средневековой ярмарки, потянулись горожане, желавшие взглянуть на свой город со стороны. Поскольку паромы оказались скованными льдами, их место поспешили занять проводники и извозчики, из повозок которых, запряженных мулами и лошадьми, составлялись целые караваны. По накатанным ими дорогам порой ехали даже грузовики. Люди стали поговаривать о начале нового ледникового периода. Подобно крысам, они жались к своим печам и отчаянно кутались в одеяла, совершенно забыв о том, что вслед за зимой всегда приходит весна.

Темной ночью Питер Лейк отправился по льду в Бейонн-Марш. Хотя он видел перед собой лишь слепящие вспышки, тонувшие в пульсирующей синеватой мгле, он безошибочно находил дорогу, прислушиваясь к далекому реву облачной стены. Звук этот был чистым, словно гудение газовой горелки или пение многоголосого хора. Ему казалось, что за этой ярящейся преградой таятся глубины былого и светлые дали прекрасного будущего.

Он ориентировался по звуку. Незримым духам, будь это пение их голосами, наверняка было бы приятно сознавать, что он избрал их своими поводырями. Впрочем, он помнил о том, что под ним находится бездонная прорва, и потому постоянно прислушивался и к звукам, доносившимся из-под копыт его коня.

Лошади обычно боятся льда. Если лед не выдержит тяжести коня, его ожидает верная смерть в черных холодных водах, таящихся под снежным покровом. Однако белый конь двигался так уверенно, словно скакал

о знакомой дороге. Он то и дело вскидывал голову и с видимым удовольствием вслушивался в пение облачной стены. Питер Лейк едва различал своего белого, сливавшегося со снегом скакуна, который, казалось, припоминал давно забытый путь.

Через несколько часов они были уже на болоте; Питер Лейк узнал его по заметенным снегом дюнам и ломким камышам. Внезапно он почувствовал, что за ним следят. Добраться до болота по льду не составляло ни малейшего труда, и потому его жители, помнившие как налетчиков, так и индейцев, решили заняться самообороной.

В следующее мгновение Питер Лейк увидел направленные на него со всех сторон острые пики, однако стоило ему обратиться к обитателям болота на их тайном языке, как они, узнав его, разом опустили оружие и проводили до деревни.

Питер Лейк решил для начала заняться конем. Пока он устраивал его в стойле между двумя огромными пятнистыми першеронами, казавшимися рядом с ним малыми жеребятами, в конюшню, отодвинув войлочный полог, вошел Хампстоун Джон. Когда глаза его привыкли к свету медного фонаря, он было замер от изумления, но тут же просиял, обрадовавшись не столько своему старому другу, сколько его коню.

Конь захрапел. Вне всяких сомнений, он не был знаком с Джоном. Последний обратился к Питеру Лейку по-английски:

– Откуда он у тебя?

– Я его взял… В одном месте…

– И где же ты его взял?

– Он там стоял.

– Где-там?

– В Бэттери. Куцые меня едва не заловили. Я поскользнулся и упал. Поднимаюсь, а он выходит…

– Слева.

– Точно! – кивнул Питер Лейк. – Ты-то откуда знаешь?

– Ты уже дал ему имя?

– Нет.

– Ты не знаешь, как его зовут?

– Конечно же нет. – Немного помолчав, он добавил: —Он здорово скачет. Дохлые Кролики хотели показывать его в цирке. Четыре квартала одним скачком – ты можешь себе это представить?

– В этом нет ничего удивительного.

– Ты думаешь?

– Питер Лейк, честно говоря, я полагал, что ты плохо кончишь, не верил, что ты сможешь остаться там нормальным человеком. – Город вызывал у Хампстоуна Джона отвращение. – Я думал, что ты станешь таким же, как они…

– Именно таким я и стал, – вздохнул Питер Лейк.

– Может быть. Но это еще не конец.

– Как так?

– Ты ведь помнишь, что песен должно быть десять?

– Да.

– В тринадцать лет – первая. Через десять лет – вторая, еще через десять – третья…

– Да. Но я их никогда не пел.

– Я знаю. Мы отправили тебя в город. Первая песня об этом мире. Песня природы – воды, воздуха, огня. Петь ее тебе уже поздно. Двадцатитрехлетние поют о женщинах. Третья песня – песня Атанзора.

– Атанзора?

– Да, – кивнул Хампстоун Джон. – Так зовут твоего коня.

На следующее утро, когда снег прекратился и небо стало совершенно ясным, болотные жители, которым была ведома песня белого коня, собрались возле конюшни. Не говоря Питеру Лейку, о чем поется в этой песне, они изумленно разглядывали животное, нареченное ими Атанзором. Понять причину этого Питер Лейк не мог, поскольку выведать секрет у болотного жителя куда труднее, чем раскрыть раковину моллюска. Приблизившись к коню, он облегченно вздохнул, – всеобщий восторг и наречение новым именем никак на нем не сказались, он оставался таким же белым, и нос его был таким же мягким и теплым.

И все-таки что-то изменилось или стало меняться, внешним проявлением чего и стала эта неожиданная суматоха, которая была вызвана неведомыми ему причинами. Он прекрасно понимал, что все в этом мире взаимосвязано и уравновешено и все – страдание ребенка, которого он видел на той грязной и темной лестнице, любовь, несущая смерть, – имеет свою цену, и она станет ведомой в тот миг, когда незримый полог, нависший над миром, внезапно исчезнет и облачная стена окрасится золотом небес.

Укрывшись шкурами, он лежал в своей хижине и смотрел через открытую дверь на Манхэттен, видневшийся на дальнем берегу замерзшего залива. В этом городе, смутно вырисовывавшемся на горизонте, он прожил уже два десятка лет и теперь прекрасно знал, чем на деле являются его далекие отвесные скалы. Теперь ему были ведомы его масштабы, музыка и потаенные стороны, звук его двигателей и план его улиц. Городские мосты уже не казались ему такими непомерно огромными. Небоскребы вырастали у него на глазах. Их возводили механики, к числу которых принадлежал и он сам. Он провел на улицах этого города двадцать лет, он узнал и полюбил их. И все-таки отсюда этот залитый солнцем город представлялся ему чем-то совершенно неведомым и чудесным. Над его недвижными уступами поднимались сотни облаков дыма и пара. Он был уверен в том, что когда-нибудь этот скованный мрачными узами город внезапно оживет, проснется, придет в движение подобно гигантскому киту, взмывающему из океанских глубин навстречу воздуху и свету.

Нахлынувшие на него воспоминания своей яркостью походили на городские улицы. Из хоровода самых разных форм и цветов, проходивших перед его мысленным взором, время от времени выныривали отдельные фигуры, красивые, словно эмалевые миниатюры.

Семейство латиноамериканских аристократо

совершало прогулку по парку в четырех экипажах, запряженных серыми, как ноябрьское небо, лошадками. Они привыкли совсем к другой, свободной и беззаботной, жизни в мире, где было куда больше солнца и тепла. Теперь же, когда они чинно восседали на сиденьях своих лакированных карет, они походили на вельмож. Безмолвные главы семейства – отец и мать – с волосами белыми, словно чистые поля почтовой марки, с глазами, в которых светилась вековая мудрость. Питер Лейк тут же понял, что видит перед собой по-настоящему благородных людей, приехавших сюда из какой-то далекой страны. Когда кортеж подъехал ближе, он увидел, что рядом с возницей сидит человек с навеки застывшей на лице улыбкой идиота, который, судя по всему, доводился этим сидевшим в экипаже господам братом, сыном или внуком (во всяком случае, он был одет так же, как и они). Его волосы походили на пух, а руки свисали безвольно, словно плети. Время от времени его бабушка привставала с места, для того чтобы приободрить его и похлопать по плечу. Тот же, судя по выражению лица, был страшно рад тому, что ему дозволили проехаться рядом с кучером. Этот удар судьбы нисколько не сломил аристократов. Напротив, они смогли обратить постигшее их несчастье в радость. Он оставался одним из них. Они любили его. Экипажи давно исчезли, но перед Питером Лейком по-прежнему стояло лицо идиота, сидевшего в первом экипаже.

Ему то и дело приходилось видеть стоявшие навытяжку небоскребы с открытой всем ветрам Бруклинской переправы. Однажды поздней весной он увидел, как они, подобно дамбе, остановили собой облачное море, надвигавшееся с континента, которое тут же превратило их в отдельные островки. По ночам они чаровали его своими огнями и вторившими ветру песнями. Они переговаривались друг с другом странными голосами и отчаянно тянулись к небесным высям, силясь связать небо и землю; в грозу же меж их громоотводами плясали ослепительные огни.

Впрочем, ни одно из этих воспоминаний, сколь бы прекрасными или яркими они ни были, не могло заставить его забыть о Беверли. Он помнил все, все, кроме цвета ее глаз, которые, конечно же, были большими, красивыми и необычайно живыми. И при всем том она умирала. Он ясно представил себе Беверли – ее голубые (голубые ли?) глаза, ее розовый шарфик.

Питер Лейк попытался отвлечься и стал думать о летней поре, когда Манхэттен изнемогает от жары. Он парил на цветных змеях над улицами, любуясь их серебристыми каньонами, прислушиваясь к бессмысленному тиканью огромных часов со сломанными стрелками, к шуму и скрипу деревьев, взволнованных безмолвием темных, словно задернутые гардинами зеркала, улиц, тысячами картин, что возникали и слева и справа: острова в низвергающемся потоке, жар бледного камня, навеки застывшие торговцы, воркующие голуби, парковые цветники, перекрещивающиеся улицы, испещренные леопардовыми пятнами теней. Но чем стал бы этот город, если бы в нем не жила зеленоглазая (зеленоглазая ли?) Беверли в розовом шарфике?

Он мог скрыться в глубинах города, мог потерять себя в его неистовстве, но рано или поздно ему пришлось бы вернуться к самому себе, тем более что кареглазая (кареглазая ли?) Беверли в своем розовом шарфике взирала на него отовсюду. Молоденькая девушка, воплощение хрупкости, сама естественность и простота, которая была настолько слаба, что даже не могла стоять на ногах, никогда в жизни не держала в руках пистолета, не посещала заведение, в котором подавали печеных устриц, не бывала ни на крышах небоскребов, ни у кромки причалов и не знала ничего из того, что знал он сам, – завладела им на веки вечные.

Город не моргнув глазом в один миг забирает жизнь у сотен своих обитателей. Она тут же растворится среди его каменных громад, навеки исчезнет в бесконечных лабиринтах его хищных улиц, но и тогда ее зеленые, голубые, карие глаза будут взирать на него со всех перекрестков и изо всех окон.

Нет-нет, лучше вовремя остановиться, ибо этот путь ведет в никуда. В скопище домов, которые высятся на той стороне скованного льдами залива, красавиц предостаточно, и толпы очаровательных женщин притягивают взгляд, как тенистый зеленый сквер на перекрестке шумных улиц. Всего несколько умело оброненных незнакомкой слов, и его сердце, будто попав в руки мастера-ювелира, готово лечь жемчужиной в заранее заготовленную для него серебряную оправу. Он никогда не мог устоять перед магией женского голоса, особенно по телефону, как ни раскаивался потом. Одна ревнивая красотка даже стреляла в него, когда он стоял за стойкой бара в ожидании своих устриц. Одна пуля застряла в стойке, другая пробила ракушку моллюска, третья оставила дыру в шинковальной машине. Повернувшись к ней, Питер Лейк спросил:

– На вашем языке это называется любовью?

Впрочем, с появлением Беверли он забыл и думать обо всех женщинах. Теперь им безраздельно владела только она.

Как смог бы он объяснить все это Мутфаулу, незримое присутствие которого он ощущал каждую минуту (ему казалось, что он живет внутри какой-то картины, на которой, помимо прочего, был нарисован

ортрет Мутфаула). Мутфаул смотрел на храм жизни Питера Лейка из стрельчатого окошка. Он готов был простить своему ученику все, но он хотел услышать от него правду. Правда же заключалась в том, что девушка эта могла умереть в любую минуту.

Ее душа вот-вот покинет этот мир, превратившись в еле уловимый лучик или в тончайшую паутинку. О какой же любви может идти речь? Конечно же, она была очень богатой, но богатые, пусть кому-то это и кажется странным, тоже умирают. На сей счет Питер Лейк не имел ни малейших иллюзий. Смерть уравнивает всех, подлинными же сокровищами земной жизни всегда были и будут движение, отвага, смех и любовь. Купить их невозможно. Напротив, они всегда достаются только даром. Питер Лейк считал себя удачливым человеком, но никогда не был богатым, пусть через его руки проходило немало золота, серебра и ценных бумаг (сбыть которые было не так-то просто). Беверли же наследовала гигантское состояние, одна мысль о котором могла изменить человека до неузнаваемости, словно инъекция стимуляторов прямо в вену; речь шла о десятках, если не о сотнях миллионов долларов.

Как бы он смог доказать незримому Мутфаулу, что он движим любовью, а не расчетом? Она обречена и скоро умрет, а он полюбит другую, ту, как говаривал Мутфаул, что лучше устроилась в жизни. Как ему втолковать, что наконец он обрел свою любимую и желанную. Желанную и любимую нераздельно.

Он взял ее на руки и отнес от рояля в спальню, минуя и гостиную, и отцовский кабинет. Там он положил ее на хлопковые простыни, такие же свежие и прохладные, как шелк, и смотрел изумленно, как медленно она освобождается от полотенца, откидываясь на подушки, будто перед медицинским осмотром. Она тяжело дышала, лихорадочно тяжело, и смотрела прямо перед собой. Потом она заставила себя взглянуть на него и увидела, как он испуган. Она глубоко вздохнула, облизала губы, выдохнула и сказала стоящему у ее кровати незнакомцу:

– Я никогда этим не занималась.

– Чем? – спросил Питер Лейк.

– Любовью.

– Вы с ума сошли. У вас лихорадка, – сказал Питер Лейк.

– Иди к черту! – сказала она.

– Конечно, вы красавица, вы не подумайте. Просто я…

– Что ты?

– Ну, просто я ввалился в дом. Думал спереть чего. – Он покачал головой.

– Если мы не полюбим друг друга, – сказала она, – меня уже никто не полюбит. Мне восемнадцать лет, и меня еще никто не целовал в губы. У меня и знакомых нет. Зато я могу еще прожить целый год. – Она закрыла глаза. – Если верить доктору из Балтимора – полтора года. Врач из Бостона говорил, что я проживу месяцев шесть. С тех пор прошло восемь, и, значит, я уже два месяца как на том свете. Так что, – шепнула она, – ты можешь делать со мной все, что хочешь.

Питер Лейк, ощутив в то же мгновение прилив сил, задумался.

– Что ж, этим я и займусь, – сказал он, присаживаясь на краешек кровати.

Он осторожно обнял ее и принялся покачивать, целуя в лоб, в волосы. Сначала она вся сжалась, словно в предчувствии падения с неимоверной высоты. У нее даже сердце остановилось, до того она растерялась. Он целовал ее виски, щеки, поглаживал по спине, как котенка. Она закрыла глаза и заплакала. Слезы текли из под век, катились по лицу, и от этого ей становилось легче.

Беверли Пени всю свою короткую жизнь отважно боролась с непреодолимыми препятствиями и даже не подозревала, что в мире найдется человек ей под стать. Питер Лейк прикасался к ней с той нежностью, с какой она привыкла относиться ко всему, что было ей дорого и что она очень скоро могла потерять навсегда. Укачивая ее, он разговаривал с ней, и она слушала и удивлялась. Он говорил о городе, и город в его словах казался живым бледно-розовым существом, по жилам которого текла настоящая кровь.

Он рассказывал ей о приходе весны на Принс-стрит, об узком газоне, на котором в тени деревьев беззвучно распускаются цветы. Он рассказывал о прохожих, о разноцветных вывесках, уличных фонарях, о нескончаемом движении городской жизни.

– На улице все живет, – говорил он. – Дома такие румяные, и они дышат, я сам видел.

Он говорил не один час, удивляясь вместе с ней своему рассказу. Без умолку, без остановки. Она откинулась на подушки, обласканная его взглядом, спокойно улыбаясь. Он говорил о холмах, о садах, так нежно, так уверенно, не говорил, а пел, и задолго до того, как он кончил свой сказ, она поняла, что влюбилась в него бесповоротно.

Ее жар утих, и, когда он замолчал и от наступившей тишины легко зазвенело в ушах, он склонился и коснулся таким желанным поцелуем ее прохладной груди. Прохладной, потому что если она в мельчайших подробностях могла представить сцепления обстоятельств, из-за которых они оказались вместе, то ничего из того, что сейчас с ними произойдет, она вообразить не могла. Тысячу лет ждали они этой встречи и, кто знает, может быть, тысячу лет будут ждать следующей. И, обнявшись, лицом к лицу, рука в руке они поднялись над облачной круговертью.

Мутфаул ведь не поверит, что, когда к ней вернулась лихорадка и речь стала путаться, она попросила Питера Лейка

зять ее в жены, а он был на все готов и только боялся, что она передумает. Долго ей не жить, и потом, столько денег! Он заплакал. Она спала и не заметила его слез. Наутро, когда он уходил, она вышла проводить его на крыльцо и стояла совершенно опустошенная, отдав ему все силы, вложив в него за ночь, проведенную на бескрайних белых простынях, всю свою душу, без остатка. Он это чувствовал, но, уходя, думал по привычке о токарных станках, измерительных приборах в медных корпусах с циферблатами под стеклом.

Он полюбил ее вопреки тому, что она была дочерью Айзека Пенна. С такой мыслью ему было легче смириться. Мутфаул мог бы обрадоваться такому повороту дела, и чувство вины постепенно оставило Питера Лейка.

А потом он увидел необычное белое облако, скользящее над городом в золотых закатных лучах. Оно меняло очертания. Вдруг он понял, что это были сотни голубей, кружащихся в непрестанном полете в просвете между темнеющим небом и слепящей зеркальной линией горизонта. Издали они казались песком на ветру, косо летящим снегом, а в какой-то момент голубиную стаю можно было принять за столб дыма, взметнувшийся над городом.

Питер Лейк решил, что городу грозит опасность. Каждому входящему в город сквозь волшебные врата следовало запастись чистыми помыслами, мечтой и отвагой. Отвага им пригодится, потому что город в опасности. Пока же он мог надеяться на чутье строителей, уверенно воплощавших свой план над закованными в лед водами залива.

Он начал думать о ней, силясь вспомнить цвет ее глаз. Он лежал, вспоминая, и тут его буквально подбросило, будто в спину ударили молнии и он вылетел в синее небо и видел только синеву, яркую, слепящую до рези, бесконечную синеву. Синеву, синеву. Ну да, у нее синие глаза.

Озеро Кохирайс

Каждую зиму озеро Кохирайс переходило на осадное положение. Ни одно из хитроумных изрыгающих огонь или дробящих камень военных орудий эпохи Ренессанса не могло устоять перед мощным натиском нью-йоркской зимы, неумолимым, как вращение гребного колеса одного из тех белых пароходов, которые ходили по озеру в давно забытую летнюю пору. Эскадрильи арктических облаков, идущие на бреющем полете с севера, подвергали земли штата ковровым снежным бомбардировкам, и доведенные до цвета слоновой кости поля отбеливались в ледяном известковом растворе с сентября по май. Затерянный посреди этой холодной пустыни городок Кохирайс казался по сравнению с необъятным озером, граничившим, как поговаривали некоторые местные жители, с Китаем, не больше спичечного коробка.

Начиная с середины декабря, когда озеро покрывалось льдом, над ним вырастали снежные горы, изрезанные лабиринтами широких долин, по которым скользили буера. Время от времени какой-нибудь смельчак поднимался в воздух на воздушном шаре, с тем чтобы найти кратчайший путь по этим лабиринтам. Однако не проходило и недели, как ветер до неузнаваемости менял их форму, и тогда командам буеров вновь приходилось плутать, перекрикиваться и выбираться на берег, с тем чтобы получше осмотреться. Впрочем, в январе снег заметал уже все озеро, и тогда единственным средством передвижения становились лошади и сани.

В этом декабре лед был на удивление чистым и гладким, словно зеркало, и буeрa могли скользить по нему свободно, как рассекающие небесную высь ласточки или зимородки. Они носились по застывшей глади озера подобно стеклорезам. Пенны пересекли озеро со скоростью восемьдесят миль в час, что, конечно же, не могло не впечатлить Уиллу, которая сидела на коленях у Айзека Пенна. Буер был голландским (так сказал Айзек Пени), и этим объяснялась и его скорость, и форма его полозьев. Уилла сочла это объяснение исчерпывающим. Все понятно. Они ехали на голландском буере по голландскому лазурному льду бескрайнего голландского озера, и удивляться тут было нечему.

Телеграфист забирался на борт своего буера совсем с другим чувством. Он имел при себе телеграмму, адресованную Айзеку Пенну, и должен был в темноте перебраться на восточный берег озера, где поблескивал рождественскими огнями дом Пеннов. Сжимая в руках лини, шедшие к парусам, он вглядывался в темную гладь озера, пытаясь отыскать кратчайший путь к цели. Огни долгое время тускло поблескивали где-то на горизонте, однако затем они засветились заметно ярче, и вскоре он уже несся к ним со скоростью, которая, как ему казалось, ничуть не уступала скорости света. Он поспешил спустить паруса и нажать на тормоз, и потому последние полмили его буер полз медленно, словно улитка. Время от времени телеграфист похлопывал себя по груди, желая убедиться в том, что телеграмма по-прежнему находится в кармане его жилетки.

Айзек Пени был известен всем своими приступами уныния и черной меланхолии, сменяющими состояния небесной гармонии с безумными вспышками счастья и радости. Его настроение обычно тут же передавалось всем окружающим. Если Айзек Пени был не в духе, мир становился серым, как сырые стволы унылых лондонских парков. Если же сердце его исполнялось радости, во всех комнатах начинали звучать тимпаны и тарел

и, вы оказывались на средневековой ярмарке или на расцвеченной майским солнцем лужайке где-нибудь на Среднем Западе, видели огромных птиц, парящих в немыслимой выси, и слышали звонкий смех маленькой Уиллы. Этим вечером дом, стоявший на берегу озера Кохирайс, светился, словно свеча в бумажном стаканчике. Был канун рождественского сочельника, и Айзек Пени не забывал об этом ни на минуту. То он танцевал с Уиллой, то боксировал с Гарри, то вместе со слугами и семейством Геймли, жившим неподалеку, водил хороводы в зале, освещенном огнем огромного камина. Столы ломились от жаркого, пирогов, шампанского и рома. В доме было тепло и светло. В этот вечер здесь танцевали даже коты.

Телеграфист постучал в дверь. Слуги, открывшие ему, увидели перед собой человека, удивительно похожего на засыпанный снегом зимний куст. Он вошел в дом и тут же зажмурился, пытаясь защитить глаза от яркого света. В следующую минуту ему вручили чашку с горячим светло-желтым пуншем. Когда с его оттаявших усов в чашку стали падать капельки воды, а громоздкий цирковой орган заиграл «Индюшку в кустах», он тихо, но внятно произнес:

– Телеграмма.

Как его поразила или, вернее будет сказать, как его испугала их реакция! Они радостно закружились в танце и бешено зааплодировали.

– Я не сказал «второе пришествие», – запротестовал работник телеграфа, – я сказал «телеграмма»!

– Дай вам бог здоровья! – дружно закричали все присутствовавшие, оглушив несчастного работника, который, словно бесплотный полуночный дух, в течение целого часа мчался сюда по застывшей водной глади. – Телеграмма! Телеграмма!

«Безумцы, – подумал разносчик телеграмм. – Типичные провинциальные безумцы». Он протянул им телеграмму. Гарри прочел вслух:

– «Не приеду на Рождество. Буду танцевать с Питером Лейком. Я люблю всех вас. Жизнь прекрасна. Поцелуйте от меня Уиллу. Беверли».

Айзек Пени застыл посреди залы, ему было уже не до музыки. Разве Беверли можно танцевать? Может быть, она сошла с ума? И что это еще за Питер Лейк?

Незадолго до Рождества Питер Лейк, обуреваемый недобрыми предчувствиями, отправился вместе с белым конем (он теперь звал его Антазором) к туманному холму в парке, на котором стоял дом Пеннов. Беверли запомнилась ему не мгновениями любви, не игрой на рояле, затронувшей потаенные струны в его душе, а прощальным взглядом. Она стояла на нижней ступеньке крыльца, и жесткий холодный свет, путаясь в золоте ее распущенных волос, становился мягче, теплее. Она смотрела на него неизбывно простым взглядом. Ее глаза ничего не выражали, ничего не отражали. В них не было ни желания, ни надежды, ни планов на будущее. В них не было даже любви. Может быть, она так сильно устала, что не могла ни о чем думать. Но и преград в тот миг между ними не было, и он запомнил ее стоящую на крыльце в волнах холодного света, застывшего брызгами в ее волосах. Такой она и была.

Дом же, в котором она жила, привык к капризам, к остроумию и смеху. Он был прочным, словно корпус корабля, неуязвимым, словно крепость, и привлекательным, как зеленая гирлянда, висевшая на входной двери. Сама эта дверь была выкрашена то ли в бледно-голубой, то ли в сероватый цвет.

– Нет-нет, конечно же, это невозможно, – пробормотал Питер Лейк, обращаясь к зеленой гирлянде. – Слишком уж быстро все произошло… Такие вещи добром не кончаются. Представляю, как она расстроится. Если она и откроет мне двери, то только для того, чтобы сказать, что она обо мне думает…

Дверь отворилась. Его поразило то, что она открывалась наружу, а не внутрь, как все обычные входные двери. Заметив его изумление, Джейга пояснила:

– Господин Пени считает, что двери должны открываться нараспашку, как в сарае. Ему так больше нравится. А вам-то что за дело до нас? – Она смерила его взглядом. – Мы никого не звали.

– Я к Беверли.

Джейга презрительно фыркнула и повторила вновь:

– Что вам здесь нужно? Мы никого не звали.

– Я к Беверли, – спокойно повторил Питер Лейк.

– Какой такой Беверли?

– Беверли Пени.

– Мисс Беверли Пени? Мисс?!

– Я к мисс Беверли Пени – отозвался эхом Питер Лейк. – Мисс.

– Это вы-то? – изумленно уставилась на него Джейга. – Не очень-то вы похожи на джентльмена.

– Я вовсе не джентльмен. Я такой же, как ты.

Изумившись еще больше, Джейга повела его на крышу.

Лежа в своем защищенном от ветра шезлонге, Беверли следила за облаками. Она показалась Питеру Лейку отдохнувшей и набравшейся сил. Она была совершенно спокойна – словно небо, затянутое низкими серыми облаками. Спокойна и прекрасна. Она обладала такой силой и уверенностью, которой никогда не хватало ему самому. Он смотрел на нее, и ему казалось, что все его беды и битвы остались где-то далеко-далеко позади. «Как хорошо нам было бы вдвоем», – подумалось ему.

Джейга, которая была явно недовольна своей госпожой, еще раз выразительно посмотрела на Питера Лейка и отправилась вниз. Питер Лейк сел напротив Беверли, одернув полы своего черного словно смоль плаща, топорщившегося на коленях. Будь на нем шляпа (он нико

да не носил шляп), он, конечно же, снял бы ее перед Беверли. Город готовился к Рождеству. Они чувствовали это предпраздничное напряжение, которое, впрочем, было на удивление мирным.

И тут стало происходить что-то совсем уж необычное. Не проронив ни слова, они совершенно непостижимым образом стали высказывать друг другу все, что было у них на душе, делиться своими чувствами, своими надеждами и планами. Их лица и глаза ожили и засверкали подобно свету, играющему в прозрачных волнах, гуляющих над песчаной косой. Питеру Лейку случалось похищать бриллианты – прозрачные, розовые и желтоватые. Прежде чем отправляться к скупщикам, он подолгу рассматривал их, любуясь игрой света на их гранях. Их безмолвие, подобно безмолвию Беверли и Питера Лейка, было красноречивее любых слов.

То, что они чувствовали, не казалось им странным. Им было радостно смотреть друг на друга при дневном свете. Они уже не нуждались в словах, потому что любили друг друга.

– Танцевать? – нарушил молчание Питер Лейк. – Мне нельзя!..

– Но я так хочу! – запротестовала Беверли, не желая слушать возражений Питера Лейка, помогавшего ей спускаться по лестнице. – Я надену мамино бальное платье. Такие наряды снова в моде. Шелковое платье – синее с белым.

– Все это хорошо, – согласился Питер Лейк. – Все это замечательно, но мне…

– Мы поедем в желтое деревянное здание, похожее на обычную гостиницу, внутри которого находится замечательный французский танцевальный зал с мраморными балюстрадами и с папоротниками в кадках. Там всегда играет музыка, и там всегда много людей! Они приходят туда для того, чтобы потанцевать. Я это знаю от папы. И еще он говорил мне, что там всегда немного грустно и потому там всегда хорошо!

– Что грустно, то грустно… – вздохнул Питер Лейк, усаживаясь на обтянутую коричневым бархатом кушетку, стоявшую в библиотеке. – Особенно для меня. Мне нельзя появляться на людях. Перли Соумз там днюет и ночует. – Он сказал Беверли о том, что Перли поклялся зарезать его, отметив, что тот, несмотря на свою неуклюжесть (он то и дело набивал шишки и прищемлял себе дверьми пальцы), обычно исполнял все свои обещания и был способен на любую подлость. – Я бывал там и должен сказать тебе, что там нет ничего особенного. Во всяком случае, умирать из-за этого мне бы не хотелось.

Беверли откинулась на подушки коричневого бархата и прикрыла глаза. Тепло утомляло ее, наполняя тело приятной тягучей истомой. Джейга пыталась заняться делами на кухне, но не могла удержаться и то и дело выглядывала в темный коридор, на другом конце которого находилась залитая светом ламп библиотека.

Беверли думала о танцевальном зале, и он казался ей особенным миром, безмолвной заснеженной русской Пасхой, уместившейся в прозрачном стеклянном яйце, образом маленького рая на матовой подставке, где, стоит туда попасть, могут случиться любые чудеса. Она беспечно считала, что там болезнь уступит место танцу, музыка зальет зал немеркнущим светом и едва лишь она пройдет сквозь завесу времени и красоты и окажется на другой стороне, как лихорадка исчезнет, а любящие друг друга обретут вечную жизнь.

– Если ты будешь танцевать со мной, Перли не сможет причинить тебе никакого вреда, – улыбнулась она.

– Ты думаешь?

– Конечно. Я сама не знаю, почему я чувствую себя такой сильной, но рядом со мной ты можешь ничего не бояться, где бы ты ни находился – в танцевальном зале, в логове Перли или в кромешном мраке могилы.

Она говорила правду. Однако Питер Лейк вновь покачал головой.

– И все-таки лучше не рисковать.

– Я хочу танцевать! – закричала Беверли с такой силой, что Джейга, подскочив от испуга, больно ударилась головой о котел, висевший у нее над головой, и заплясала на месте, пытаясь унять боль. – Сколько раз тебе говорить – со мною ты в полной безопасности! Если кто-то и рискует, так это я! Мне придется ехать в экипаже, пить вино, танцевать в душной людной зале. Перли не посмеет тебя тронуть!

Он верил ей. Когда она теряла силы, она походила на пророчицу, уверенно говорившую о вещах, ведомых ей одной. Беверли вновь улеглась на кушетку. Он слышал только ее дыхание, тиканье часов и странный топот, доносившийся из кухни. Да, если он будет танцевать с Беверли, Перли сойдет с ума от злости. Ну а для него самого этот танец будет последним. Он выпьет море шампанского, и весь этот бомонд, все это высшее и низшее общество, собравшееся на танцы, станет свидетелем его кончины. Впрочем, именно ради таких минут и стоит жить.

– Хорошо, – согласился он. – Я отправлюсь вместе с тобой. Только давай сделаем это в канун Нового года.

– Замечательно, – обрадовалась Беверли. – Значит, мы успеем побывать на озере Кохирайс, куда уехали все мои родные. Мне хотелось бы увидеться с папой и с Уиллой.

Она говорила теперь куда как тише, однако Питер Лейк даже и не пытался с ней спорить.

– Как скажешь, – вздохнул он. – На озеро так на озеро.

– Я так рада, – еле слышно отозвалась Беверли.

К высокой темной трубе парохода из Олбани была привязана маленькая со

енка. Ее ветви согнулись от постоянной борьбы с ветром, однако это не мешало ей играть роль рождественской елки. Питер Лейк и Беверли спустились в темный трюм, где находилось стойло и где стояли сани. В тот же миг над их головами ярко засветились электрические лампы, работавшие от генератора, приводимого в действие только что запущенными судовыми двигателями. Питер и Беверли – он в своем сером плаще, она в своей собольей накидке – вновь видели друг друга. Удостоверившись в том, что Атанзор хорошо устроен, он взял Беверли под руку и повел ее наверх, где должна была находиться их каюта. Беверли прекрасно знала этот путь, поскольку занимала эту каюту уже не раз и не два.

Питер Лейк подошел к поручням и увидел на пристани лотки, торговавшие горячим хлебом, каштанами, чаем и кофе.

– Куплю-ка я нам хлеба и чая или даже не чая, а пива!

– В этом нет необходимости, – отозвалась Беверли.

– Это еще почему? Должны же мы что-то есть.

– На пароходе есть ресторан, и при желании ты можешь вызвать в четыре утра стюарда и заказать у него запеченных омаров, горячий ром, баранью грудинку и все, что тебе заблагорассудится.

– В таком случае я не стану покупать каштаны.

Каюта занимала два уровня. Внизу находились огромный обеденный стол, над которым висела большая масляная лампа на шарнирах (оставленная по просьбе Айзека Пенна), капитанская кровать, двухъярусные койки, письменный стол, канапе и ванная комната. Наверху стояли еще одна койка и несколько кожаных кресел, перед которыми находился смотровой иллюминатор правого борта.

– Вот и наша каюта, – сказала Беверли. – «Брайтон Ив» возит газетную бумагу для «Сан» из Гленн-Фоллз, и потому мы можем забронировать эту каюту в любое мгновение. Платим же мы за нее, как за обычную каюту. Хотя она и тесновата, мне она нравится. Когда мы были маленькими, мы спали здесь вместе с Гарри, потому что коек на всех не хватало.

Корабль отдал швартовы и поплыл по расчищенному ото льда узкому проходу. Несмотря на громкое урчание двигателей, они слышали музыку духовых оркестров и пение церковного хора, доносившееся со стороны Верхнего Вест-Сайда. Когда пароход доплыл до Ривердейла, они поднялись на палубу. Они праздновали Рождество, глядя на занесенные снегом гряды холмов, поблескивающие инеем ветви деревьев и ширь Таппанского залива[29 - Таппанский залив — на реке Гудзон, севернее Нью-Йорка.] и слушая рождественскую музыку корабельных двигателей.

В Тэрритауне закатное солнце окрасило колокольни, башни и кирпичные здания, стоявшие на холме, в цвета тропических фруктов – в красный и оранжевый. К тому времени, когда они миновали Оссининг,[30 - Тэрритаун и Оссининг — городки на левом берегу реки Гудзон, штат Нью-Йорк.] солнце уже скрылось за горизонтом, а заснеженные поля наполнились синим и фиолетовым цветом. Дома стоявшего на холмах Оссининга светились изнутри. Счастливые и несчастливые семьи уже собрались за праздничными столами. Впрочем, часть мальчишек все еще оставалась на катках и на узких, расчищенных от снега дорожках между дубами и зарослями рогоза. Река в Оссининге была так широка, прекрасна и величава, лед Кротонского залива[31 - Кротонский залив — на реке Гудзон, при впадении в нее реки Кротон в районе городка Хаверстро.] так крепок, горы так высоки, леса на восточном берегу так красивы, поля и сады, подсвеченные огнями кукольных домиков, так милы, что Питеру Лейку и Беверли совершенно не хотелось уходить с палубы.

Залив Хаверстроу был почти свободен ото льда, однако по нему плавали огромные ледяные глыбы, с которыми время от времени сталкивался обшитый сталью нос «Брайтон Ив». При каждом столкновении раздавался такой грохот, словно с лестницы разом скатывалось десять тысяч колоколов. Этот звук хорошо сочетался с напором ветра, ревом двигателей и звуками парового свистка. Питер Лейк и Беверли, не обращая внимания на пронизывающий ветер, с интересом наблюдали за тем, как корабль крушит льдину за льдиной.

Горы, среди которых текла река, становились все выше и выше. Сейчас их покрывал снег, летом же они утопали в пышной зелени, над которой вздымались бурые скалы с обугленными стволами пораженных молниями дерев, на ветвях которых стаи орлов свивали свои огромные гнезда. До Нью-Йорка отсюда можно было добраться всего за полдня, и потому вид диких пустынных долин казался особенно странным. Севернее Хаверстроу и Верплэнка, где властвовали ледоколы, не было видно ни огонька: все уже либо легли спать, либо собрались возле каминов, погасив свет. Холмы становились все пустыннее, вода все чернее, льдины все тяжелее, что, впрочем, нисколько не смущало капитана «Брайтон Ив».

Они вернулись в каюту и тут же заснули, убаюканные мерной качкой. Им уже начинало казаться, что вся их жизнь прошла среди льдов. Им снилось, что они, подобно ангелам, кружат над землей, широко раскинув руки. Порой в открытый иллюминатор каюты влетал дым, который начинал есть им глаза, но тут же улетучивался невесть куда, и тогда им казалось, что они летят высоко-высоко над океаном или над мрачны

громадным хребтом, затерянным в пустынях Центральной Азии.

На заре их разбудили крики, доносившиеся с палубы.

– Какие у нас остались дрова? – крикнул капитан, стоявший за штурвалом.

– Дуб и горная сосна, сэр, – ответил палубный матрос с заледеневшего полубака и, немного подумав, добавил: – Есть и красное дерево.

– Начните с горной сосны. За ней пойдет дуб. Если же не хватит и его, подбросьте в топку этого самого красного дерева. Мы за него заплатим.

«Брайтон Ив» подошел к Конн-Хук, где река становилась настолько узкой, что казалась мощенной мрамором дорогой. Корабль, словно огромная механическая утка, то и дело забирался с разгона на хрупкую кромку ледяного поля и продавливал ее своим весом. Зимняя навигация больше походила на войну.

Судно отступило назад на четверть мили, и матросы принялись загружать в топку новую партию дров. Рев пламени стал заметно громче. Давление поползло вверх. Главный инженер застыл над приборами. Три столбика подкрашенной воды уже поднялись над красной предупредительной отметкой. Инженер затаил дыхание: 1750–1800–1850–1900–1950-1975-2000! Он приказал дать полный ход, надеясь на то, что механизмы справятся и с давлением.

Шестеренки завращались с бешеной скоростью. Масло тут же утратило свою былую вязкость. Валы задымились, хотя матросы то и дело окатывали их из ведер холодной водой. Лопатки колеса завертелись, разрезая воду подобно циркулярной пиле. «Брайтон Ив» преодолел четверть мили за несколько секунд и, выехав на ледяное поле, к вящему изумлению стоявших на палубе капитана, матросов, Питера Лейка и Беверли, проехал по нему никак не меньше тысячи футов. Обезумевшее гребное колесо продолжало молотить по льду своими лопатками.

– Сейчас взорвемся! – вскричал главный инженер, выдергивая предохранительный клапан.

Струя пара взмыла ввысь с оглушительным свистом, который был слышен на северных берегах озера Чемплейн. Через несколько мгновений свист стих и рабочие колеса остановились. Открытые воды остались далеко позади. «Брайтон Ив» казался сейчас игрушечным пароходиком, лежащим на витрине.

Матрос, стоявший возле носа, хотел было двинуться, но капитан тут же остановил его жестом. Он стоял, воздев руки к небу, и напряженно к чему-то прислушивался. Прошла минута, другая, третья, четвертая. Когда минуло пять минут, маловеры решили, что капитан снова спустит свой корабль на воду только после того, как сюда доставят из Уэст-Пойнта кессон с динамитом. Однако капитан по-прежнему недвижно стоял на своем мостике.

– Смотри, – прошептала Беверли, – он улыбается!

И действительно, капитан довольно усмехнулся и опустил руки. Матросы, стоявшие на палубе, решили, что он относится к своему поражению с юмором, и начали посмеиваться. Он погрозил им пальцем и стал всматриваться вдаль.

Все тут же повернулись на север, откуда послышался странный звук, напоминавший растянутый во времени щелчок хлыста. К ним стремительно приближалась черная линия, делившая ледяное поле на две половины. Капитан, судя по всему, ни минуты не сомневался в ее появлении (он был настоящим капитаном). Трещина тем временем начала стремительно шириться, и вскоре корабль с шумом опустился в свободные ото льда воды. Тут же заработали двигатели, и судно вновь поплыло на казавшийся совершенно необитаемым север, где были только горы, озера, бескрайние заснеженные поля и боги зимы и стужи, игравшие ветрами и звездами.

Питер Лейк и Беверли погрузили вещи в сани, запрягли в них Атанзора и отъехали от дома. Выждав минуту-другую, Джейга помчалась в полицейский участок, с тем чтобы потрясти дежурного сержанта своим рассказом, напоминавшим эпизод из шекспировской трагедии, услышанной ею в одном из пивных залов. Трагедия эта представляла собой нечто среднее между «Отелло», «Королем Лиром», «Гамлетом» и «Когда мы были молодыми в Килларни, Молли» и сражала слушателей наповал.

– Юная мисс и ее хахаль сделали ноги, – выпалила Джейга, оказавшись перед дежурным сержантом. – Он ей, знаете ли, не пара! Он всю ночь там болтался, чтоб мне сдохнуть! Целую вечность! А все эти накидки и пуховики, они-то им на что? Это же бандитизм какой-то выходит!

– Простите, – остановил ее полицейский. – Вы что, хотите сообщить нам о каком-то преступлении?

– Ясное дело, а то зачем бы я сюда шла!

Она представляла здесь интересы семейства Пеннов и потому должна была держать марку. Сержанту не оставалось ничего иного, как только приступить к записи деталей происшедшего, которые, надо сказать, поражали его все больше и больше, и он наваливался животом на стол, как гиппопотам – на карманную Библию. Глаза Питера Лейка были налиты кровью. Когда он размахивал хлыстом, на небе начинали сверкать молнии. Его конь умел летать (она уверяла сержанта, что конь летал над их домом все то время, пока его хозяин находился внутри). Она умоляла свою госпожу остаться дома и даже упала на колени перед ее санями, но та уже явно была не в себе. Примерно через полчаса Джейга совершенно неожиданно взвизгнула и с криком «мой бисквит!» вылетела

из дверей полицейского участка с такой скоростью, что полицейские стали подумывать, уж не привиделась ли она им.

Меж редакцией газеты «Сан» и озером Кохирайс залетали телеграммы. Буер, на котором перебирался на другой берег озера телеграфист, проторил путь, нисколько не уступавший в прямолинейности стволу снайперской винтовки.

БЕВЕРЛИ ИСЧЕЗЛА ТОЧКА ДЖЕЙГА ГОВОРИТ ОНА СБЕЖАЛА НЕ ОДНА ТОЧКА ЧТО ДЕЛАТЬ ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК

ЧТО ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК МАРК ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК РАЗЫЩИ ЕЕ ТОЧКА ПРОВЕРЬ КРЫШУ ТОЧКА ИЩИ ЕЕ ВСЮДУ ТОЧКА

ОБЫСКАЛИ ВСЕ ТОЧКА ЕЕ НИГДЕ НЕТ ТОЧКА ЧТО ДЕЛАТЬ ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК

ПРОДОЛЖАЙТЕ ПОИСКИ ТОЧКА

БЕВЕРЛИ НИГДЕ НЕТ ТОЧКА

ИЩИТЕ ВСЮДУ ТОЧКА

ГДЕ НАХОДИТСЯ ЭТО ВСЮДУ ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК МАРК ТОЧКА

ВЫ ХОТИТЕ ЧТОБЫ Я ВЫРАЗИЛСЯ ТОЧНЕЕ ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК

ДА ТОЧКА

ГОСПИТАЛИ ОТЕЛИ МАГАЗИНЫ РЕСТОРАНЫ БУЛОЧНЫЕ КАНАТНЫЕ ДВОРЫ КОНЮШНИ ГРУЗОВЫЕ СУДА СЫРОВАРНИ ТРАМВАЙНЫЕ ПАРКИ ТЕРМИНАЛЫ ПИВОВАРНИ ОРАНЖЕРЕИ АББАТСТВА БАНИ ПТИЧЬИ РЫНКИ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЕ ЗДАНИЯ ЗАВЕДЕНИЯ РОЗНИЧНОЙ ТОРГОВЛИ СВАРОЧНЫЕ ЦЕХА ГАРАЖИ ГИМНАЗИИ КУЗНИЦЫ ШКОЛЫ СТУДИИ ПУНКТЫ ПРОКАТА ТАНЦЕВАЛЬНЫЕ ЗАЛЫ БИБЛИОТЕКИ ТЕАТРЫ ЗАВЕДЕНИЯ В КОТОРЫХ ПОДАЮТ УСТРИЦ ГОНЧАРНЫЕ МАСТЕРСКИЕ ЛЮДНЫЕ МЕСТА ИЗДАТЕЛЬСТВА АУКЦИОНЫ ЛАБОРАТОРИИ ТЕЛЕФОННЫЕ СТАНЦИИ ПУНКТЫ ОБМЕНА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ СТАНЦИИ КОСМЕТИЧЕСКИЕ КАБИНЕТЫ МОРГИ ПРИЧАЛЫ АРСЕНАЛЫ КОФЕЙНИ КЛУБЫ ПРОМЫШЛЕННЫЕ ПЕЧИ МУЗЕИ ПОЛИЦЕЙСКИЕ УЧАСТКИ ВЕЛОСИПЕДНЫЕ ДОРОЖКИ СЫРОМЯТНИ ТЮРЬМЫ ПАРИКМАХЕРСКИЕ РЕПЕТИЦИОННЫЕ ЗАЛЫ БАНКИ БАРЫ МОНАСТЫРИ КУХОННЫЕ БУФЕТЫ ЦЕРКВИ ГАЛЕРЕИ КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛЫ БОРДЕЛИ МУЗЫКАЛЬНЫЕ ШКОЛЫ АВИААНГАРЫ СМОТРОВЫЕ ПЛОЩАДКИ ТОЧКА

ВЫ ОСМОТРЕЛИ ПОДВАЛ ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК

ДА ТОЧКА

«Брайтон Ив» остановился возле обрывистого западного берега реки, после чего на лед был выброшен трап. На какое-то время все смолкло, слышалось лишь шипение судовых двигателей. Однако вскоре раздался стук копыт и на палубе появился Атанзор, тянувший за собой сани, в которых сидели Питер Лейк и Беверли. Матросы не успели еще убрать сходни, а Атанзор уже скакал по заснеженной дороге, поднимавшейся в гору, единственными ограждениями которой были убеленные инеем деревья и наполовину занесенные снегом кустарники. Дорога уходила все дальше и дальше, все выше и выше. Наконец они добрались до перевала, и Питер Лейк увидел под безоблачными полярными небесами плато совершенно немыслимых размеров. Оно простиралось на сотни миль и было покрыто лесами, полями, реками и городами. В двадцати милях к северу виднелось недвижное и безмолвное озеро Кохирайс, за которым сверкали белоснежные вершины иных миров. Атанзор послушно поскакал к лежавшему вдали озеру.

Вскоре он уже скакал во весь опор по санному пути, шедшему параллельно дороге, проложенной буером. Внезапно Беверли привстала и, указывая на движущийся в их сторону буер, воскликнула:

– Это моя семья!

Айзек Пени, узнав свои сани, поспешил убрать парус и опустил тормоз, поднявший снопы искрящегося на солнце снега. Под хриплое дыхание коня и хлопанье паруса Пенны, лишившиеся дара речи, изумленно взирали на Беверли и Питера Лейка. Уилла тут же потянулась к своей любимой, к своей единственной Беверли. Питер Лейк спрыгнул с саней и, подхватив малышку, передал ее сестре. Уилла походила сейчас на маленького медвежонка, поспешившего в объятия своей матери, поскольку и та и другая были одеты в шубы, сшитые из черного блестящего меха.

Малышка закрыла глазки и тут же заснула, буер же развернулся и поехал своей дорогой, Питер Лейк щелкнул кнутом и направил сани к дому, стоявшему на берегу озера под лазоревыми небесами.

– Быстрее, Питер Лейк, – пробормотала Беверли, бережно прижимая к груди маленькую сестренку. – Еще быстрее.

У него никогда не было собственной семьи. Сейчас же он казался себе разом и мужем и отцом. Нет-нет, он никогда не забудет этот день, и это ледяное озеро, и эти слова.

– Быстрее, Питер Лейк, быстрее!

Они проспали до самого вечера: Беверли в специально оборудованной лоджии, Питер Лейк в спальне верхнего этажа. Он проснулся в полной темноте и принялся бродить по бесконечным залам и коридорам, пока не оказался в огромной зале с двумя каминами, в которой находились все Пенны, включая Беверли. Питер Лейк заявил, что должен проведать коня, и, пятясь, вышел через парадный вход. За гигантским, прозрачным как слеза кристаллом неба сиял полный месяц. Он пошел по следу саней и вскоре оказался в конюшне. Атанзор, накрытый толстым красным одеялом, мирно дремал. Взбодрившись на свежем воздухе, Питер Лейк вернулся в дом и обнаружил, что все, кроме самого Айзека Пенна, возятся на кухне, готовясь к пиршеству, на котором смогли бы наесться до отвала все гунны, монголы и эскимосы. Айзек Пени гордо восседал в кожаном кресле, глядя на пламя камина и постукивая своими тонкими пальцами по массивному подлокотнику.

Питер Лейк сел на деревянную скамью, стоявшую возле камина, и, приготовившись к худшему, с опаской посмотрел на Айзека Пенна. Он знал, что по-настоящему сильные люди

способны сражать других людей своим взглядом. У Джексона Мида и Мутфаула глаза были добрыми, но они тоже это умели. Что до Айзека Пенна, рядом с которым и сам Перли Соумз показался бы полнейшим ничтожеством, то он, пожалуй, мог бы одним своим взглядом взять Питера Лейка и испепелить. Ведь Айзек Пени тайно царил над городом. Он обладал едва ли не сверхъестественной властью над тем, чем представлялся самому себе этот город, и мог с легкостью ввести его в состояние транса. При желании он мог бы наслать на него судороги, перепугать его до смерти, сделать пустынными его улицы или вызвать у него стремление провалиться под землю. Айзек Пени мог, посрамив древних исполинов, сдвинуть весь Нью-Йорк с места, но мог и повелеть ему сдуть с ребенка городскую пыль, и потому в присутствии Айзека Пенна Питер Лейк казался себе жалкой мошкой.

Представьте себе его удивление, когда Айзек Пени кротко, как ягненок (даже вид у него был немного ягнячий, унаследованный и доведенный до совершенства крошкой Уиллой, а вот Беверли на овечку ничуть не походила), посмотрел ему в глаза и смущенно поинтересовался:

– Простите, вы привыкли обедать с вином?

– Когда как, – ответил Питер Лейк.

– Вот и прекрасно. Значит, сегодня мы будем пить вино. Как вам кларет «Шато Моле дю Лак» девяносто восьмого года?

– Честно говоря, мне все равно. Но разве надо говорить «кларет», а не «кларе»?

– Конечно.

– А как же «филе»?

– При чем здесь филе? Филе это филе, а кларет это кларет.

Айзек Пени откинулся на спинку кресла. Питер Лейк стал постепенно приходить в себя, во всяком случае, он уже не чувствовал былого страха.

– Знаете… – вздохнул Айзек Пени.

– Я вас внимательно слушаю.

– Вы похожи на жулика. Кто вы, чем вы занимаетесь, что связывает вас с Беверли, знаете ли вы, в каком состоянии она находится, и каковы ваши мотивы, намерения и желания? Если сюда кто-нибудь войдет, вы тут же замолчите. Говорите правду и будьте лаконичным.

– Лаконичным? Вопросы-то вы задали непростые.

– И что же? Будь вы одним из моих журналистов, вы бы уже закончили свой рассказ. Бог создал мир за шесть дней, не так ли? Итак, я весь внимание.

– Я попробую…

– Сделайте одолжение.

– Хорошо.

– Вот и прекрасно.

– Меня зовут Питер Лейк. Вы совершенно правы. Я жулик, или, если выражаться точнее, вор. К тому же я неплохой механик. Я люблю Беверли, хотя и не могу сказать, что именно меня с ней связывает. У меня нет каких-то определенных намерений. Ее состояние мне известно. Моим мотивом является… любовь. Когда мы ехали через озеро и Беверли держала в руках эту малютку, я испытал ни с чем не сравнимое чувство. Я понимаю, что она доводится вам дочерью.

Я знаю о том, что она может умереть. Я понимаю, что из меня вряд ли вышел бы хороший отец, кормилец или защитник. Я ничего не знаю, кроме механики. Но я знаю… я знаю, что того маленького семейства, там на санях, скоро не будет… Уилла любит Беверли, ведь Беверли заменяет ей маму. Мне кажется, что мы должны позаботиться о ней не столько ради нее самой, сколько ради Беверли. Вы понимаете меня?

– Откуда я знаю, может быть, вы движимы вовсе не любовью, а честолюбием или, скажем, любопытством. Помимо прочего вас могут интересовать и деньги.

Эти слова нисколько не смутили Питера Лейка.

– Я – сирота, а у сирот, как известно, особого честолюбия нет. Нет родителей, нет и тщеславия. Я поэтому этим не страдаю. Что до любопытства, то я, пожалуй, уже и так видел больше, чем следует. И вообще, при чем здесь любопытство?

– Может быть, и деньги здесь ни при чем?

– О деньгах я, конечно, думал. Они никого не оставляют равнодушными. – Питер Лейк усмехнулся. – Чего только мне в голову не приходило: стать вашей правой рукой, научиться вести себя так, как ведут себя все богатые и влиятельные люди, каждый день менять костюм и белье. Стать сенатором или даже президентом. Беверли не умрет. Статья о нас будет занимать большую часть того тома энциклопедии, в котором будут собраны слова на букву «л». По всей стране мне будут ставить памятники из белого мрамора. В конце концов я окажусь в космосе. Сначала мы с Беверли заберемся на Луну, а потом улетим к звездам. Всего несколько часов такой жизни рядом с королями – и мне уже попросту некуда будет пойти, верно? Нет уж, я бы предпочел остаться никому не известным и совершенно свободным Питером Лейком. Да-да, господин Пени, всего этого могут хотеть только безмозглые болваны. Мои слова могут показаться вам странными, да и для меня самого они звучат достаточно непривычно, но я хотел бы нести ответственность за вашу дочь. Эта ответственность была бы для меня высшей наградой. Я хочу давать, а не брать, понимаете? И я действительно люблю Беверли.

– Простите, как я должен к вам обращаться?

– Обычно все обращаются ко мне по имени и фамилии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/mark-helprin/zimnyaya-skazka/?lfrom=201227127) на ЛитРе

.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

«В 1961-м, когда мне было четырнадцать, – рассказывал Марк Хелприн в интервью Д. Мирони, – я заехал на велосипеде в Оклахому и в каком-то крохотном придорожном кафе спросил у парня, который там работал, нельзя ли мне позвонить. Ну а поскольку телефон был обычный, не автомат, я сказал, что оставлю деньги – звонок-то дальний.

– А куда ты собираешься звонить? – спросил парень.

– В Нью-Йорк.

– В Нью-Йорк? – переспросил он. – Первый раз слышу! Конечно, может быть, он шутил, но мне кажется, что он говорил вполне серьезно». (Interview with М. Helprin. American Enterprise, July 2001, by John Meroney.)

Этот далекий, почти детский эпизод из жизни Марка Хелприна объясняет не только своеобразное чувство юмора, присущее автору, но и позволяет понять его желание написать «большую книгу о большом городе», в которой главную роль будет играть Нью-Йорк.

В примечаниях отмечены топонимы Нью-Йорка и его окрестностей, а также исторические персоналии.

На пространстве текста они живут, подчиняясь прихотливым ассоциативным связям. Так, например, упоминание горы Мак-Кинли (6187 м) провоцирует появление на следующей странице Джона Палмера, кандидата (в тексте он назван президентом) от Демократической партии, проигравшего на президентских выборах 1896 г. республиканцу Уильяму Мак-Кинли; «светское» allegro из Третьего Бранденбургского концерта И. Баха отсылает к «жанровым сценкам» средневековой монастырской жизни, а мученичество св. Стефана (побивание камнями) заменяется на костер. Облик Нью-Йорка представлен в «смещенном хронотопе городской среды», оценить который в полной мере может не только житель этого заокеанского мегаполиса, но и вдумчивый читатель, знакомый с отечественным приемом «показа эпохи сквозь птичий глаз». Чего стоят одни «фиванские сфинксы напротив здания Университета», о которых мельком обронил поэт…

В. Гретов

Город строился по плану размежевания земель, разработанному инженером Дж. Рэндоллом для острова Манхэттен в 1811 г. Основу городской системы составляла прямоугольная сетка идущих с юга на север авеню 30-метровой ширины и направленных с запада на восток улиц. Несмотря на «жесткую геометрию», город рос удивительно органично. Свой первый генеральный план Нью-Йорк получил лишь в 1969 г. («Plan for New-York city. Vol 1–6. Planning commission, N.-Y., 1969»), но и в нем было отмечено, что «осуществление плана будет корректироваться с учетом влияния воздействий, которые город не может ни предвидеть, ни контролировать».

2

Пэлисейдс — примыкающий к Гудзону район Нью-Йорка к северу от моста Джорджа Вашингтона.

3

Бруклин — один из пяти административных районов (боро) города. В 1636 г. на восточной стороне бухты Нового Амстердама (в 1664 г. переименован в Нью-Йорк) голландскими переселенцами был основан поселок Брейкелен (Неровная земля). В 1898 г. Бруклин, а также Бронкс, Куинс и Стейтен-Айленд присоединены к городу Нью-Йорку.

4

Вильямсберг-бридж — мост через Ист-Ривер, один из рукавов эстуария Нью-Йоркской бухты, соединяющий районы Манхэттена и Вильямсберга (южнее Грин-Пойнта).

5

Хелл-Гейт — название Ист-Ривер в районе 96-й улицы, севернее острова Франклина Д. Рузвельта (бывший остров Блэквелл).

6

Бэттери — парк на юге Манхэттена. Название произошло от пушечной батареи, установленной англичанами для защиты береговой линии в 1693 г.

7

Файв-Пойнтс (Пять Углов) – пересечение Уорс-стрит, Бэкстер-стрит и Парк-стрит. В начале XX в. – «стандартные трущобы» многоквартирных домов с абсолютным рекордом эксплуатации жилого пространства. В 1973 г. на этом месте построено здание штаб-квартиры нью-йоркской полиции (архитекторы П. Сэмтон и Дж. Грузен).

8

Монтоук — самая дальняя от города северо-западная оконечность острова Лонг-Айленд.

9

Название Бауэри-стрит происходит от голландского слова, означающего «ферма»: улица была проложена вдоль дороги, которая вела к поместью губернатора Питера Стивесента (XVII в.). В конце XIX в. – улица музыкальных салонов и театров; со временем приобрела дурную славу улицы дешевых ресторанов и ночлежек. Вашингтон-сквер — городская площадь, бывший плац; первые дома появились вокруг площади в начале XIX в. Над площадью возвышается Триумфальная арка Джорджа Вашингтона, возведенная к столетнему юбилею вступления в должность первого президента США (архитектор Стэнфорд Уайт).

10

Пятая авеню — центральная магистраль Манхэттена, идущая от арки Дж. Вашингтона на север острова. Символ успеха и процветания города.

11

Алмазный проезд — Diamond Row – отрезок 47-й улицы длиной 250 м, за пересечением с Шестой авеню; центр алмазной торговли. Здесь со

ершается 80 % всех торговых операций, связанных с алмазами, на территории США.

12

Гарлем — река, ограничивающая остров Манхэттен с севера. Поселок Новый Гарлем основан голландскими переселенцами в 1658 г.

13

Сэнди-Хук и Кэрлер-Хук — мысы, расположенные на границе эстуария реки Гудзон, при выходе в Атлантический океан.

14

Кастл-Гарден – форт, построенный из красного песчаника в 1807–1811 гг. (архитектор Дж. Мак-Комб) в парке Бэттери на юге Манхэттена. С 1824 г. здесь стали проводить городские увеселительные мероприятия. В 1885 г. в здание форта въехала иммиграционная служба. В 1940 г. Кастл-Гарден был отреставрирован и объявлен национальным памятником истории США. В честь мэра Нью-Йорка Де Витта Клинтона форт переименован в Кастл-Клинтон.

15

Lake (англ.) – озеро.

16

Мэдисон-сквер – на пересечении Бродвея и Пятой авеню. С 1871 г. здесь проводились спортивные состязания и выставки. В 1925 г. на месте снесенных сооружений разбит парк.

17

Джон (Йоганн-Август) Роублинг (1837–1869) – инженер, выходец из Германии. Приехал в Соединенные Штаты в 1831 г. Основал первый в Америке завод по производству стального троса (1841), сконструировал мост в Ниагара-Фоле (1855). Главное достижение – проектирование и строительство в Нью-Йорке Бруклинского моста через Ист-Ривер (1867–1883), в котором смелость технической идеи и точность расчетов воплотились в острую выразительность формы. (Строительство заканчивал его сын – Вашингтон Август Роублинг.)

18

Джесси Джеймс (1847–1882), Бутч Кэссиди (1866–1937?) – известные американские разбойники.

19

Центральный вокзал (Гранд-Сентрал) – здание построено в 1903–1913 гг., архитекторы У. Уоррен, Ч. Рид и А. Стэм; образец стиля «Beaux Arts» («Школа изящных искусств»). Пространство зала-конкорса, главного узла переплетения транспортных коммуникаций, поднимается на высоту девяти этажей при свободном пролете в 36 м; на потолке зала изображено звездное небо (38 х 83 м). С 1970 г. вокзал поставлен на государственный учет как культурно-исторический памятник.

20

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский философ-трансценденталист, развивал романтическое учение о человеке как средоточии космических сил, пронизывающих природу и связывающих индивидуальное «я» с вселенской «сверхдушой».

21

Св. Стефан – первомученик христианства (Деяния апостолов, гл. 6 и 7). Справедливости ради следует сказать, что «исторический» св. Стефан был побит камнями (гл. 7, 58–60), а не сожжен.

22

Дохлые Кролики — нью-йоркская уличная банда XIX – начала XX в.; первоначально Дохлыми Кроликами (Dead Rabbits) прозвали прихожан Голландской реформатской церкви (Dutch Reformed), основанной в Нью-Йорке выходцами из Голландии.

23

Центральный парк – открыт в 1876 г. Работы по проекту Фредерика Лоу Олмстеда и Колвера Во были начаты в 1858 г., после того как муниципалитет выкупил 6 кв. км земли между Пятой и Седьмой авеню от 59-й до 110-й улицы. Лучший пейзажный парк второй половины XIX в.

24

В 1880-х гг. на углу Пятой авеню и 34-й улицы стоял особняк Кэролайн Астор, задававшей тон в нью-йоркском обществе. Бальный зал особняка был рассчитан на 400 человек, которые составляли кружок «Четырехсот» – высший свет Нью-Йорка.

25

Озеро Кохирайс — авторский вымысел. В верхнем течении Гудзона находится городок Кохос (за Олбани). Поскольку в 1821 г. был открыт для судоходства канал Эри, соединивший Нью-Йорк с Великими озерами, благодаря чему город стал морскими воротами водного пути к районам Среднего Запада, можно предположить, что именем Кохирайс автор называет систему из пяти озер – Верхнее, Гурон, Мичиган, Онтарио и Эри, – покрывающую площадь в 60 306 кв. миль и являющуюся самым большим водоемом пресной воды в мире.

26

Томас Алва Эдисон (1847–1931) – выдающийся американский новатор в телеграфии, телефонии, кинотехнике, в области химии, горного дела, военной техники. Кроме известной у нас «лампочки накаливания Эдисона» изобрел мимеограф, фонограф, микрофон, кинетоскоп, щелочной аккумулятор. Всего запатентовал 1200 изобретений.

27

Виксбург — второй по значению город штата Миссисипи, крупный порт между Новым Орлеаном и Мемфисом, прославленный знаменитой осадой 1862 г. в войну Севера и Юга.

28

Oxygen (англ.) – кислород.

29

Таппанский залив — на реке Гудзон, севернее Нью-Йорка.

30

Тэрритаун и Оссининг — городки на левом берегу реки Гудзон, штат Нью-Йорк.

31

Кротонский залив — на реке Гудзон, при впадении в нее реки Кротон в районе городка Хаверстро.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить