Чародей
Уилбур Смит

The Big BookДревний Египет #2
«Не бойтесь врагов, которые нападают на вас, бойтесь друзей, которые вам льстят». Это высказывание было справедливо задолго до века Брута и Цезаря… Владыка Египта фараон Тамос гибнет в военном походе – его предает ближайший друг, который объявляет себя регентом при юном царевиче, единственном сыне фараона. Наследника может постигнуть судьба его отца, поэтому мудрец и чародей Таита, наставник царевича, призывает на помощь все свои тайные знания и умения, чтобы спасти его от гибели и вернуть ему престол.

Уилбур Смит

Чародей

Посвящается моей жене Мохинисо – с ней связано все лучшее, что случилось со мной

Подобно огромной змее, череда боевых колесниц ползла вдоль извилистого русла долины. На передовой колеснице стоял мальчик и, держась за поручень, разглядывал обступавшие долину скалы. Стену утесов усеивали входы в древние гробницы, вырубленные в камне, отчего она напоминала пчелиные соты. Черные отверстия смотрели на путников, будто неумолимые глаза мириада джиннов. Вздрогнув, царевич Нефер-Мемнон отвел взгляд. Незаметно сделал левой рукой знак, отгоняющий зло.

Оглянувшись через плечо на колонну, царевич заметил, что Таита из идущей следом колесницы наблюдает за ним сквозь густое облако пыли. Пыль окутывала старика и его повозку тончайшей пленкой. Одинокий луч солнца, проникнув в глубокую долину, заиграл на содержащихся в пыли частицах слюды, и осиянный блеском Таита показался вдруг мальчику воплощением некоего бога. Нефер быстро отвел взгляд, боясь, что наставник прочтет эти суеверные мысли. Царевичу из династии Тамоса не к лицу поддаваться слабостям, особенно когда он уже стоит на пороге возмужания. Однако Таита знает его, как никто другой, ведь он с младенчества состоял при Нефере воспитателем и был ему ближе родителей или братьев и сестер. Выражение глаз Таиты не изменилось, но даже с такого расстояния они способны были заглянуть в самую душу Нефера. Все видят, все понимают.

Нефер отвернулся и встал во весь рост рядом с отцом; тот правил лошадьми при помощи вожжей и подгонял их ударами длинного бича. Долина перед ними вдруг раскрылась амфитеатром, на котором раскинулись величественные руины города Галлалы. Неферу давно не терпелось увидеть воочию место прославленной битвы. Еще в молодые годы Таита сражался в ней бок о бок с полубогом Таном, вельможей Харрабом, и разгромил темные силы, угрожавшие самому существованию Египта. Это было шестьдесят с лишним лет назад, но Таита поведал ему о схватке в таких подробностях, а рассказ его был таким красочным, что Неферу казалось, будто он сам присутствовал там в тот судьбоносный день.

Отец Нефера, бог и фараон Тамос, подвел колесницу к обрушившимся воротам и натянул поводья. Следующие за ними сто колесниц одна за другой повторяли тот же маневр, и колесничие принялись спрыгивать с подножек, спеша напоить лошадей. Когда фараон отворил уста, чтобы заговорить, налет пыли на его щеках пошел трещинками и стал осыпаться на грудь.

– Вельможа! – окликнул фараон Великого льва Египта, вельможу Наджу, командующего его войсками и любимого друга. – Нам следует уехать отсюда прежде, чем солнце коснется вершин холмов. Я намерен предпринять ночной переход через дюны Эль-Габара.

Усыпанная слюдяной пылью синяя военная корона на голове Тамоса блестела; его глаза, обращенные на Нефера, были налиты кровью, в уголках их чернела налипшая грязь.

– Здесь я оставлю тебя с Таитой, – сказал он сыну.

Нефер все-таки открыл рот, собираясь возразить, хотя и понимал, что это бесполезно. Замысел фараона предусматривал зайти с юга, через Большие дюны, пробраться между горькими соляными озерами и, обрушившись с тыла, сделать пролом в середине вражеского строя, куда вольются египетские полки, ждущие на берегу Нила перед Абнубом. Объединив силы, Тамос собирался оттеснить врага, пока тот не опомнился, за Телль-эль-Дабу и захватить крепость Аварис.

То был смелый и умный план, который в случае успеха обещал одним ударом завершить войну с гиксосами, бушевавшую вот уже два поколения. Нефер рос в убеждении, что сражаться и проявлять доблесть – единственные цели его существования на этой земле. И вот вскоре ему исполнится четырнадцать лет, однако и первое, и второе все еще ему недоступно. Всей душой царевич стремился снискать победу и бессмертие в ратном строю рядом с отцом.

Фараон пресек не успевший сорваться с губ юноши протест:

– Каков первый долг воина?

– Повиноваться приказу, ваше величество, – с неохотой промолвил Нефер, опустив взгляд.

– Никогда не забывай об этом. – Фараон кивнул и отвернулся.

Царевичем овладели обида и отчаяние. Глаза у него защипало, верхняя губа затряслась. Но взгляд Таиты заставил его сдержать чувства. Парнишка заморгал, чтобы прогнать слезы, плеснул в лицо водой из привязанного к поручням колесницы меха и лишь затем повернулся к старому магу, тряхнув копной густо припорошенных пылью волос.

– Покажи мне монумент, Тата, – велел он.

Эти двое, так не похожие д

уг на друга, стали пробираться сквозь толчею колесниц, людей и лошадей, запрудивших узкие улицы разрушенного города. Двадцать воинов, раздевшись из-за жары догола, спустились в глубокую расселину к древнему колодцу и по цепочке стали ведрами поднимать скудно текущую и горьковатую воду на поверхность.

Некогда здешние колодцы были достаточно изобильными, чтобы обеспечивать богатый и густонаселенный город на торговом пути между Нилом и Красным морем. Затем, много веков назад, землетрясение нарушило водоносный слой и перекрыло подземный поток. Галлала умерла от жажды. Теперь в колодце воды едва хватило, чтобы напоить две сотни лошадей и наполнить меха.

Таита повел Нефера по узким улочкам, мимо храмов и дворцов, в которых теперь обитали лишь ящерицы и скорпионы. Наконец они достигли руин центральной площади. Посередине стоял монумент в честь повелителя Тана и его победы над армией разбойников, которые едва не задушили в своей петле богатейший и могущественнейший народ на свете. Памятник представлял собой пирамиду из человеческих черепов, скрепленных раствором и огражденных плитами красного камня. Более тысячи мертвых ртов ухмылялись парнишке, пока тот читал вслух надпись на каменном портике: «Наши отрубленные головы свидетельствуют о битве, состоявшейся на этом месте, в которой мы все полегли под мечом Тана, вельможи Харраба. Пусть грядущие поколения убедятся на примере деяний этого великого господина в славе богов и силе праведников. Сие начертано в четырнадцатый год царствования божественного фараона Мамоса».

Присев на корточки в тени монумента, Таита наблюдал, как царевич обходит памятник. Сделав несколько шагов, парнишка останавливался, упирал руки в бедра и внимательно вглядывался. Хотя лицо Таиты казалось безучастным, в его глазах светилось тепло. Его любовь к этому мальчику брала свое начало в жизни двух других людей. Прежде всего это была Лостра, царица Египта. Таита был евнухом, оскопленным сразу после наступления половой зрелости и успевшим лишь раз познать женщину. По причине физического увечья любовь Таиты была чиста, и всю ее он обратил на царицу Лостру, бабушку Нефера. Чувство это было столь всепоглощающим, что даже теперь, спустя двадцать лет после ее смерти, любовь к Лостре лежала в самой основе существования старика.

Другим человеком, ради которого он полюбил Нефера, был Тан, вельможа Харраб, в чью честь и был воздвигнут монумент. Для Таиты он был дороже родного брата. Оба они, Лостра и Тан, уже ушли, но их кровь струилась в жилах их потомков. Плодом их тайного союза был сын, который впоследствии стал фараоном Тамосом и вел теперь отряды колесниц, доставивших их сюда. То был отец царевича Нефера.

– Тата, покажи мне, где вы захватили главного среди князей разбойников. – Голос Нефера срывался от волнения и от того, что ему пришло время ломаться. – Здесь? – Он подбежал к пролому в южной стене. – Расскажи мне ту историю снова.

– Нет, это было там, на той стороне.

Поднявшись, Таита прошагал на своих длинных и тощих, как у цапли, ногах к восточной стене и указал на выщербленную верхушку:

– Негодяя звали Шуфти, он был одноглазый и уродливый, как бог Сет. Он пытался убежать, перебравшись через стену здесь.

Старик наклонился и поднял с земли кусок обожженного кирпича, потом вдруг с силой метнул его. Обломок перелетел через стену.

– Вот так одним ударом я проломил ему череп и спустил вниз.

Хотя Нефер лучше других знал силу наставника и наслушался легенд о его выносливости, бросок его изумил. «Он ведь старый, как горы, старше моей бабушки, – удивлялся царевич. – Говорят, будто Таита повидал двести разливов Нила и построил пирамиды собственными руками». Он спросил, указывая на жуткий монумент:

– Это ты, Тата, отрубил ему голову и поместил в эту кучу?

– Тебе прекрасно известна эта история, ведь я раз сто рассказывал ее тебе. – Таита сделал вид, что скромность мешает ему хвастаться своими подвигами.

– Расскажи еще раз!

Таита сел на край каменной плиты, а юноша устроился у его ног в радостном ожидании. Он слушал, затаив дыхание, до тех самых пор, пока рога колесничих не издали рев, умирающим эхом прокатившийся среди черных скал.

– Фараон призывает нас. – Таита встал и направился обратно к воротам.

За стенами царила суета и спешка – отряд готовился к переходу через дюны. Воины снова наполняли мехи с водой и проверяли упряжь колесниц, прежде чем взойти на них.

Поверх голов своих приближенных фараон заметил эту пару, проходящую через ворота, и кивком подозвал Таиту. Вместе они отошли на несколько шагов в сторону, чтобы командиры отряда не могли слышать их. Когда вельможа Наджа сделал попытку присоединиться к ним, Таита прошептал царю несколько слов, и тот, повернувшись, одним словом вернул Наджу на место. Покраснев от обиды, вельможа метнул на Таиту взгляд яростный и острый, как боевая стрела.

– Ты оскорбил Наджу, – предупредил фараон. – А я не всегда могу быть рядом, чтобы защитить тебя.

– Мы не можем доверять никому, – возразил Таита. – До тех пор, пок

не отрубим голову змее предательства, обвившей колонны твоего дворца. До твоего возвращения из похода на север только нам двоим должно быть известно, куда я увезу царевича.

– Но Наджа! – Фараон со смехом пожал плечами.

Наджа был ему как брат, они вместе прошли по Красной дороге.

– Даже Наджа, – отрезал старик.

Его подозрения переросли наконец в уверенность, но он не располагал еще доказательствами достаточно вескими, чтобы убедить фараона.

– Царевич знает, зачем ты уводишь его в цитадель пустыни? – спросил Тамос.

– Ему лишь известно, что мы идем с целью углубить его знакомство с таинствами и поймать божественную птицу.

– Хорошо, Таита, – кивнул фараон. – Ты всегда был склонен к таинственности, но верен. Все решено, говорить больше не о чем. Нам пора, и пусть Гор возьмет под свое крыло тебя и Нефера.

– Почаще оглядывайтесь, ваше величество, потому как в эти дни враги не только перед вами, но и позади.

Фараон положил руку на плечо мага и крепко сжал. Кожа под его пальцами казалась тонкой, но твердой, как сухая кора акации. Затем он вернулся к своей колеснице, где его ждал Нефер; вид у царевича был обиженный, будто у щенка, которому велели убираться в свою будку.

– Божественный фараон, в отряде сражаются люди и помоложе меня, – предпринял царевич последнюю отчаянную попытку убедить отца взять его с собой.

Фараон знал, что мальчик прав. Мерен, внук прославленного полководца Крата, был младше его сына на три дня, а сейчас ехал вместе со своим отцом в качестве копейщика на одной из передовых колесниц.

– Когда же ты возьмешь меня с собой в битву, папа?

– Наверное, после того, как ты пройдешь по Красной дороге. После этого даже я не смогу запретить тебе.

То было пустое обещание, и оба это знали. Пробег по Красной дороге был почетным испытанием на умение обращаться с лошадью и с оружием, пройти которое могли немногие воины. Это испытание иссушало, изматывало и зачастую убивало даже сильных мужчин во цвете лет, имеющих прекрасную подготовку. Неферу до этого дня было еще далеко.

Затем строгое лицо фараона смягчилось, и он сжал плечо сына – то было единственное проявление нежности, какое он мог позволить себе на глазах у войска.

– Пока же я повелеваю тебе отправляться с Таитой в пустыню, чтобы ты изловил свою божественную птицу и тем самым доказал принадлежность к царскому роду и свое право надеть в один прекрасный день двойную корону.

Стоя у разрушенных стен Галлалы, Нефер и старик смотрели на проходящую мимо колонну. Во главе ехал фараон. Обернув вожжи вокруг кистей и откинувшись назад, он сдерживал коней; грудь его была обнажена, льняная юбка хлестала по мускулистым ногам. Синяя военная корона делала его выше и придавала облику нечто божественное.

За ним следовал Наджа, почти такой же высокий и красивый.

Лицо вельможи выражало надменность и гордыню, за спиной висел кривой лук. Наджа был одним из величайших воинов нынешнего Египта и имя свое получил как знак отличия: слово «наджа» означало священную кобру в царской короне-урее. Фараон Тамос пожаловал ему это имя в тот самый день, когда они вместе успешно прошли испытание Красной дорогой.

Царевича Наджа не удостоил даже взглядом. Колесница фараона скрылась в темном проеме между дюнами, прежде чем последняя в строю миновала место, где стоял Нефер. Мерен, друг и сообщник царевича по мальчишеским проделкам, рассмеялся Неферу в лицо и сделал неприличный жест. Потом заорал с издевкой, перекрывая скрип осей и шум колес:

– Я принесу тебе голову Апепи – поиграть!

Царевич с ненавистью посмотрел вслед приятелю. Апепи был царем гиксосов, а в игрушках Нефер не нуждался – он уже взрослый, хотя отец и отказывается это признавать.

Вот колесница Мерена скрылась, пыль улеглась, а двое оставшихся еще долго молчали. Потом Таита повернулся и без единого слова зашагал к стреноженным лошадям. Он подтянул у скакуна подпругу, затем подобрал подол и запрыгнул в седло с ловкостью, изумительной в его годы. Едва оказавшись верхом, маг словно слился с животным в единое целое. Неферу вспомнилась легенда, что его учитель был первым из египтян, овладевшим искусством обращения с лошадью. Он до сих пор носил титул начальника Десяти Тысяч колесниц, возложенный на него вместе с Золотом Похвалы двумя разными фараонами.

И уж точно он был одним из тех немногих, кто отваживался ездить верхом. Большинство египтян избегало этого, почитая занятие постыдным и унизительным, не говоря уж про опасность.

Нефер подобными предрассудками не страдал, и стоило ему запрыгнуть на спину своему любимому молодому жеребцу Звездочету, как его мрачное настроение начало понемногу рассеиваться. Ко времени когда они взобрались на гряду холмов над разрушенным городом, парнишка снова стал самим собой – кипящим энергией юнцом. Царевич бросил последний долгий взгляд на шлейф пыли в северной стороне, где скрылся отряд, потом решительно повернулся к нему спиной.

– Куда мы направляемся, Тата? Ты обещал сказать, как только мы двинемся в путь.

Таита всегд

отличался скрытностью, но мало что он таил так упорно, как конечную цель их путешествия.

– Мы едем в Гебель-Нагару, – наконец сообщил маг.

Никогда прежде Неферу не приходилось слышать этого названия. Он повторил его вслух. Оно звучало как-то интригующе, заманчиво. От возбуждения у юноши мурашки пробежали по спине; охваченный зовом странствий, он устремил взор в великую пустыню. Бесконечная череда зазубренных мрачных гор тянулась на горизонте, теряясь в синеватой дымке.

Окраска бесприютных скал удивляла глаз: черно-синий цвет грозовых туч, желтый, как оперение птицы-ткачика, багровый оттенок рассеченной плоти. Все ярко сверкало, словно кристалл; в жарком мареве горы подрагивали, словно танцуя.

Таита смотрел на этот неприглядный пейзаж с чувством ностальгии, предвкушая возвращение домой. Именно в эту глушь он удалился после смерти своей возлюбленной царицы Лостры. Уполз, как раненый зверь. Но годы уходили, унося с собой боль, и постепенно Таита вновь обратился к мистериям и пути великого бога Гора.

В уединение он отправлялся целителем и хирургом, магистром известных людям наук. В пустыне Таита нашел ключи к вратам и дверцам разума и духа, в которые никогда не входили смертные. Он проник в них человеком, а вышел сродником великого бога Гора и адептом тайн столь странных и темных, что трудно себе представить.

Когда Таита только-только вернулся в мир людей, в пещере отшельника в Гебель-Нагаре, где он тогда обитал, его посетила во сне царица Лостра. Она снова предстала перед ним пятнадцатилетней девушкой, свежей и желанной, как роза пустыни, расцветшая в первый раз, лепестки которой усеяны капельками росы. Даже во сне сердце его наполнилось любовью так, что грозило разорваться в груди.

– Милый Таита, – прошептала Лостра, коснувшись его щеки, чтобы пробудить. – Ты один из двух мужчин на всем белом свете, кого я любила. Тан теперь со мной, но прежде чем ты тоже придешь ко мне, тебе предстоит исполнить еще одно мое поручение. Ты никогда меня не подводил, Таита. Могу ли я быть уверена, что не подведешь и сейчас?

– Повелевай, госпожа. – Собственный голос странно раздался у него в ушах.

– Этой ночью в Фивах, моей стовратной столице, родился младенец – сын моего сына. Ребенку дадут имя Нефер, что означает чистоту и совершенство тела и духа. Мое сокровенное желание, чтобы плоть от плоти моей и Тана вознеслась на трон Верхнего Египта. Но страшные и многочисленные опасности уже сгущаются вокруг малыша. Без твоей помощи ему не преуспеть. Лишь ты способен защитить его и направить. Годы, проведенные в одиночестве в этой глуши, твои умения и навыки – все они предназначались для этой единственной цели. Ступай к Неферу. Поспеши к нему и оставайся рядом до тех пор, пока цель не будет достигнута. Затем приходи ко мне, милый Таита. Я буду ждать, а твое отнятое мужское достоинство возвратится к тебе. Ты займешь место рядом со мной, целый и невредимый, и будешь держать мою руку в своей руке. Не подведи меня, Таита.

– Ни за что! – воскликнул Таита во сне. – Пока ты была жива, я ни разу не подвел тебя. Не подведу и после смерти.

– Знаю. – Лостра подарила ему сладкую призрачную улыбку.

И облик ее померк в пустынной ночи.

Таита проснулся с лицом, мокрым от слез, и стал собирать свои скудные пожитки. У выхода из пещеры он задержался, лишь чтобы определить по звездам путь. Нашел глазами особо яркую звезду богини. На семидесятый день после смерти царицы, в ту ночь, когда долгий ритуал бальзамирования тела был окончен, эта звезда вдруг вспыхнула в небесах: большая, красная, она появилась там, где ее никогда не наблюдали прежде. Таита разыскал ее в небе и прошептал обещание. А затем пустился в обратный путь по западной пустыне, к Нилу и Фивам, прекрасным стовратным Фивам.

Это случилось четырнадцать лет назад, и теперь маг тосковал по уединенным местам, ибо лишь там его дарования раскрывались в полную силу, позволяя исполнить задачу, что возложила на него Лостра. Только там он мог передать часть своего могущества царевичу. Маг понимал, что темная ненависть, о которой предупреждала его госпожа, собирается вокруг них.

– Вперед! – сказал он мальчику. – Идем и добудем твою божественную птицу.

На третью ночь после выхода из Галлалы, когда созвездие Диких Ослов поднялось к зениту в северном ночном небе, фараон остановил отряд, чтобы напоить лошадей и дать людям возможность перекусить вяленым мясом, финиками и холодными лепешками из дурры. Затем отдал приказ выступать в путь. В бараний рог не трубили: на этих землях часто разъезжали на колесницах дозоры гиксосов.

Колонна на рысях пошла дальше. Местность начала меняться прямо на глазах. Отряд наконец оставил позади неприютные земли пустыни и вернулся к подножию холмов, протянувшихся вдоль речной долины.

Воины видели внизу полосу густой растительности вдоль великого Отца-Нила, далекой и темной в свете луны. Обогнув Абнуб, они зашли в тыл стоящему близ реки главному войску гиксосов. Хотя отряд казался слишком малочисленным, чтобы выступать проти

такого врага, как Апепи, он состоял из лучших колесничих во всем войске Тамоса, а значит, лучших во всем мире. Помимо этого, помочь им должна была внезапность.

Когда фараон в первый раз предложил этот замысел и заявил, что лично поведет войска, военный совет принялся возражать ему настолько решительно, насколько возможно противоречить слову бога. Даже старый Крат, некогда самый отчаянный и свирепый вояка во всем Египте, дернул себя за густую седую бороду и взревел:

– Клянусь покрытой чирьями крайней плотью Сета, я не для того менял твои сраные пеленки, чтобы теперь вот так взять и послать тебя прямо в любящие объятия Апепи!

Наверное, он был единственным, кто мог позволить себе разговаривать с божественным царем в таком тоне.

– Поручи это поганое занятие кому-нибудь другому, – продолжал полководец. – Возьми под начало колонну, которая пойдет на прорыв, если тебе так надо, только не отправляйся в пустыню на корм упырям и джиннам. Ты – это Египет. Если Апепи заполучит тебя, то заполучит нас всех.

Из всего совета только Наджа поддержал царя, но Наджа всегда был предан и верен. И вот теперь они пересекли пустыню и зашли врагу в тыл. Завтра на рассвете отряд пойдет в отчаянную атаку, которая разрежет армию Апепи и позволит еще пяти отрядам фараона, то есть тысяче колесниц, ворваться в этот коридор и присоединиться к царю. Тамос уже ощущал на губах сладость победы. Не успеет следующая полная луна выйти на небо, как он уже будет пировать во дворце Апепи в Аварисе.

Почти два столетия минули с тех пор, как Египет распался на Верхнее и Нижнее царства. Северной державой правил либо египетский выскочка, либо иностранный захватчик. Тамосу судьбой предначертано изгнать гиксосов и снова объединить страну. Лишь тогда он сможет носить двойную корону с полным правом и с одобрения всех древних богов.

Ночной воздух овевал ему лицо, достаточно холодный, чтобы онемели щеки. Копейщик присел, скрючившись за передком колесницы, чтобы не замерзнуть. Раздавались лишь скрип колес по крупной гальке да позвякивание копий в чехле. Время от времени по колонне прокатывалось предупреждение: «Берегись, яма!»

Неожиданно впереди открылось широкое, сейчас сухое русло Гебель-Вадун, и фараон Тамос остановил упряжку. Пересохшее русло напоминало гладкую дорогу, ведущую в плодородную равнину реки. Передав вожжи копейщику, фараон спрыгнул на землю и потянулся, чтобы размять затекшие, ноющие члены. Не оборачиваясь, он слышал, как у него за спиной остановилась колесница Наджи. Затем раздались его легкие, твердые шаги.

– Начиная с этого места, опасность быть обнаруженными усиливается, – сказал Наджа. – Посмотри туда.

Вельможа простер длинную мускулистую руку над плечом фараона. Там, где сухое русло вливалось в долину внизу, виднелся свет – неяркий желтоватый огонек масляной лампы.

– Это деревня Эль-Вадун. Там ждут наши лазутчики, чтобы провести нас через дозоры гиксосов. Я пойду вперед и проверю, все ли в порядке. Оставайтесь здесь, ваше величество. Я скоро вернусь.

– Я пойду с тобой.

– Не надо. Это может быть опасно. Прошу тебя, Мем. – Наджа назвал царя его детским именем. – Ты – это Египет. Ты слишком ценен, чтобы подвергаться такой опасности.

Фараон обернулся и посмотрел на красивое узкое лицо друга. В свете звезд зубы Наджи блеснули в улыбке; Тамос тронул его за плечо, легко, но вложив в жест любовь и доверие.

– Ступай быстрее и так же быстро возвращайся, – промолвил он.

Наджа приложил ладонь к сердцу и побежал к колеснице. Проезжая мимо царя, он снова вскинул руку. Тамос улыбнулся в ответ, посмотрел вслед другу, спускающемуся в сухое русло. Добравшись до твердого песчаного дна, вельможа хлестнул коней, и те поскакали сторону деревни Эль-Вадун. Колесница прочертила темную колею в серебристом песке и вскоре исчезла за первым поворотом.

Проводив ее глазами, фараон вернулся к ожидающей колонне. Он спокойно разговаривал с воинами, называя многих по именам, смеялся, подбадривал их. Неудивительно, что люди любили его и охотно шли за ним, куда он поведет.

Вельможа Наджа правил осторожно, прижимаясь к южному берегу высохшей реки. То и дело он бросал взгляды на гребень холмов, пока не различил покосившуюся башню из обточенного ветрами камня; тогда он удовлетворенно хмыкнул. Немного далее находилось место, где едва различимая тропа отделялась от русла и вилась по крутому склону к подножию древней башни.

Коротко кивнув своему копейщику, Наджа спрыгнул с подножки, поправил за плечом лук. Затем отцепил от колесницы глиняный горшок и двинулся вверх по тропе – настолько незаметной, что, не знай он на память каждый поворот, раз десять бы сбился с пути, прежде чем добрался до верха.

Наконец вельможа залез на верхушку башни. Та была построена века назад и успела наполовину разрушиться. Подходить к краю он не стал – за ним начинался обрыв, уходящий к равнине внизу. Вместо этого Наджа разыскал заблаговременно спрятанную им самим в нише стены охапку хвороста, наскоро сложил дрова пирамидкой, затем раздул хр

нящиеся в горшке угольки, а когда те заалели, бросил на них пригоршню сухой травы. Та вспыхнула, и египтянин зажег с ее помощью свой маяк. Он не пытался укрыться, а, напротив, стоял так, чтобы дозорный снизу мог видеть его в свете костра на башне. Когда хворост прогорел и пламя угасло, Наджа сел и стал ждать в темноте.

Немного спустя он услышал шуршание гальки на каменистой тропе у подножия башни и пронзительно свистнул. На сигнал поступил ответ, и вельможа встал. Он проверил, как выходит из ножен серповидный бронзовый меч, и наложил стрелу на тетиву лука, готовый в любую секунду спустить ее. Вскоре резкий голос окликнул его на языке гиксосов. Наджа свободно и естественно ответил на том же наречии, и по каменной лестнице зазвучали шаги по меньшей мере двух человек.

Даже фараон не знал, что мать Наджи была гиксоской. За десятилетия завоеватели усвоили многие из египетских обычаев. При недостатке собственных женщин многие гиксосы брали в жены египтянок, и с течением поколений кровь их смешалась.

На боевую площадку вступил высокий мужчина. Голову его плотно облегал бронзовый шлем, в окладистую бороду были вплетены пестрые ленточки. Гиксосы обожали яркие цвета. Мужчина раскинул руки.

– Благословение Сутеха да пребудет с тобой, брат, – пророкотал он, когда Наджа шагнул в его объятия.

– И да улыбнется он также тебе, брат мой Трок. Но у нас мало времени. – Наджа указал на первые персты рассвета, ласкавшие край неба на востоке.

– Ты прав, брат.

Военачальник гиксосов расцепил объятия, повернулся и взял из рук у стоявшего позади помощника полотняный сверток.

Расшевелив угасший костер, Наджа открыл сверток и в отблесках пламени стал рассматривать оказавшийся внутри колчан. Тот был вырезан из легкой прочной древесины и обшит дорогой кожей. Работа была превосходной, такое снаряжение подобало высокопоставленному военачальнику. Наджа открыл крышку и вынул стрелу; наскоро осмотрел ее, покрутил древко между пальцами, проверяя устойчивость.

Узнать гиксосскую стрелу не составляло труда. Хвостовое оперение было окрашено в яркие цвета, у каждого отряда свой, а на древке вырезалась личная метка стрелка. Даже если при попадании стрела не наносила смертельной раны, при попытке извлечь ее кремневый наконечник отделялся и оставался глубоко в ране, вызывая гангрену и приводя к медленной, мучительной смерти. Кроме того, кремень гораздо тверже бронзы и при ударе о кость не гнется и не плющится.

Наджа опустил стрелу в колчан и приладил крышку на место. Нельзя брать столь приметную вещь с собой в колесницу. Если конюх или копейщик обнаружит ее среди вещей, ее присутствие будет очень сложно объяснить.

– Нам еще многое нужно обсудить. – Наджа присел и знаком предложил Троку сделать то же самое.

Несколько минут они переговаривались вполголоса, затем египтянин встал:

– Пора! Мы оба знаем, что от нас требуется. Время действовать наконец пришло.

– Да улыбнутся боги нашему предприятию!

Трок и Наджа снова обнялись, а затем, не сказав больше ни слова, Наджа ушел. Легко сбежав по лестнице башни, зашагал по узкой тропе вниз по склону.

Не дойдя до дна, он нашел место, где спрятать колчан. То была щель среди камней, раздвинутых корнями колючего дерева. Отверстие Наджа прикрыл глыбой, размером и формой схожей с головой коня. Искривленные верхние сучья дерева образовывали приметный на фоне ночного неба крест. Найти это место будет легко.

Сделав это, вельможа двинулся по тропе к поджидающей на дне сухого русла колеснице.

Фараон Тамос заметил возвращающуюся колесницу и по нервной манере, в которой управлял ею Наджа, понял, что впереди не совсем ладно. Он негромко отдал отряду приказ занять места в колесницах и вооружиться, чтобы быть готовыми к любому повороту событий.

Колесница Наджи загрохотала, поднимаясь по тропе со дна русла. Через мгновение вельможа натянул вожжи рядом с повозкой фараона и спрыгнул на землю.

– Что стряслось?

– Боги приготовили нам дар! – Голос Наджи дрожал от возбуждения. – Они предают Апепи беззащитным в наши руки.

– Как такое возможно?

– Мои лазутчики проводили меня к месту, где разбил лагерь вражеский царь. Это совсем недалеко отсюда. Его палатки прямо за ближайшей грядой холмов, вон там. – Царедворец указал направление обнаженным мечом.

– Ты уверен, что это Апепи? – Тамос едва мог справиться с волнением.

– Я прекрасно разглядел его в свете костра. Каждую черточку его лица, его крючковатый нос и бороду, отливающую серебром в отблесках огня. Его фигуру ни с чем нельзя спутать. Он на голову выше всех вокруг, и на нем корона стервятника.

– Какие при нем силы?

– С привычной своей самоуверенностью Апепи взял лишь охрану, меньше пяти десятков. Я их пересчитал. Половина спит, составив пирамидой копья. Царь ничего не подозревает, его костер ярко полыхает. Мы стремительно появимся из темноты, и он в наших руках.

– Веди меня туда, где стоит Апепи! – велел фараон, запрыгивая на подножку.

Наджа двинулся вперед. Мягкий серебристый песок заглушал звук к

лес. В сверхъестественной тишине отряд одолел последний поворот, и Наджа вскинул кулак, давая знак остановиться. Фараон подвел свою колесницу к его и перегнулся через поручни:

– Где лагерь Апепи?

– За гребнем. Я оставил лазутчиков наблюдать за ним. – Наджа указал на тропу и дозорную башню на холме. – Это на дальнем краю укромного оазиса. Источник со сладкой водой и финиковые пальмы. Шатры царя стоят среди деревьев.

– Мы вышлем небольшой дозор, чтобы осмотреть лагерь. И только тогда решим, как атаковать.

Отдав короткий приказ, Наджа выбрал пятерых воинов в разведку. Каждый из них был связан с ним кровной клятвой. Это были его люди, рукой и сердцем.

– Обмотайте ножны тканью, – велел им Наджа. – Чтобы не гремели.

Затем, взяв изогнутый в обратную сторону лук, ступил на тропу. Фараон шел рядом. Они шагали быстро, но тут Наджа заметил крестообразные сучья дерева, выделяющиеся на фоне неба. Он резко остановился и вскинул правую руку, призывая к молчанию. Потом прислушался.

– В чем дело? – шепотом спросил фараон.

– Мне показалось, что я слышу на гребне голоса. Говорят по-гиксосски. Подождите здесь, ваше величество, я проверю дорогу впереди.

Фараон и пятеро разведчиков присели рядом с тропой, а Наджа крадучись пошел дальше. Обогнув большой валун, он исчез из виду. Минуты тянулись медленно, и Тамос начал нервничать. Быстро приближался рассвет. Царь гиксосов скоро снимется с лагеря и выскользнет из ловушки.

Тихий свист заставил его вскочить. Это было искусное подражание соловьиной трели.

Фараон извлек легендарный серебристо-голубой меч.

– Путь свободен, – прошептал он. – За мной.

Разведчики двинулись вперед. Вскоре царь добрался до перегораживающего тропу высокого валуна. Он обогнул его и резко остановился. Перед ним, шагах в двадцати, стоял Наджа. Они были одни, скала загораживала их от следующих позади воинов. Лук Наджи был натянут, стрела была нацелена в обнаженную грудь фараона. И не успела она слететь с тетивы, как осознание происходящего молнией озарило царя. Это была та самая грязная и подлая измена, угрозу которой уловил обладающий даром ясновидения Таита.

Свет был достаточно ярким, чтобы разглядеть каждую черточку на лице врага, которого он любил как друга. Тетива была прижата к губам Наджи, искривляя их в жутковатой ухмылке, а во взгляде медово-карих глаз, направленном на фараона, пылала такая ненависть, как будто вельможа охотился на леопарда. Оперение стрелы было из малиновых, желтых и зеленых перьев, а острие было на гиксосский лад сделано из острого как бритва кремня, способного проникать через бронзу шлема и лат.

– Да живи вечно! – беззвучно, одними губами, прошептал Наджа, словно насылал проклятие.

И спустил стрелу.

Тетива звякнула, послышался гул. Казалось, что стрела движется нарочито медленно, как какое-то ядовитое насекомое. Перья вращали древко, и, пролетев двадцать шагов, она совершила полный оборот. Смертельная опасность обострила зрение и другие чувства фараона, однако тело повиновалось с трудом, как в кошмарном сне. Слишком медленно, чтобы избежать опасности. Стрела ударила в грудь там, где в клетке из ребер билось царственное сердце. Звук был похож на тот, что издает булыжник, упавший с высоты в мягкий нильский ил, а древко наполовину вошло в тело. Фараона развернуло и отбросило на валун. Секунду он цеплялся за его шершавую поверхность скрюченными пальцами. Кремневый наконечник вышел наружу, его острие торчало из бугристых мышц справа от позвоночника.

Голубой меч выпал из ладони Тамоса, хриплый крик сорвался с его губ, но его приглушил поток яркой легочной крови, хлынувшей через горло. Ноги его подкосились, он стал опускаться на колени, оставляя на красном камне царапины от ногтей.

– Засада! Берегись! – завопил Наджа, подбегая к фараону.

Он обхватил его рукой за туловище пониже торчащей стрелы и, поддерживая умирающего царя, снова закричал:

– Охрана, ко мне!

Два дюжих воина почти мгновенно появились из-за камня, спеша на зов. Они с первого взгляда поняли, что случилось с фараоном, и отметили яркое оперение на стреле.

– Гиксосы! – воскликнул один, пока они принимали фараона у Наджи и утаскивали под прикрытие скалы.

– Отнесите царя в колесницу, а я тем временем задержу врага, – распорядился вельможа.

Развернувшись, он вынул из колчана еще одну стрелу и направил ее вверх по тропе к пустынному гребню. Потом издал боевой клич, на который сам себе и ответил по-гиксосски, изменив голос.

Наджа подобрал выпавший из руки Тамоса голубой меч, сбежал вниз и присоединился к небольшой группе воинов, уносивших тело царя к колесницам в русле.

– Это была западня, – торопливо сообщил он им. – На вершине холма кишат враги. Нам нужно поскорее доставить фараона в безопасное место.

Но по тому, как безвольно обвисла голова царя, вельможа догадался, что тому ничто уже не поможет. Душа его наполнилась торжеством. Синяя военная корона сползла с чела фараона и упала на землю. Пробегая мимо, Наджа подобрал ее, с трудом преодолев искушение

немедленно водрузить себе на голову.

«Терпение, время еще не пришло, – мысленно укорил он сам себя. – Но Египет уже мой, со всеми его коронами, церемониями и властью. Я стану олицетворением этого Египта, частью его божественной природы».

Зажав тяжелую корону под мышкой, вельможа во весь голос заорал:

– Живее, враги у нас на плечах! Царь не должен попасть к ним в руки!

До отряда донеслись крики, и лекарь уже ждал у фараоновой колесницы. То был ученик Таиты, и хотя целебной магией он не владел, но обладал опытом, способным помочь даже при таких ужасных ранах, как та, что зияла в груди у царя. Но Наджа не собирался давать своей жертве шанс вернуться из подземного мира и коротким приказом отослал врача.

– Враг следует по пятам, нет времени на шарлатанство. Надо доставить царя в безопасное место, под прикрытие войска, пока нас не настигли.

Он бережно принял Тамоса из рук воинов и положил на пол собственной колесницы. Затем вырвал из груди раненого стрелу и поднял, чтобы все могли ее видеть.

– Это проклятое орудие сразило нашего фараона. Нашего бога и царя. Да поразит Сет ту гиксосскую свинью, которая выпустила эту стрелу, и да горит этот негодяй вечным пламенем тысячу лет.

Воины отозвались возгласом мрачного одобрения. Наджа аккуратно завернул стрелу в ткань и положил в корзинку на стенке колесницы. Ее предстояло предъявить совету в Фивах во время доклада о смерти фараона.

– Надежного человека сюда, чтобы поддерживать фараона, – приказал вельможа. – Только бережно.

Когда вызвался собственный копейщик царя, Наджа отстегнул висящие на поясе Тамоса ножны, вложил в них голубой меч и аккуратно спрятал в собственной корзине для оружия.

Копейщик запрыгнул в колесницу и стал заботливо поддерживать голову повелителя. Колесница описала круг, разворачиваясь, а затем поехала по сухому руслу; остальные повозки отряда старались не отстать. На губах фараона выступила свежая кровь. Хотя копейщик старался поддерживать его как мог, обмякшее тело царя жестоко трясло.

Глядя вперед, чтобы никто не мог рассмотреть выражения его лица, Наджа негромко смеялся. Хохот его заглушали шум колес и скрип осей, когда повозка подпрыгивала на каком-нибудь камешке, который вельможа и не старался объезжать. Покинув песчаное русло, отряд устремился к дюнам и соляным озерам.

Утро было в самом разгаре, и ослепительно-белое солнце проделало половину пути до зенита, когда Наджа наконец позволил колонне остановиться. Лекарь поспешил осмотреть царя. Не требовалось особой премудрости, чтобы установить очевидное: дух фараона давно уже покинул тело и начал путешествие в загробный мир.

– Фараон мертв, – негромко объявил врач, руки которого по запястья были покрыты царственной кровью.

Горестный вопль зародился в голове колонны и прокатился по всей ее длине. Дав воинам вволю излить печаль, Наджа призвал к себе военачальников.

– Государство обезглавлено, – сказал он им. – Египет в страшной опасности. Десяти самым быстрым колесницам следует как можно скорее отвезти тело фараона в Фивы. Их поведу я, потому как совет может возложить на меня обязанности регента при царевиче Нефере.

Он бросил в почву первые семена и по почтительным лицам полководцев понял, что всходы проклюнулись почти сразу же. Вельможа стал развивать успех, действуя с мрачной деловитостью, так подходившей этим горьким обстоятельствам.

– Пусть лекарь запеленает царственный труп на то время, пока я не доставлю тело в погребальный храм. И нужно немедленно разыскать царевича Нефера. Ему следует сообщить, что его отец погиб и он стал преемником. Это самое неотложное дело для всего государства и для меня как регента.

Наджа как само собой разумеющееся присвоил этот титул, и никто не возразил и даже не бросил на него косого взгляда. Вельможа развернул папирусный свиток с изображением местности от Фив вниз по течению до Мемфиса и разложил на передке колесницы.

– Вам следует разделиться на небольшие отряды и прочесать окрестности в поисках царевича, – сказал он, указывая на карту. – Как я понимаю, фараон отослал его в пустыню вместе с евнухом, чтобы юноша прошел обряды посвящения в мужчину, так что нам нужно вести поиски здесь, от Галлалы, где мы в последний раз их видели, удаляясь на юг и на восток.

Непререкаемым тоном Наджа очертил область поисков и приказал колесницам развернуться веером, чтобы обнаружить и доставить к нему Нефера.

Возглавляемый Наджей отряд вернулся в Галлалу. Следом за его колесницей ехала повозка с частично забальзамированным телом фараона. Лекарь положил труп на берегу озера Ваифра и по принятому порядку сделал разрез в левом боку. Через него он извлек печень и другие внутренние органы, промыл желудок и кишки в вязкой соленой воде озера. Затем органы пересыпали кристаллами соли – белый поясок выпаренной соли тянулся вдоль береговой кромки – и сложили в глиняные кувшины из-под вина. Полость царственного тела наполнили натром, затем обмотали пропитанными крепким соляным раствором бинтами. По прибытии в Фивы тело помес

ят в личном погребальном храме фараона и передадут жрецам и бальзамировщикам для семидесятидневного ритуала подготовки к погребению. Наджу раздражал каждый миг задержки – ему хотелось поспеть в столицу, пока весть о гибели фараона не опередила его. И все же, расположившись перед воротами разрушенного города, он не жалел драгоценного времени, давая начальникам отрядов наставления по поискам царевича.

– Проверьте все дороги на восток. Этот евнух – стреляный воробей и будет путать следы, но вы должны его найти. В оазисах Сатам и Лакара есть деревни. Расспросите тамошних жителей. Используйте кнут и каленое железо, чтобы добиться откровенности. Обыщите все укромные места в пустыне. Найдите мне царевича и евнуха. Не справитесь – пеняйте на себя.

Когда командиры пополнили запас воды и готовы были повести своих подчиненных в пустыню, вельможа дал им последний наказ. По его тону и по свирепому блеску желтых глаз воины поняли, что этот приказ – самый важный, ослушаться которого равносильно смерти.

– Когда найдете Нефера, доставьте его ко мне. Не передавайте его ни в чьи руки, кроме моих.

При отряде имелись разведчики-нубийцы, чернокожие рабы из южных земель, сведущие в искусстве выслеживания людей и животных. Они рысцой бежали перед развернувшимися веером колесницами, и еще несколько драгоценных минут вельможа глядел им вслед. Его торжество подтачивала тревога. Он знал, что старый евнух Таита – обладатель тайных знаний, наделенный странными и удивительными способностями. «Если кто-то и способен остановить меня, так это он, – думал Наджа. – Я бы предпочел лично выследить их обоих, и скопца, и щенка, а не поручать недотепам противостоять чарам старого мага. Но судьба призывает меня в Фивы, и медлить нельзя».

Он взошел на колесницу и взял вожжи.

– Вперед! – Наджа поднял сжатый кулак. – Вперед, в Фивы!

Колесничие гнали коней так, что, когда они спустились с восточных холмов в широкую речную долину, вздувающиеся бока лошадей покрывала белая пена, а выпученные глаза налились кровью.

Из стоявших под Абнубом войск Наджа отозвал целый отряд стражи Фат. Фараону он объяснил, что это будут запасные силы, которые войдут в коридор, когда они прорвут оборону гиксосов. Но при этом стража Фат была его личным отрядом, командиры которой были преданы ему. Следуя тайному приказу вельможи, они увели своих воинов далеко от Абнуба и ждали хозяина в оазисе Босс, всего в двух лигах от Фив.

Дозоры стражи заметили облако пыли от приближающихся колесниц и известили своих. Начальник отряда Асмор и его офицеры облачились в полный доспех, готовясь встретить вельможу. Весь полк стоял наготове у них за спиной.

– Вельможа Асмор! – окликнул Наджа с колесницы. – У меня ужасные новости для совета в Фивах. Фараон сражен гиксосской стрелой.

– Вельможа Наджа, я готов выполнять твои приказания.

– Египет как дитя без отца. – Наджа остановил колесницу перед строем украшенных перьями и облаченных в блестящие доспехи воинов и возвысил голос, чтобы его слышали даже в задних рядах. – Царевич Нефер еще мал и не может править. Египту отчаянно необходим регент, способный держать власть сильной рукой, иначе гиксосы воспользуются нашим настроением.

Он помолчал и многозначительно посмотрел на Асмора. Тот вскинул голову, давая понять, что ценит возложенное на него Наджей доверие. Ему пообещали награду, о которой ему не приходилось даже мечтать.

– Когда фараон погибает в бою, – продолжил Наджа, перейдя на крик, – у войска есть право провозгласить регента прямо на поле брани.

Он умолк и застыл, приложив одну руку, сжатую в кулак, к своей груди, а в другой держа копье.

Асмор шагнул и развернулся лицом к строю тяжеловооруженных стражей. Потом выразительным жестом снял с головы шлем. Белесый шрам пересекал его смуглое и суровое лицо, проходя через свернутый набок нос, а на выбритом черепе красовался парик из конского волоса. Военачальник воздел обнаженный меч к небу и возопил зычным голосом, привычным перекрывать шум битвы:

– Вельможа Наджа! Да здравствует регент Египта! Да здравствует вельможа Наджа!

Долгий миг висела напряженная тишина, затем полк взорвался ревом, похожим на рык охотящихся львов:

– Да здравствует вельможа Наджа, регент Египта!

Наджа воздел руку, и приветственные вопли смолкли. В наступившей тишине его слова разносились четко.

– Вы оказываете мне великую честь! Я принимаю обязанности, возложенные вами на меня.

– Бак-кер! – вскричали воины и принялись бить по щитам мечами и копьями.

Громовое эхо отразилось от окаймляющих долину обрывистых холмов.

В этом грохоте Наджа подозвал Асмора.

– Расставь дозоры на всех дорогах, – распорядился вельможа. – Никто не должен уйти отсюда до моего отъезда. Пусть ни единое слово не достигнет Фив прежде, чем туда попаду я.

Путь от Галлалы занял три дня. От напряженной скачки лошади валились с ног и даже Наджа устал. И тем не менее он позволил себе всего час отдыха, чтобы смыть дорожную пыль и придать себе приличный вид. Выскоблив подбородок, умасл

в и расчесав волосы, он взошел на церемониальную колесницу, которую Асмор заблаговременно подал к входу в шатер. Листовое золото, которым был отделан передок, сияло на солнце.

Наджа облачился в белую льняную юбку, его мускулистую грудь украсил золотой нагрудник в самоцветах. На бедре у него висел легендарный голубой меч в богатых ножнах, взятый с мертвого тела фараона. Удивительно острый клинок был выкован из какого-то необычного металла, более тяжелого и твердого, чем любая бронза. В Египте таких больше не было. Некогда меч принадлежал Тану, вельможе Харрабу, и достался фараону после его смерти.

Однако самая важная деталь его снаряжения была самой неприметной. На правой его руке, на простом золотом обруче висела синяя соколиная печать. Как и меч, Наджа позаимствовал ее у мертвого Тамоса. Будучи провозглашен регентом Египта, он получил право носить этот могущественный символ царской власти.

Телохранители окружили вельможу кольцом, а весь полк стражи шел следом. Во главе пяти тысяч воинов новый правитель Египта начал поход на Фивы.

Асмор выступал в качестве его копьеносца. Он был слишком молод, чтобы командовать целым полком, но отличился в битве с гиксосами и стал близким товарищем Наджи. Кроме того, в его жилах тоже имелась гиксосская кровь. Совсем недавно он и мечтать не мог о том, чтобы получить под начало такие крупные силы, но теперь, за этой высотой, перед ним открылись вдруг возможности подняться до самых вершин власти, войти в круг высшей знати. Ради того чтобы его покровитель, вельможа Наджа, взошел на престол Египта, Асмор решился бы на любую подлость или злодейство.

– Что стоит перед нами теперь, старый товарищ? – Наджа как будто прочитал мысли Асмора, потому как задал тот самый вопрос, который его беспокоил.

– «Желтые цветы» убрали с твоего пути всех царевичей дома Тамоса, за исключением одного. – Асмор указал копьем через серо-свинцовые воды Нила, на далекие западные холмы. – Они покоятся в своих гробницах в Долине знати.

Три года назад эпидемия «желтых цветов» прокатилась по обоим царствам. Название зараза получила по причине жутких желтых язв, покрывавших лица и тела больных, перед тем как у них начинался смертоносный жар. Болезнь косила всех без разбора, выбирая жертв среди всех сословий и слоев общества, не щадя ни египтянина, ни гиксоса, ни женщин, ни детей, ни крестьянина, ни царевича. Пораженные ею падали, как стебли дурры под серпом.

Умерли восемь царевен и шесть царевичей дома Тамоса. Из всех детей фараона выжили только две дочери и сын Нефер-Мемнон. Выглядело все так, будто боги намеренно расчистили перед Наджей путь к престолу Египта.

Кое-кто говорил, что Нефер и его сестры тоже умерли бы, если бы старый маг Таита не пустил в ход свои чары. У троих детей остались на левом предплечье крошечные отметины в том месте, где Таита сделал надрез и влил им в кровь колдовское средство против «желтых цветов».

Наджа нахмурился. Даже в этот победоносный миг ему не давали покоя неведомые силы, находящиеся во власти мага. Никто не стал бы отрицать, что Таита овладел тайной бессмертия. Он прожил так долго, что никто не знал, сколько ему исполнилось: одни отмеряли ему сто лет, а другие все двести. И тем не менее евнух ходил, бегал и правил колесницей наравне с любым мужчиной в расцвете сил. Никто не мог победить его в споре или превзойти в учености. Боги явно благоволили к нему, наградив даром вечной жизни.

Стоит Надже взойти на престол, и ему останется завидовать только этому дару. Удастся ли вырвать секрет у Таиты Чародея? Для начала его надо поймать вместе с царевичем Нефером. Но вреда не причинять – такой пленник слишком ценен. Колесницы, отправленные вельможей в пустыню, должны добыть ему трон, который олицетворял царевич Нефер, и бессмертие, носителем которого был евнух Таита.

– Мы, преданная стража Фат, – единственные войска к югу от Абнуба, – нарушил ход его размышлений Асмор. – Остальные заняты против гиксосов на севере. Фивы защищает горстка мальчишек, калек и стариков. Ничто не встанет у вас на пути, регент.

Опасения, что вооруженный отряд не впустят в столицу, оказались беспочвенными. Едва часовые разглядели синее знамя, как главные ворота распахнулись и из них повалила толпа горожан. Они запаслись пальмовыми ветвями и гирляндами из водяных лилий – по городу прошел слух, что вельможа Наджа привез весть о великой победе над гиксосами Апепи.

Но приветственные крики и смех сменились скорбными стенаниями, когда люди заметили завернутый в пелены труп на второй повозке и услышали возгласы передовых возничих:

– Фараон умер! Убит гиксосами! Да живет он вечно!

Запрудив улицы, плачущая толпа последовала за колесницей с останками царя к погребальному храму. В суматохе никто не обратил внимания на то, что подчиненные Асмора сменили стражу у главных ворот и быстро расставили дозоры на всех углах и площадях.

Колесница с телом Тамоса увлекла за собой множество народа. Кривые и узкие улицы столицы, обычно многолюдные, почти опустели, и повозка Наджи без

адержки добралась до речного дворца. Вельможа знал, что стоит скорбной вести разнестись, как все члены совета поспешат собраться в палате заседаний. Оставив колесницы у калитки в сад, Асмор и пять десятков его стражей окружили Наджу. Плотным строем отряд проследовал через внутренний двор, миновал садовые пруды, на берегах которых росли гиацинты, а в воде плескались рыбины, и чешуя их сверкала на безмятежной глади, будто драгоценные камни.

Прибытие вооруженного отряда всполошило совет. У дверей не стояла охрана, а присутствовали пока только четверо из его членов. Наджа помедлил на пороге, окинув советников быстрым взглядом. Менсет и Талла давно пережили пору своего некогда впечатляющего могущества. Синка всегда был слаб и нерешителен. Лишь с одним из находившихся в палате приходилось считаться.

Крат был старше любого из своих товарищей, но и древний вулкан способен на извержение. Одежда его была в беспорядке – его подняли с постели, не позволив толком проснуться. Молва утверждала, что старик до сих пор не дает спуску двум своим молодым женам и пяти наложницам. Наджа ей верил, потому как историям о военных и любовных подвигах Крата не было числа. Даже издали Наджа приметил влажные пятна на его белой льняной юбке и сладкий естественный аромат женских соков. Шрамы на руках и обнаженном торсе свидетельствовали о сотнях сражений и одержанных побед. Старик давно не носил многочисленные цепи Золота Доблести и Золота Похвалы, которыми его наградили, – такая масса драгоценного металла раздавила бы даже вола.

– Благородные советники! – поприветствовал членов совета Наджа. – Недобрые вести привез я вам.

Он решительно перешагнул порог; Менсет и Талла шарахнулись в сторону, глядя на него, как кролики на подползающую кобру.

– Фараон мертв, – продолжил вельможа. – Его сразила гиксосская стрела при осаде вражеского укрепления над Эль-Вадуном.

Члены совета смотрели на него, потеряв дар речи. Все, кроме Крата. Старый полководец первым оправился от удара. Скорбь его могла сравниться только с такой же силы гневом. Он с шумом поднялся и глянул на Наджу и его телохранителей, как вожак-буйвол смотрит на стаю подвернувшихся ему вдруг под ноги львят-подростков.

– Что за дерзкая изменническая прихоть заставила тебя нацепить на руку соколиную печать? Наджа, сын Тимлата, порожденный чревом гиксосской шлюхи! Да ты не достоин валяться в пыли у ног того, у кого ты украл этот талисман. Меч, что у тебя на поясе, ждет руки более благородной, нежели твоя вялая лапа.

Лысина Крата побагровела, морщинистое лицо исказила ярость. На миг Наджа растерялся. Откуда это древнее чудовище прознало, что его мать была гиксоской? Это ведь хранилось в глубокой тайне. Вельможе пришлось напомнить себе, что, за исключением Таиты, только Крат обладает силой и способностями вырвать двойную корону из его хватки.

Против воли он отступил на шаг:

– Я регент при царевиче Нефере. Я ношу синюю соколиную печать по праву.

– Нет! – громогласно возразил Крат. – Нет у тебя права! Только великие и знатные имеют право носить соколиную печать. У фараона Тамоса было такое право, у Тана, вельможи Харраба, было такое право, но не у тебя, безродный щенок.

– Меня провозгласили регентом мои полки на поле боя.

Крат решительным шагом направился к нему через палату.

– Ты не воин. Твои шакальи родичи гиксосы задали тебе трепку под Ластрой и Сивой. Ты не чиновник и не ученый. Тебе удалось немного возвыситься лишь благодаря ошибке фараона. Я сто раз предупреждал его на твой счет.

– Опомнись, старый дурень! – осадил его Наджа. – Я замещаю фараона. Если ударишь меня, оскорбишь корону и достоинство Египта.

– Я сорву с тебя печать и меч. – Крат не сбавил шага. – А потом доставлю себе удовольствие, отхлестав тебя по ягодицам.

За правым плечом Наджи возник Асмор.

– Наказание за оскорбление величества – смертная казнь, – прошептал он.

Вельможа сразу ухватился за свой шанс. Он вскинул подбородок и посмотрел старику в его по-прежнему ясные глаза.

– Ты древний мешок вонючего навоза! – с вызовом заявил Наджа. – Твои дни прошли, Крат, дряхлый идиот! Ты и пальцем не посмеешь тронуть регента Египта.

Как он и рассчитывал, такого оскорбления Крат снести не мог. Полководец взревел и с резвостью, удивительной для человека такого возраста и телосложения, почти бегом пробежал оставшиеся несколько шагов. Он обхватил Наджу, поднял его над полом и попытался сорвать с руки соколиную печать.

– Да ты негоден…

Не оборачиваясь, Наджа обратился к Асмору, стоявшему в шаге у него за спиной с обнаженным серповидным мечом в правой руке.

– Бей! – негромко приказал вельможа. – И вонзай поглубже!

Асмор отклонился в сторону, заходя Крату сбоку и метя чуть повыше юбки, в почки. Умелая рука нанесла удар сильно и точно. Бронзовое лезвие бесшумно вошло в плоть, легко, как иголка в кусок шелка, и погрузилось до самой рукояти. Затем Асмор повернул клинок, расширяя рану.

Тело Крата напряглось, глаза расширились. Хватка его ослабла, и Наджа сумел встать на

оги. Асмор выдернул клинок. Он выходил с трудом, плоть словно засасывала лезвие. Блестящую бронзу замарали темные пятна, струйка крови побежала по белой льняной юбке Крата, растекаясь по ткани. Асмор ударил еще раз, на этот раз взяв выше, снизу вверх под ребра. Крат нахмурился и тряхнул крупной, как у льва, головой, как будто его донимали какими-то детскими проказами. Старик повернулся и направился к выходу из палаты. Асмор бежал за ним, снова и снова поражая в спину. Крат продолжал идти.

– Господин, помоги мне прикончить пса! – отдуваясь, проговорил Асмор.

Наджа обнажил голубой меч и поспешил на помощь. Его клинок разил глубже, чем бронзовый, и вельможа рубил и колол. Шатаясь, Крат вышел во двор; кровь хлестала и сочилась из десятка ран.

– Убийство! – надрывались у него за спиной другие члены совета. – Пощадите благородного Крата!

– Предатель! – не уступая им, орал Асмор. – Он поднял руку на регента Египта!

Он снова нанес удар, метя в сердце, но Крат ухватился за стенку, окружавшую рыбный пруд, и попытался устоять на ногах. Однако руки его, скользкие от собственной крови, не могли уцепиться за полированный мрамор. Он перевалился через невысокую стенку и с громким всплеском ушел под воду.

Двое с мечами помедлили. Перегнувшись через ограду, они следили, как расплываются по воде кровавые пятна. Внезапно на поверхности показалась лысая голова, и Крат с шумом вдохнул.

– Клянусь всеми богами, умрет когда-нибудь этот древний ублюдок? – В голосе Асмора звучали удивление и растерянность.

Наджа перепрыгнул через стенку пруда и, стоя по пояс в воде, склонился над внушительным телом старика. Он поставил ногу Крату на шею и надавил, заставив его голову погрузиться. Полководец барахтался и пытался вырваться, вода порозовела от крови и помутнела от ила, поднятого со дна. Вельможа давил изо всех сил, удерживая старика под водой.

– Это как на бегемоте верхом кататься, – с беззвучным смешком сказал Наджа.

Асмор и его воины, столпившиеся по краям пруда, тоже разразились хохотом.

– Выпей-ка в последний раз, старый мошенник! – издевались они. – Ты отправишься к Сету чистенький и благоуханный, как младенчик. Даже бог не узнает тебя.

Старик трепыхался все слабее; наконец последние пузырьки воздуха сорвались с его губ, и он затих. Наджа добрел до края водоема и выбрался наружу. Тело Крата медленно всплыло на поверхность и закачалось лицом вниз.

– Выловите его! – приказал вельможа. – Не бальзамируйте труп, а разрубите на куски и похороните вместе с прочими разбойниками, насильниками и предателями в Долине шакалов. Могилу не отмечайте.

Таким образом Крат лишался возможности попасть в рай и был обречен вечно скитаться во тьме.

Мокрый по пояс, Наджа вернулся в зал совета. К этому времени прибыли и остальные его члены. Напуганные участью Крата, они сидели, сгорбившись, на скамьях, бледные и дрожащие, и с ужасом взирали на Наджу с окровавленным голубым мечом в руке.

– Измена всегда каралась смертью, благородные господа, – заявил вельможа. – Найдется ли среди вас тот, кто поставит под сомнение справедливость этой казни?

Он по очереди смотрел на них, и каждый опускал взгляд. Стража Фат стояла плечом к плечу у стены, а без Крата никто не отваживался принимать решения.

– Вельможа Менсет, – обратился Наджа к главе совета. – Ты ставишь под сомнение мой поступок в отношении предателя Крата?

На какой-то миг показалось, что Менсет намерен бросить Надже вызов, но потом старик вздохнул и посмотрел на лежащие на коленях ладони.

– Казнь была справедливой, – прошептал он. – Совет одобряет действия вельможи Наджи.

– Считает ли совет также правомочным его назначение регентом Египта? – спросил Наджа тихо, но голос его отчетливо разнесся по безмолвной палате.

Менсет поднял голову и обвел собратьев взглядом. Никто не посмотрел ему в глаза.

– Глава и другие советники признают нового регента Египта.

Затем Менсет наконец посмотрел прямо на Наджу, и его обычно жизнерадостная физиономия приняла такое мрачное и презрительное выражение, что уже до исхода месяца старика нашли мертвым в своей постели. Но пока Наджа просто кивнул.

– Я принимаю обязанности и тяжкую ответственность, которую вы возложили на меня. – Вельможа убрал меч в ножны и взошел на помост, где стоял трон. – Впервые обращая речь к совету как регент Египта, я хочу описать вам героическую гибель божественного фараона Тамоса.

После гнетущей паузы он в подробностях изложил сочиненную им повесть о неудачном походе и осаде высот Эль-Вадуна.

– Так умер один из храбрейших царей Египта, – завершил Наджа свой рассказ. – Когда я нес его вниз по склону, его последние слова были такие: «Позаботься о моем последнем сыне. Оберегай Нефера до тех пор, пока он не станет взрослым настолько, чтобы надеть двойную корону. Возьми под свое крыло двух моих дочерей и проследи, чтобы им никто не причинил вреда».

Охваченный приливом скорби, вельможа не сразу смог продолжить.

– Я не подведу бога, бывшего моим другом и фараоном, – твердо за

вил Наджа. – Я уже отправил в пустыню колесницы, чтобы найти царевича Нефера и доставить его в Фивы. Как только он приедет, мы возведем его на трон, вручив ему плеть и скипетр.

По рядам советников прокатился одобрительный гул, и Наджа продолжил:

– А теперь пошлите за царевнами. Пусть немедленно явятся в палату.

Сестры робко переступили через порог; старшая, Хезерет, вела за руку младшую, Мерикару. Перед этим Мерикара играла с подружками, и оттого личико ее раскраснелось, а на гибком теле выступили капельки пота. До зрелости ей оставалось еще несколько лет, поэтому ноги у девчушки были длинные и нескладные, как у жеребенка, а грудь плоская, как у мальчика. Длинные черные волосы были заколоты на боку и ниспадали на левое плечо, а маленькая набедренная повязка белого льна оставляла неприкрытой нижнюю часть округлых ягодиц. Оказавшись перед собранием уважаемых мужей, Мерикара застенчиво улыбнулась и покрепче ухватила старшую сестру за руку.

Хезерет уже встретила первый красный лунный цикл и была облачена в льняную юбку и парик взрослой женщины. Даже пожилые мужчины с вожделением поглядывали на нее, потому как девушка в полной мере унаследовала легендарную красоту своей бабушки, царицы Лостры. Кожа у нее была белая как молоко, конечности округлые и соразмерные, а обнаженные груди напоминали два лунных диска. Лицо было серьезным, но в уголках губ спряталась загадочная, озорная улыбка, а в огромных темно-зеленых глазах сверкали дразнящие искорки.

– Подойдите, милые крошки, – обратился к ним Наджа.

Только тогда девочки узнали человека, которого любил и ценил их отец. Они заулыбались и доверчиво направились к нему. Он поднялся с трона, спустился к ним и положил руки им на плечи.

– Вам следует быть храбрыми, и не забывайте, что вы царевны правящего дома. – В голосе его слышалось горе. – Потому что у меня для вас дурные вести. Фараон, ваш отец, погиб.

С минуту сестры словно отказывались понять его слова, затем Хезерет издала тонкий скорбный вопль, который тут же подхватила Мерикара.

Наджа нежно обнял их и усадил у подножия трона. Девочки опустились на колени и, прижавшись друг к другу, безутешно заплакали.

– Печаль царевен ясна и понятна всему миру, – обратился к совету вельможа. – Также понятны доверие и долг, которые возложил на меня фараон. Как я взял под свою опеку царевича Нефер-Мемнона, так беру под защиту и двух царевен, Хезерет и Мерикару.

– Теперь у него в руках все наследники царской крови, – прошептал Талла своему соседу. – И неважно, где скрывается сейчас царевич Нефер. Каким бы сильным и здоровым мальчик ни был, он уже почти покойник. Новый регент Египта совершенно недвусмысленно выказал, в каком духе намерен править.

Нефер сидел в тени утеса, возвышающегося над Гебель-Нагарой. Он не шевелился с тех пор, как солнце впервые показалось над горами за долиной. Поначалу неподвижность давалась ему с трудом – усилие бередило ему нервы, а кожа зудела, как будто по ней ползали ядовитые насекомые. Но мальчик знал, что Таита наблюдает за ним, поэтому постепенно подчинял непокорное тело своей воле, преодолевая его мелочные порывы. И наконец вошел в состояние обостренной восприимчивости, всеми органами чувств соединившись с окружающей его природой.

Он улавливал запах воды, идущий от укромного источника в расселине скалы. Вода едва сочилась и капала в углубление в камне размером не больше двух ладоней, а когда оно наполнялось, стекала в еще один бассейн, стенки которого поросли скользкими водорослями. Сбегающий из этой емкости ручеек терялся без следа в красном песке основания долины. Но даже такой скудный ключ пробуждал природу к жизни. Бабочки и жуки, змеи и ящерицы, грациозные газели, танцующие подобно взвихренным ветром завиткам буроватой пыли в пустынном мареве, пестрокрылые голуби, гнездящиеся на утесах, – все пили здесь. Именно к этим бесценным лужицам Таита привел воспитанника – поджидать его божественную птицу.

Сеть они начали плести в первый же день прибытия в Гебель-Нагару. Шелк Таита приобрел у купца в Фивах. Моток этих ниток стоил, как хороший скакун: их доставляли из далекой страны к востоку от реки Инд, и путешествие занимало целый год. Таита показал Неферу, как делать сеть из этих прекрасных нитей. Ячеи получались крепче, чем из толстых льняных шнуров или кожаных ремешков, и при этом были почти невидимыми.

Когда сеть была готова, Таита настоял, чтобы мальчик сам позаботился о приманке.

– Это твоя божественная птица, тебе ее и ловить, – пояснил он. – Таким образом твой поступок получит больше веса в глаза великого Гора.

Затем, в убывающем свете дня, охотники разведали ведущую на вершину утеса тропу. Когда стемнело, Таита развел у подножия скалы костерок и начал негромко напевать, время от времени бросая в огонь пригоршни травы. Когда полумесяц взошел и разогнал тьму ночи, Нефер начал осторожный подъем на утес, к гнездовищу голубей. Он ухватил двух крупных, трепыхающихся птиц прежде, чем те очнулись от сна и чар, наведенных на них магом. Царевич сунул

их в кожаный мешок за спиной и спустился.

По совету Таиты мальчик выщипал у обеих птиц перья на одном крыле, лишив их возможности улететь. Потом охотники выбрали место близ подножия скалы и неподалеку от родника, но достаточно открытое, чтобы его хорошо было видно сверху. Они вбили в твердый грунт по колышку и привязали к ним голубей за ногу шнуром из конского волоса. Затем раскинули поверх пернатых невесомую сеть, разложив ее на стеблях слоновьей травы, которые под напором божественной птицы обломятся и полягут.

– Раскладывай сеть с умом, – учил Таита воспитанника. – Не слишком натягивай, но и провисать не давай. Клюв и когти птицы должны запутаться так, чтобы она не могла трепыхаться и поранить себя до того, как мы освободим ее.

Когда все было исполнено согласно указаниям старика, началось долгое ожидание. Вскоре голуби привыкли к плену и принялись с жадностью склевывать семена дурры, рассыпанные перед ними Нефером. Они вволю грелись на солнышке и купались в пыли под покровом из шелковой сети. День сменялся следующим жарким, палящим солнечным днем, а ожидание не кончалось.

С наступлением прохладного вечера охотники сворачивали сеть, прятали голубей и отправлялись добывать пропитание. Таита взбирался на вершину утеса и усаживался со скрещенными ногами на краю, озирая протяженную долину. Нефер ждал в засаде внизу, никогда не выбирая одно и то же место, чтобы всякий раз застать врасплох приходящую на водопой дичь. Глядя сверху, Таита наводил чары, и редко ему не удавалось подманить стройную газель под выстрел из лука, который Нефер уже держал натянутым, с наложенной на тетиву стрелой. Каждый вечер они жарили мясо газели на костре у входа в пещеру.

Пещера была та самая, в которой Таита долгие годы после смерти царицы Лостры вел жизнь отшельника. Это было место силы. Нефер был еще новичком и не мог проникнуть в таинственные способности старика, но нисколько в них не сомневался, каждый день наблюдая их в действии.

Немало дней провели они в Гебель-Нагаре, прежде чем царевич сообразил, что в оазис их привела не только охота за богоптицей. Всю дорогу Таита щедро потчевал царевича наставлениями и уроками, как и все прежние годы. Даже долгие часы ожидания у приманки были сами по себе наукой. Наставник учил его управлять своим телом, открывать внутренние двери сознания, заглядывать внутрь себя, слышать тишину и улавливать шепот, к которому остаются глухи прочие люди.

Научившись молчанию, царевич стал более восприимчив к глубинам мудрости и познания, в которые увлекал его Таита. Они сидели рядом пустынной ночью, под спиральными завитками звезд, такими же вечными, но и эфемерными, как ветра и течения в океане, и маг рассказывал мальчику про чудеса, которые нельзя понять, но можно принять, если раскрыть и расширить разум. Нефер чувствовал, что стоит на самом краю этого мистического знания, но ощущал в себе растущее стремление продвинуться дальше.

Однажды утром, в серые часы перед рассветом, Нефер вышел из пещеры и увидел расположившиеся вокруг источника Гебель-Нагары безмолвные темные силуэты. Он сказал об этом Таите. Тот кивнул:

– Они прождали всю ночь.

А потом, набросив на плечи шерстяную накидку, вышел к гостям.

Узнав в неверном свете фигуру Таиты, те разразились выражающими покорность возгласами. Эти туземцы из племен пустыни принесли к чародею детей, заболевших «желтыми цветами». Малыши сгорали от жара и были покрыты ужасными язвами.

Пока Таита лечил больных, взрослые раскинули стан близ источника. Ни один из детей не умер, и через десять дней туземцы ушли в пустыню, оставив у входа в пещеру дары: просо, соль и дубленые шкуры. Вслед за ними пришли другие, страдающие от хвори и ран, причиненных людьми и животными. Таита вышел к ним и никому не отказал в помощи. Нефер помогал ему и многое почерпнул из того, что увидел и услышал.

Но не важно, лечили они ночью больных бедуинов, добывали пищу или усваивали новые знания и умения, – каждое утро старик и мальчик занимали место у сети с приманкой и терпеливо ждали.

Возможно, на птиц действовали умиротворяющие чары Таиты, но прежде дикие голуби сделались покорными и смирными, как цыплята. Они без страха шли на руки и только тихо ворковали, когда их лапки привязывали к колышкам. А потом сидели, распушив перышки.

На двадцатый день Нефер, как всегда, занял место рядом с приманкой. И, как обычно, даже не глядя на Таиту, он безошибочно ощущал его присутствие. Старик закрыл глаза, и казалось, что он, подобно голубям, дремлет на солнышке. Кожу его испещряли бесчисленные морщины и старческие пятна. Она казалась такой хрупкой, будто могла порваться от малейшего усилия, как тонкий папирус. На лице у Таиты почти не росло волос: ни намека на бороду или брови, только красивые ресницы, бесцветные, как стекло, обрамляли глаза. Отец сказал однажды, что отсутствие бороды и слабо выраженные у Таиты признаки старения – результат оскопления, но Нефер подозревал, что его невосприимчивость ко времени и сохранение жизненных сил имеют более мистические п

ичины. Зато шевелюра у евнуха была густой и крепкой, как у здоровой молодой женщины, вот только она сияла серебристой сединой. Таита очень гордился ею, тщательно мыл и заплетал в толстую косу, спадавшую на спину. Вопреки преклонному возрасту, маг был не лишен тщеславия.

Эта маленькая человеческая слабость усиливала любовь Нефера до такой степени, что в груди иногда становилось больно. Мальчик хотел найти способ выразить свою привязанность, но знал, что Таита и так это понимает, ведь Таите известно все.

Он потихоньку потянулся, чтобы коснуться руки спящего старика, но тот вдруг открыл глаза. Взгляд у него был острый и сосредоточенный. Нефер знал, что учитель и не спал вовсе, а сосредоточил все свои силы, привлекая богоптицу к приманке. Знал мальчик и то, что его разбредшиеся мысли и ненужные передвижения мешали усилиям старика, – он ощущал недовольство Таиты так же ясно, как если бы тот выразил его на словах.

Пристыженный, царевич собрался и снова подчинил себе тело и разум, как научил его Таита. Это было все равно что пройти через потаенную дверь в место силы. Время утекало стремительно, без счета и сожаления. Солнце достигло зенита и словно зависло в этой точке. Нефера охватило вдруг дивное чувство прозрения. Ему казалось, будто он тоже поднялся над миром и видит все, что происходит внизу. Он видел реку, оградившую пустыню, подобно неодолимой стене, и обозначающую границу настоящего Египта. Видел города и царства, разделенные государства двойной короны; видел войска в боевом порядке, видел козни злодеев и страдания и муки людей справедливых и добрых. В этот миг Нефер постиг свою судьбу с ясностью, ошеломившей его и почти сокрушившей его храбрость.

И понял, что богоптица прилетит именно сегодня, потому как он наконец готов встретить ее.

– Птица здесь!

Эти слова прозвучали так явственно, что на секунду Нефер подумал, будто их произнес Таита. Но потом понял, что губы у мага не шевелились – он просто вложил ему их в мозг тем странным образом, который Нефер никогда не мог постичь. Мальчик не требовал подтверждения, но оно пришло спустя мгновение: отловленные для приманки голуби бешено забили крыльями, почувствовав угрозу вверху.

Нефер ни единым движением не выдал того, что услышал и понял. Не поднял к небу головы или глаз. Он не осмеливался смотреть, боясь спугнуть птицу или навлечь на себя гнев Таиты, но весь обратился в напряженное ожидание.

Царский сокол – создание такое редкое, что мало кто наблюдал его в природе. И это неудивительно, так как тысячи лет охотники очередного фараона отправлялись ставить силки и ловушки, чтобы пополнить зверинец повелителя. Доходило до того, что забирали еще не оперившихся птенцов из гнезда. Обладание этой птицей считалось благословением, данным фараону Гором на правление Египтом.

Она была олицетворением этого бога: на статуях и рисунках Гор изображался с головой сокола. Фараон сам был богом и потому имел право ловить эту птицу, но любому другому владение ею или охота на нее запрещались под страхом смертной казни.

И вот птица здесь. Его собственная. Таита, похоже, призвал ее из самой выси небес. Тут Нефер услышал сокола. Крик его был похож на плач и доносился издалека, почти теряясь в небесах и пустыне, но до глубины души заворожил царевича, как если бы сам бог заговорил с ним. Несколько секунд спустя сокол снова подал голос, прямо над ним, и на этот раз крик был более пронзительным и свирепым.

Голуби заметались в ужасе, пытаясь оборвать ремешки; они били крыльями с такой силой, что полетели перья, а вокруг поднялось целое облачко пыли.

Сокол устремился на приманку. Нефер слышал, как ветер все звонче поет в его крыльях. Уже можно было без опаски поднять голову, так как внимание хищника целиком сосредоточилось на добыче.

Царевич поднял взгляд и увидел птицу – она падала из режущей синевы пустынного неба. Полет был божественно красив: крылья сложены за спиной, как два наполовину спрятанных в ножны клинка, голова вытянута вперед. От такой красоты и силы Нефер громко охнул. Ему доводилось видеть других соколов, взращенных в зверинце у отца, но никогда не наблюдал он такой первозданной грации и такого величия. Приближаясь, сокол словно увеличивался в размерах, а присущие ему цвета приобретали насыщенность.

Искривленный клюв был ярко-желтым, с кончиком острым и черным, как обсидиан. Глаза горели яростным золотом, а во внутренних их уголках виднелись отметины, похожие на застывшие слезы. Шея была кремовой и пестрой, как мех горностая, крылья красноватые и черные. Сложение птицы было таким совершенным в каждой мельчайшей детали, что мальчик ни на миг не усомнился в божественной ее природе. Он желал обладать ею со страстью, о силе которой даже не подозревал.

Царевич напрягся, ожидая, когда сокол упадет на шелковую сеть и запутается в ее бесчисленных ячеях. Таита, как он чувствовал, испытывал то же самое. Еще миг – и они вместе ринутся на добычу.

А затем произошло нечто, что казалось ему совершенно невозможным. Сокол падал стремительно, эт

пике могло закончиться только столкновением с двумя крошечными пернатыми тушками. Но, вопреки всему, хищник сумел прервать атаку. Сложенные крылья изменили угол, и на миг показалось, будто напор ветра вырвет суставы, которыми они соединяются с телом. Воздух запел между расправленных перьев, и сокол сменил направление. Используя набранный разгон, он снова взмыл вверх и через считаные секунды снова превратился в черную точку посреди небесной синевы. Издалека снова донесся скорбный крик, а затем хищник исчез.

– Он отказался! – прошептал Нефер. – Но почему, Таита? Почему?

– Пути богов непонятны нам, смертным…

Таита много часов провел без движения, но поднялся с земли ловким движением натренированного атлета.

– И сокол не вернется? – спросил царевич. – Это ведь была моя птица. Я почувствовал это сердцем. Моя птица. Он должен возвратиться.

– Он принадлежит к божественному миру. И неподвластен естественному порядку вещей.

– Но почему он отказался? – продолжал настаивать мальчик. – Должна же быть какая-то причина.

Таита ответил не сразу, а сперва освободил голубей. За минувшие дни перья на крыльях у них отросли, но когда старик снял с их ножек волосяные петли, птицы не сделали попытки улететь. Один вспорхнул ему на плечо. Таита бережно взял его в обе ладони и подбросил. Только тогда пернатый взмыл на утес, в гнездовья.

Чародей проследил за его полетом, затем повернулся и зашагал к входу в пещеру. Нефер поплелся за ним. На сердце у него было тяжело от разочарования, а ноги отказывались идти. Таита присел на каменный кряж под черной стеной и наклонился, чтобы развести костерок из веток колючки и конского навоза. Наконец тот занялся. Гнетомый плохими предчувствиями, Нефер занял привычное место напротив воспитателя.

Долгое время оба молчали. Царевич пытался овладеть собой, хотя боль утраты была такой острой, как если бы он сунул руку в огонь. Мальчик знал, что Таита заговорит только тогда, когда ученик будет готов. Наконец старик вздохнул.

– Мне придется построить лабиринты Амона-Ра, – сказал он тихо, почти печально.

Нефер вздрогнул. Этого он не ожидал. За все проведенное ими вместе время учитель лишь дважды строил лабиринты. Мальчик знал, что этот самопроизвольно вызываемый божественный транс почти граничит со смертью и вычерпывает из старика все силы. Таита предпринимал ужасное путешествие в сверхъестественное только тогда, когда иных возможностей не оставалось.

В благоговейном молчании наблюдал Нефер за ритуалом приготовления. Взяв пестик, Таита растер в ступке из алебастра какие-то растения, после чего ссыпал получившуюся массу в глиняный горшок. Потом налил туда кипятка из медного котелка. Поваливший из горшочка пар был таким едким, что у мальчика заслезились глаза.

Когда смесь остыла, Таита извлек из тайника в глубине пещеры кожаный мешочек с лабиринтами. Усевшись у огня, он высыпал костяные диски на ладонь и стал нежно перебирать их пальцами, напевая гимн Амону-Ра.

Лабиринты состояли из десяти дисков, Таита сам вырезал их из слоновой кости. Десять – магическое число величайшего могущества. Каждый диск изображал один из символов силы и представлял собой крошечное произведение искусства. Напевая, Таита поглаживал щелкающие под его пальцами костяшки. Закончив очередную строфу, он дул на диски, передавая им свою жизненную энергию. Когда они впитали тепло его тела, чародей передал их Неферу.

– Держи и дыши на них, – велел он.

Нефер подчинился, а Таита стал раскачиваться в ритм произносимым магическим стихам. Постепенно взгляд его начал затягиваться пеленой, обращаясь к неким тайным областям сознания. Когда Нефер расположил лабиринты двумя кучками перед ним, чародей уже находился в трансе.

Как учил Таита, царевич пальцем проверял температуру смеси в глиняном горшочке. Когда она остыла достаточно, чтобы не обжечь рот, он встал перед стариком на колени и поднес ему горшочек, держа его обеими руками.

Таита выпил содержимое до последней капли, и в свете костра лицо его показалось бледным как мел, добываемый в шахтах Асуана. Некоторое время он еще продолжал петь, но понемногу голос его опустился до шепота, а затем вовсе стих. Вот действие наркотика полностью овладело им, маг вошел в транс, и теперь слышно было лишь его хриплое дыхание. Он сполз на пол пещеры и, как кот, свернулся в клубок близ огня.

Нефер накрыл его шерстяной накидкой и был рядом до тех пор, пока старик не начал дергаться и стонать. По лицу заструился пот, глаза открылись, но зрачки закатились так, что в сумрачное чрево пещеры смотрели одни белки.

Мальчик знал, что теперь от него ничего не зависит. Таита углубился в темные страны, куда ученик за ним последовать не мог, а видеть ужасные страдания, которые причиняли лабиринты старику, было выше его сил. Царевич тихонько встал, взял колчан и лук и направился к выходу из пещеры.

Солнце клонилось к вершинам холмов и казалось желтым в пыльном мареве. Нефер стал подниматься на западные дюны; добравшись до вершины, поглядел вниз, на долину, и его охва

или тоска по утраченной птице, боль за Таиту, переносившего страдания, подобные агонии, ради приобщения к миру богов, и предчувствие дурных вестей, которые принесет чародей, выйдя из транса. Захотелось бежать без оглядки, как если бы за ним гнался ужасный хищник. Он помчался вниз по склону дюны, песок шипел и осыпался у него под ногами. Слезы ужаса брызгали из глаз царевича и растекались по щекам на ветру; он бежал до тех пор, пока пот не выступил у него на боках, а грудь не стала тяжело вздыматься. Солнце тем временем коснулось горизонта. Тогда Нефер повернул к Гебель-Нагаре, последнюю милю пути ему пришлось проделать уже в темноте.

Таита все так же лежал у огня, свернувшись калачиком и укрывшись накидкой, но сон его стал более спокойным. Нефер лег рядом и спустя некоторое время тоже задремал. Сон его был тревожным и перемежался кошмарами.

Когда он проснулся, в пещеру уже заглядывал рассвет. Таита сидел у костра и жарил на углях ломти газельего мяса. Вид у него был бледный и болезненный, но тем не менее старик нанизал один кусок на острие бронзового кинжала и предложил Неферу. Поняв вдруг, что страшно проголодался, мальчик сел и обглодал угощение до кости. И лишь проглотив третью порцию сладкого, нежного мяса, он заговорил:

– Что довелось тебе увидеть, Тата? Почему богоптица отказалась?

– Это осталось во тьме.

Нефер понял, что знамение было неблагоприятным и учитель не хочет расстраивать его.

Какое-то время они молча ели, но теперь царевич утратил аппетит и наконец спросил:

– Ты отпустил приманку. Как же мы завтра расставим сеть?

– Богоптица больше не прилетит в Гебель-Нагару.

– Значит, я не стану фараоном после моего отца? – огорчился мальчик.

В голосе его прозвучала горькая досада, и Таита решил смягчить ответ:

– Мы добудем твою птицу прямо из гнезда.

– Но мы ведь понятия не имеем, где искать богоптицу. – Нефер перестал жевать и воззрился на учителя с жалобной мольбой.

Старик кивнул:

– Мне известно, где гнездо. Лабиринты открыли это. Тебе следует поесть, чтобы быть сильным. Завтра на заре мы уходим. Нас ждет долгое путешествие.

– В гнезде есть птенцы?

– Да, – сказал маг. – Соколы вывели потомство. Малыши уже почти готовы к полету. Там мы добудем твою птицу.

«Или же бог откроет нам другие свои тайны», – добавил Таита про себя.

В предрассветной тьме они погрузили на лошадей мехи с водой и седельные сумы, затем уселись сами, без седла. Таита указывал путь. Он обогнул утес и поехал по удобной тропе вверх по склону холмов. Когда солнце встало над горизонтом, они уже оставили Гебель-Нагару далеко внизу. Поглядев вперед, Нефер вздрогнул. Там открывались слабые очертания горы, синей на фоне голубого горизонта. До нее было так далеко, что она казалась почти невесомой и нереальной, скорее сотканной из воздуха и тумана, чем из земли и камня. Нефера обуяло чувство, будто он видел это все прежде, но ему не удавалось выразить его словами. Наконец мальчик овладел собой.

– Та гора, – сказал он, вытянув руку. – Мы ведь к ней едем, Тата?

В голосе его звучала такая уверенность, что старик обернулся:

– Как ты догадался?

– Она приснилась мне сегодня ночью.

Таита резко отвернулся, чтобы мальчик не увидел выражения его лица. Наконец-то очи разума его ученика раскрылись, как лепестки пустынного цветка навстречу солнцу! Он научился пронизывать взором завесу тьмы, закрывающую от нас грядущее. Мага наполнило глубокое удовлетворение достигнутым успехом. Хвала ста именам Гора, все было не напрасно!

– Да, мы направляемся туда, я знаю, – повторил Нефер с почти непоколебимой уверенностью.

– Верно, – признал наконец Таита. – Мы едем к горе Бир-Ум-Масара.

Еще до наступления самой жаркой части дня Таита привел их к жидкой рощице из колючих акаций, которые росли в глубокой лощине, добывая корнями воду из некоего источника под поверхностью земли. Когда путники сняли ношу с лошадей и напоили их, Нефер осмотрел рощицу и без труда обнаружил следы тех, кто проходил здесь раньше. В возбуждении он позвал Таиту и указал на отпечатки колес десятка колесниц, на следы костра и утоптанную землю там, где спали люди, а стреноженные кони бродили под акациями поблизости.

– Гиксосы? – с тревогой спросил мальчик.

Лошадиный помет был почти свежим, оставленным всего несколько дней назад: он успел подсохнуть снаружи, но внутри оставался влажным.

– Наши. – Таита узнал следы.

Кто, как не он сам, придумал эти снабженные спицами колеса много десятилетий назад?

Чародей вдруг наклонился и поднял крошечный обломок бронзового орнамента, отвалившегося от передка и наполовину утонувшего в пыли.

– Это отряд нашей легкой конницы, скорее всего из полка Фат. Эта часть находится под началом у вельможи Наджи.

– Что им понадобилось здесь, так далеко от наших рубежей? – спросил озадаченный Нефер.

Таита пожал плечами и отвернулся, скрывая озабоченность.

Старик решил не затягивать отдых, и они снова тронулись в путь, когда солнце стояло еще высоко. Постепенно очертания Бир

Ум-Масары становились все более четкими и заняли половину небосвода впереди. Уже стало возможным разглядеть ворсинки и рубцы ущелий, утесов и скал. Когда путники достигли первой линии холмов, Таита натянул поводья и обернулся. Его внимание привлекло движение вдалеке. Он приложил ладонь ко лбу, закрыв глаза от солнца, и различил крошечное перышко пыли, поднятой за много лиг от них в пустыне внизу. Понаблюдав некоторое время, старик определил, что пылевой след перемещается на восток, в направлении Красного моря. Его могло поднять стадо антилоп, а могла и колонна боевых колесниц. Он не стал делиться этими соображениями с Нефером, который был настолько поглощен идеей добыть царского сокола, что не сводил глаз с силуэта горы впереди. Ударив пятками по бокам лошади, Таита нагнал ученика и поехал рядом.

Вечером они разбили лагерь на полпути по склону Бир-Ум-Масары.

– Сегодня ночью мы не станем разводить костер, – сказал Таита.

– Холодно же, – возразил Нефер.

– Мы здесь как на ладони – огонь будет виден в пустыне за десять лиг.

– А здесь есть враги? – Выражение лица царевича изменилось, и он с тревогой оглядел местность под ними. – Разбойники? Грабители-бедуины?

– Враги всегда есть. Лучше померзнуть, чем погибнуть.

После полуночи Нефер проснулся, окоченев на ледяном ветру. Слыша, как Звездочет перебирает копытами и тихонько ржет, мальчик выбрался из-под овчины и пошел успокоить жеребца. И обнаружил, что Таита тоже проснулся и сидит немного поодаль.

– Смотри! – старик указал в сторону пустыни, где мерцал далекий огонек. – Костер.

– Это может быть один из наших отрядов. Который оставил следы, замеченные нами вчера.

– Верно, – согласился Таита. – А может, и кто-то еще.

Нефер глубоко задумался.

– Больше мне уже не заснуть, – сказал он. – Слишком холодно. Давай поедем дальше – нам ведь ни к чему, если рассвет застанет нас прямо на голом склоне горы.

Они навьючили лошадей и в свете луны двинулись по козьей тропе вокруг восточного плеча Бир-Ум-Масары. К рассвету наблюдатель из далекого лагеря уже не смог бы увидеть путников.

Колесница Амона-Ра, бога солнца, стремительно выкатилась с востока, и гора озарилась золотистым светом. В ущельях лежала тень, в солнечном сиянии казавшаяся еще более мрачной, а далеко внизу расстилалась величавая и обширная пустыня.

Нефер запрокинул голову.

– Смотри! – радостно вскричал он, указывая в сторону скалистого пика. – Смотри же!

Таита поглядел туда и увидел две темные точки, описывающие в небе большой круг. На одну из них упал солнечный луч, и на секунду она сверкнула, как падающая звезда.

– Царские соколы. – Таита улыбнулся. – Брачующаяся пара.

Охотники разнуздали коней и разыскали место, с которого удобно было наблюдать за кружащими птицами. Даже с такого расстояния они казались настолько величественными и прекрасными, что у Нефера не хватало слов выразить это. Потом вдруг одна из птиц, меньшая по размерам, то есть самец, изменила характер полета, развернувшись навстречу ветру. Лениво распростертые крылья яростно замахали.

– Он увидел! – вскричал Нефер с азартом и радостью истинного соколятника. – Следи за ним!

Начав спуск, хищник устремился к земле с такой скоростью, что отвести от него взгляд лишь на миг значило пропустить момент атаки. Самец падал с небес, как пущенный дротик. У подножия утеса беззаботно порхал одинокий голубь. Царевич угадал момент, когда упитанная птаха заметила опасность и попыталась уклониться. Голубь так стремительно рванулся к скале, что в лихорадочном полете перевернулся на спину, на миг подставив брюшко. Самец впился в него обеими когтистыми лапами и исчез в облачке из красновато-коричневого и сизого дыма. Утренний ветер снес перья, и сокол снова появился. Глубоко погрузив когти в добычу, сокол нырнул вместе с ней в ущелье. Убийца и жертва ударились о скалистый склон на совсем небольшом расстоянии от того места, где стоял Нефер. Звук тяжелого падения эхом отразился от утеса и разнесся по ущелью.

Нефер приплясывал от возбуждения, и даже Таита, всегда бывший страстным поклонником соколиной охоты, не сдержал восторга.

– Бак-кер! – вскричал он, когда сокол завершил ритуал, «раскинув мантию»: распростер над убитым голубем крылья, накрыв его и тем самым провозгласив добычу своей.

Описав несколько кругов, самка грациозно спустилась и села на скалу рядом с супругом. Тот сложил крылья, делясь с ней добычей, и они сообща растерзали тушку. Они рвали ее острыми как бритва клювами. После каждого удара птицы поднимали голову и смотрели на Нефера яростными желтыми глазами, тем временем глотая куски окровавленной плоти вместе с костями и перьями. Соколы прекрасно осознавали присутствие людей и лошадей, но мирились с ним, пока те держались на расстоянии.

Позже, когда от голубя осталось только кровавое пятно на камне да несколько порхающих перышек, а не слишком объемистые желудки хищников наполнились пищей, они снова взлетели. Могучие крылья подняли их к вершине утеса.

– За ними! – Подобрав юбку, Таита

ринулся вверх по покрытому осыпью склону. – Не потеряй их!

Нефер был быстрее и проворнее; не упуская птиц из виду, он карабкался по отрогу, над которым парили хищники. Чуть пониже вершины гора расщеплялась на две иглы, два массивных пика из темного камня, ужасающих даже при виде снизу. Преследователи смотрели, как соколы поднимаются именно к этому природному монументу, и тут царевич сообразил: именно туда им и нужно. В месте, где нависала скала, на полпути вверх по восточной башне, имелась треугольная расселина, а в ней виднелась площадка из сухих ветвей и сучков.

– Гнездо! – вскричал мальчик. – Там гнездо!

Задрав головы, охотники смотрели, как соколы один за другим опустились на край гнезда и стали отрыгивать из зоба куски голубиного мяса. Овевающий фасад утеса ветер донес до Нефера и другой звук: то хором гомонили возмущенные птенцы, требующие корма. Рассмотреть их с такого угла не получалось, и царевич заерзал.

– Если мы взберемся по западному пику, вон там, – сказал он, махнув рукой, – то сможем заглянуть в гнездо.

– Сначала помоги мне с лошадьми, – приказал Таита.

Они стреножили коней и оставили их пастись на скудной горной траве, подпитываемой влагой, которую приносил ветер от далекого Красного моря.

Подъем на западный пик занял все утро. Хотя Таита сверхъестественным чутьем нашел самый легкий путь вокруг дальней стены отрога, им доводилось преодолевать такие места, где Нефер затаивал дыхание и старался не смотреть вниз. Наконец они добрались до узкого уступа прямо под вершиной. С минуту стояли, вжавшись в стену, переводили дух, а тем временем любовались величественным видом земли и далекого моря. Казалось, весь сотворенный богами мир распростерся перед ними. Вокруг выл ветер, развевая юбку Нефера и шевеля его кудри.

– Где гнездо? – спросил мальчик.

Даже в этом неуютном и опасном месте, высоко над землей, он был способен думать только об одном.

– Идем! – Таита поднялся и стал бочком продвигаться дальше по уступу, такому узкому, что носки его сандалий висели в воздухе.

Они миновали угол, и постепенно глазам их открылся восточный пик. До вертикальной стены утеса было не более сотни локтей, но разделяла их такая пропасть, что при взгляде вниз у Нефера закружилась голова.

Теперь они находились несколько выше гнезда и могли заглянуть в него. Самка примостилась на краю, загораживая вид. Она повернула голову и пристально следила за тем, как люди огибают пик. Перья на ее спине распушились – так поднимается грива у рассерженного льва. Затем соколица издала резкий крик и взмыла в воздух. Она реяла над утесом, почти без усилий паря на ветру, и наблюдала за чужаками. До нее было так близко, что не составляло труда разглядеть каждое перышко.

Улетев, самка позволила людям рассмотреть расселину и содержимое гнезда. В чаше из сплетенных веток, утепленных пухом и шерстью горного козла, сидели, прижавшись друг к другу, два птенца. Оба почти оперились и были ростом едва ли не с мать. Пока Нефер любовался ими через расселину, один приподнялся, раскинул крылья и яростно забил ими.

– Он прекрасен, – с восторгом прошептал царевич. – Я такой красоты в жизни не видел.

– Он учится летать, – негромко сообщил ему Таита. – Посмотри, каким сильным вымахал. Через несколько дней ему придет время покидать гнездо.

– Я полезу за ними сегодня же, – заявил Нефер и попятился было назад по уступу.

Но Таита остановил его, положив на плечо руку:

– Это не то дело, которое можно взять с наскока. Давай потратим немного драгоценного времени и хорошенько все обдумаем. Присядь-ка.

Когда царевич устроился рядом, старик обратил его внимания на свойства расположенной напротив скалы.

– Ниже гнезда камень гладкий как стекло. На добрых пятьдесят локтей нет ни единого выступа, за который можно было бы уцепиться рукой или куда поставить ногу.

Нефер оторвал взгляд от юного сокола и посмотрел вниз. Сердце екнуло, но правду пришлось признать. Таита был прав: даже пушистый даман, этот похожий на кролика ловкий зверек, обитающий в горах, и то не смог бы вскарабкаться по такой отвесной стене.

– Как нам добраться до гнезда, Тата? Мне так нужны эти птенцы! Я должен заполучить их!

– Глянь повыше гнезда. – Таита вытянул руку. – Туда, где расселина уходит вверх, почти до самой макушки утеса.

Нефер только кивнул – глядя на указанную ему Таитой опасную тропу, он лишился дара речи.

– Мы найдем способ добраться до вершины над гнездом, – продолжил старик. – Захватим с собой веревки. На них я спущу тебя с макушки в расселину. Если будешь цепляться за стену, обретешь какую-то опору, а я буду удерживать тебя на веревке.

Язык все еще отказывался повиноваться Неферу. От предложения Таиты у него засосало под ложечкой. Да разве способен человек забраться туда и выжить? Воспитатель понимал чувства ученика и не торопил с ответом.

– Мне кажется… – нерешительно стал отпираться царевич, но потом замолчал и посмотрел на пару юных соколов в гнезде.

Нефер знал: это его судьба. Одному из этих птенцов пре

назначено стать его богоптицей, а для него это единственный способ достичь короны предков. Струсить сейчас значит отречься от пути, который предначертали для него боги. Он обязан идти.

Таита угадал миг, когда сидящий рядом с ним мальчик принял свой долг и стал мужчиной. И возрадовался в сердце, потому как решилась и его судьба.

– Я попытаюсь, – только и сказал Нефер, вставая. – Давай спустимся и приготовимся.

Утром охотники еще до зари покинули свой немудреный лагерь и начали восхождение. Таите каким-то образом удавалось отыскивать дорогу по приметам, которых даже молодые глаза Нефера не могли разглядеть. Каждый тащил тяжелый моток веревки, сплетенной из льняных нитей и конского волоса, какую использовали для спутывания лошадей. Несли также по небольшому меху с водой – старик предупредил, что, когда солнце поднимется над горизонтом, на утесе станет очень жарко.

Пока они добирались до дальней стороны восточного пика, уже рассвело и гору стало хорошо видно. Таита потратил час, изучая маршрут подъема, и наконец остался доволен.

– Во имя Гора, великого и всемогущего, приступим, – изрек он и сотворил знак раненого ока бога.

Затем подвел мальчика к месту, которое выбрал для начала восхождения.

– Я пойду впереди, – сказал маг, обвязывая царевича концом веревки. – По мере того как я буду удаляться, разматывай веревку. Следи за мной и, когда позову, выбирай веревку и иди за мной. Если оступишься, я тебя удержу.

Поначалу Нефер шел с опаской, строго за Таитой; на лице у него читалась сосредоточенность, а фаланги пальцев побелели – с такой силой он цеплялся за веревку. Старик подбадривал его сверху, и с каждым шагом уверенность мальчика росла. Вскоре он нагнал Таиту.

– Это было просто, – царевич широко улыбнулся.

– Дальше будет труднее, – сухо заверил его Таита и повел к следующему отрогу скалы.

Теперь Нефер скакал у него за спиной, как обезьянка, и без умолку болтал от возбуждения. Они остановились чуть ниже расселины в скале, заострявшейся ближе к вершине до узкой трещины.

– Она похожа на ту, по которой ты будешь спускаться к гнезду, после того как мы доберемся до верха, – сказал чародей. – Следи, как я буду ставить руки и ноги, взбираясь по расселине.

Таита вошел в расселину и медленно, но без остановок стал подниматься по ней. Когда она сузилась, он продолжал идти, словно по лестнице. Юбку его трепало вокруг тощих старческих ног, и Нефер мог рассмотреть уродливый рубец там, где некогда находились отсеченные половые органы. Мальчик и прежде его видел, поэтому давно привык не бледнеть при мысли о мучительной операции, которой подвергся учитель.

Таита позвал его, и царевич стал вытанцовывать вверх по скале, естественным образом попадая в ритм восхождения.

«А почему нет? – подумал воспитатель, стараясь не выражать слишком откровенно гордость за своего ученика. – В конце концов, в жилах у мальчика течет кровь воинов и великих атлетов. – Старик улыбнулся, а в глазах у него блеснули искорки, как у молодого. – Да учителем к нему приставили меня – еще бы ему не преуспеть».

Солнце проделало только половину пути до зенита, а скалолазы уже стояли бок о бок на вершине восточного пика.

– Здесь мы немного отдохнем. – Таита достал из-за плеча мех с водой и сел.

– Я не устал, Тата.

– И тем не менее мы отдохнем. – Старик передал мальчику мех и проследил, чтобы тот сделал с десяток глотков. – Спуск к гнезду окажется более трудным, – сказал он, когда Нефер напился. – Путь тебе показывать будет некому, и там есть один участок, когда ты не сможешь видеть своих ног, потому как утес уйдет в сторону от тебя.

– Все будет хорошо, Тата.

– Если богам будет угодно, – согласился Таита, после чего отвернулся.

Казалось, он любовался великолепием раскинувшихся под ними гор, моря и пустыни, но на самом деле не хотел, чтобы мальчик видел, как его губы шепчут молитву: «Раскинь над ним свои крыла, могучий Гор, ведь это твой избранник. Оберегай его, моя госпожа Лостра, ставшая богиней, ведь это плод чрева твоего и плоть от плоти твоей. Убери от него руки, мерзкий Сет, и не прикасайся к нему, ибо тебе не совладать с теми, кто защищает это дитя».

Старик вздохнул, решив, что неразумно бросать вызов богу тьмы и хаоса, и решил смягчить отповедь небольшой взяткой: «Не причиняй ему вреда, добрый Сет, и я принесу в жертву быка в твоем храме в Абидосе, как только мне доведется там побывать».

Он поднялся:

– Пора приступать.

Таита пересек вершину и встал на площадке на противоположном краю, откуда открывался вид на лагерь и пасущихся лошадей. С высоты они казались не больше новорожденных мышат. Соколица кружила над расселиной. Магу ее поведение показалось необычным, особенно когда самка издала странный горестный крик, какого ему никогда не доводилось прежде слышать у царского сокола. Самца не было видно, хотя Таита и старался высмотреть его в небе.

Затем он опустил взгляд и посмотрел через ущелье на главную вершину горы и на уступ, на котором они стояли накануне. Это помогло ему сор

ентироваться в пространстве, поскольку выступ скалы под ними загораживал гнездо. Таита потихоньку прошел вдоль края, пока не достиг начала трещины – той самой, что сбегала вниз, расширяясь до расселины, где угнездились соколы.

Старик поднял камешек и бросил вниз. Тот загремел, ударяясь о стены, и исчез из виду. Была надежда, что, если самец в гнезде, он испугается и взлетит, тем самым обнаружив себя, но ничего такого не произошло. Только самка продолжала бесцельно кружить, издавая странные горестные крики.

Таита подозвал Нефера и обвязал его вокруг пояса концом веревки. Тщательно проверив узел, дюйм за дюймом пропустил всю веревку между пальцами, высматривая потертости или другие изъяны.

– Птенца положишь в седельную суму, – сказал он, проверяя, надежно ли привязан мешок, который царевич закинул за плечо, чтобы тот не стеснял движений.

– Перестань суетиться, Тата. Отец говорит, что подчас ты хуже надоедливой старухи.

– Твоему отцу следовало бы проявить больше уважения. Когда он был младенцем, я ему попку подтирал. Как и тебе, кстати.

Таита фыркнул и в очередной раз принялся осматривать узел у мальчика на поясе, оттягивая решительный момент. Но Нефер уже шагнул к краю и стоял, прямой как стрела, не выказывая ни тени сомнения.

– Ты готов? – Обернувшись через плечо, царевич широко улыбнулся.

Блеснули белые зубы, а в темно-зеленых глазах сверкнула искорка. Глаза эти так живо напоминали Таите очи царицы Лостры. У него промелькнула болезненная мысль, что Нефер еще красивее, чем был его отец в этом возрасте.

– Мы не можем торчать тут целый день, – использовал Нефер одно из любимых выражений родителя, искусно подражая властному тону фараона.

Таита сел так, чтобы упираться пятками в трещину, и откинул спину, готовясь принять вес пропущенной поверх плеча веревки. Потом кивнул Неферу и отметил, что молодцеватая улыбка сошла у мальчика с лица, стоило ему перебраться через край. По мере того как ученик спускался, воспитатель травил веревку.

Вот Нефер достиг выступа в стене и, цепляясь обеими руками, принялся шарить ногами по камню в поисках опоры. Нащупав пальцами выемку, он сунул в нее босую стопу, согнул ногу в колене, перенося на нее вес, и съехал немного ниже. Мальчик в последний раз поднял лицо и посмотрел на Таиту – попытался улыбнуться, но получилась только кривая ухмылка, – а затем скрылся за выступом. Прежде чем ему удалось найти новую опору, нога заскользила по расселине, и его начало раскачивать на веревке. Если это не остановить, он окажется беспомощно крутящимся и мотающимся над пропастью. Едва ли старому человеку на вершине хватит сил вытащить его.

Лихорадочно хватаясь за трещину в скале, царевич наконец сумел зацепиться пальцами, и положение его упрочилось. Потом он выбросил другую руку и нашел новую опору. Он обогнул выступ, но сердце колотилось у него в груди, а дыхание с хрипом вылетало из горла.

– Все хорошо? – донесся сверху оклик Таиты.

– Неплохо! – выдавил мальчик.

Глянув вниз, между колен, он увидел, как трещина расширяется по направлению площадки с гнездом. Руки у него устали и начали дрожать. Вытянув правую ногу, мальчик нашел новую ступеньку.

Таита был прав – спускаться со скалы труднее, чем подниматься. Переместив правую руку, Нефер заметил, что ободрал фаланги пальцев, а на камне осталось кровавое пятно. Съехав вниз еще немного, он добрался до места, где трещина переходила в собственно расселину. Снова ему пришлось искать какую-нибудь скрытую опору.

Вчера, когда они с Таитой обсуждали предприятие, сидя на другой стороне обрыва, до заветного места казалось рукой подать. Но теперь его ноги впустую скользили по утесу, а разверстая пропасть грозила заглотнуть, как пасть некоего чудовища. Нефер застонал и повис на обеих руках, прильнув к камню. Ему стало страшно – последние крупицы храбрости сдули порывы горячего ветра, норовящего оторвать его от скалы. Он посмотрел вниз, и слезы его смешались со сбегающим по щекам потом. Пропасть манила мальчика, вцеплялась в него клешнями страха, пробирая до потрохов.

– Шевелись! – донесся сверху голос Таиты, слабый, но настойчивый. – Ты должен двигаться!

Огромным усилием воли Нефер заставил себя действовать. Босые ноги нащупали выступ, достаточно широкий, чтобы опереться на него. Мальчик стал спускаться, перебирая ноющими, трясущимися руками. Внезапно нога соскользнула, а руки у него слишком устали, чтобы выдержать вес тела. С громким криком он сорвался вниз.

Но не пролетел и двух пядей, как привязь грубо врезалась ему под ребра, сдавив дыхание. Царевич висел в пустоте, удерживаемый только веревкой да сидящим наверху стариком.

– Нефер, ты меня слышишь? – голос Таиты был сдавленным из-за усилия. Парнишка заскулил по-щенячьи. – Найди опору. Ты не можешь долго так висеть.

Приказ Таиты подействовал успокаивающе. Мальчик смахнул с глаз слезы и заметил, что скала находится всего на расстоянии вытянутой руки.

– Цепляйся! – простонал Таита.

Нефер увидел, что оказался напротив расселины. Она была до

таточно просторной, чтобы поместиться в ней, а покатый порог выглядел достаточно широким, чтобы на нем стоять. Оставалось только туда забраться. Мальчик вытянул трясущуюся руку и коснулся пальцами стены. И его развернуло спиной к ней.

Потребовалась целая вечность борьбы и напряженных усилий, но наконец царевичу удалось повернуться и поставить на ступеньку обе ноги. Примостившись на краю, он согнулся пополам, пытаясь отдышаться.

Ощутив, что натяжение веревки исчезло, Таита подбодрил ученика:

– Бак-кер, Нефер! Бак-кер! Где ты?

– В расселине, над гнездом.

– Что видишь? – Таита стремился, чтобы ум мальчика был сосредоточен на чем угодно, только не на простирающейся под ним пропасти.

Нефер утер со лба пот тыльной стороной ладони и посмотрел вниз:

– Вижу край гнезда.

– До него далеко?

– Близко.

– Дотянуться можешь?

– Попробую.

Нефер прижался согнутой спиной к своду узкой расселины и двинулся вниз по наклонной стенке. Под собой он видел края сухих веток, торчащих из гнезда. С каждым пройденным дюймом его становилось видно все лучше.

Когда он в следующий раз окликнул Таиту, голос его звучал более уверенно и возбужденно.

– Я вижу самца! Он в гнезде.

– Что делает?

– Сидит скорчившись. Спит, похоже. – В тоне царевича появилась неуверенность. – Мне видно только его спину.

Сокол не шевелился, сидя в высокой части не слишком аккуратно свитого гнезда. «Но как он может спать и не слышать движения, происходящего над ним?» – удивлялся Нефер. Оказавшись совсем рядом с гнездом и птицей, царевич позабыл про страх.

Уступ под ногами стал более пологим, а над головой появилось достаточно места, чтобы выпрямиться, и теперь мальчик перемещался более уверенно.

– Я вижу его голову!

Самец раскинул крылья, как будто падал на добычу. «Как он прекрасен! – подумал Нефер. – Я уже так близко, что почти могу дотронуться до него, а он по-прежнему не выказывает страха».

Царевичу пришла вдруг в голову мысль, что у него есть возможность захватить птицу спящей. Он приготовился напасть: вжался плечом в утес, шире расставил босые ноги. И уже стал медленно наклоняться к соколу, когда вдруг остановил занесенную руку.

На пестрых перьях спины виднелись капельки крови. Яркие, как ограненные рубины, они блестели в лучах солнца, и у Нефера все вдруг перевернулось внутри – он понял, что самец мертв. Его обуяло горькое чувство утраты, как если бы у него навсегда отобрали что-то очень дорогое. Он увидел не просто погибшего сокола. Царская птица олицетворяла нечто более ценное – то был символ бога и повелителя. Мальчик глядел на мертвое тело, и перед его мысленным взором труп самца преображался в тело самого фараона. Нефер зарыдал и отдернул руку.

И, как оказалось, вовремя: до ушей его донеслись сухой шорох и резкое шипение. Блестящее черное тело рассекло воздух там, где за миг до того находилась его рука, и врезалось в сухие ветки с такой силой, что все гнездо зашаталось.

Нефер отпрянул, насколько позволяла тесная расселина, и воззрился на жуткое создание, свившееся теперь в кольцо перед самым его лицом. Взгляд мальчика словно обострился и приближал предметы, а время текло медленно, как в кошмарном сне. Он увидел, как в чаше гнезда, под телом сокола, съежились мертвые птенцы, а вокруг них толстыми блестящими кольцами обвилась гигантская черная кобра. Змея вскинула голову, развернув капюшон, отмеченный четким рисунком из белых и черных линий.

Скользкий черный язычок появился между тонких, растянутых в ухмылке губ. Глаза кобры казались бездонными темными омутами, в каждом из которых сиял огоньком отраженный солнечный свет. Взгляд гипнотизировал Нефера.

Царевич попытался вскрикнуть, чтобы предупредить Таиту, но не смог выдавить ни звука. Ему не удавалось оторвать глаз от пугающего взора кобры. Голова змеи раскачивалась едва-едва, зато массивные кольца, которые буквально заполнили гнездо, пульсировали и сжимались. Скользя вдоль веток, чешуйки вспыхивали на свету, как бриллиант. Каждое кольцо было толщиной с руку Нефера, и они неспешно накручивались одно на другое.

Голова отклонилась, пасть раскрылась, и мальчик увидел бледное нёбо. Почти прозрачные клыки показались из мягких складок, на каждой их этих костяных игл застыла капелька бесцветного яда.

Потом жуткая голова метнулась вперед – кобра прыгнула, целясь Неферу в лицо. Тот вскрикнул и дернулся в сторону, потерял равновесие и спиной вперед выпал из расселины.

Хотя Таита был готов к неожиданному натяжению веревки, резкое падение Нефера едва не сдернуло старика с утеса. Виток веревки из конского волоса заскользил у него между пальцами, сдирая кожу, но он не ослабил хватки. Воспитатель слышал дикие вопли ученика и чувствовал, как тот болтается на другом конце веревки.

Как маятник, Нефер сначала откачнулся от утеса, затем полетел прямо к соколиному гнезду. Кобра быстро оправилась от промаха и снова приняла боевую стойку. Сосредоточенно глядя на мальчика, она повернула голову так, чтобы оказаться прямо перед ним. Из пасти вырв

лось резкое шипение.

Царевич снова закричал и отчаянно отмахнулся ногой от устремившейся к ней кобры. Угадав в вопле страх, Таита налег на веревку так, что старые мускулы затрещали от напряжения.

Кобра метила в глаза царевичу и хотела нанести удар, едва тот приблизился на расстояние броска, но в этот миг Таита резко потянул и отдернул Нефера в сторону. Разверстые челюсти змеи пролетели буквально в пальце от уха мальчика, а затем ее тяжелое тело обрушилось ему на плечо с такой силой, будто ударила плеть колесничего. Нефер взвыл, понимая, что получил смертоносный укус.

Откачнувшись в сторону пропасти, мальчик взглянул на плечо, в которое впились клыки, и увидел желтоватые брызги змеиного яда на толстых кожаных складках седельной сумы. Облегченно выдохнув, царевич сорвал сумку и, летя назад к кобре, снова готовой к атаке, выставил суму перед собой, словно щит.

Едва он оказался на расстоянии удара, кобра напала снова, но толстая кожа седельной сумы защитила Нефера. Клыки гадины глубоко погрузились в кожу и застряли. Откачнувшись назад, царевич утянул змею за собой. Она полностью выскользнула из гнезда и свилась в клубок из блестящих колец. Мощный хвост хлестал Нефера по ногам, кобра яростно шипела, из разверстой пасти вылетали облачка яда, каплями оседая на поверхности сумы. Змея была такой тяжелой и сильной, что все тело царевича дергалось.

Почти не думая, Нефер отшвырнул кожаный мешок вместе с гадиной. Сума и кобра полетели вниз, хищное тело продолжало бешено свиваться и распрямляться. Зловещее шипение становилось тише, по мере того как змея падала в пропасть. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем раздался удар. Он не убил и не оглушил тварь: извиваясь, она покатилась по склону, перекатываясь через камни, как большой черный шар, и наконец скрылась из виду среди серых валунов.

– Нефер, ответь! – пробился голос Таиты сквозь пелену ужаса, застлавшую разум мальчика. Он был хриплым от усилия и тревоги. – Ты меня слышишь?

– Я здесь, Тата! – слабым, дрожащим голосом откликнулся царевич.

– Я вытащу тебя.

Медленно, рывок за рывком, Таита стал поднимать Нефера. Даже едва живой после пережитых волнений, царевич удивлялся силе старика. Когда скала стала ближе, ему удалось перенести с веревки часть веса и ускорить подъем. Наконец он перебрался через выступ и с радостью увидел Таиту. Тот смотрел на него с вершины; от напряжения, с которым чародей налегал на веревку, его древнее, как у сфинкса, лицо казалось очерченным более резко.

Последний мощный рывок – и вот Нефер перевалил через край и упал в объятия старика. Он лежал, пыхтя и рыдая, не способный вымолвить ни одного слова. Таита обнимал его. Его тоже трясло от волнения и усталости. Постепенно оба успокоились и отдышались. Таита приложил к губам воспитанника мех с водой, тот хлебнул, подавился, сделал еще глоток. А потом посмотрел на учителя с такой мукой, что старик обнял его еще крепче.

– Это было ужасно, – почти невнятно пробормотал Нефер. – Она была в гнезде. Она убила соколов, всех. Ах, Таита, она была такая жуткая!

– Кто «она», Нефер? – мягко спросил Таита.

– Она убила мою богоптицу и самца.

– Спокойно, парень. Вот, выпей еще воды, – старик протянул мальчику мех.

Царевич снова подавился и зашелся в приступе кашля.

– Она и меня попыталась убить, – прохрипел он, едва обретя возможность говорить. – Она была здоровенная и чернющая.

– Так кто «она», объясни толком!

– Кобра – огромная черная кобра. В гнезде меня поджидала. Она до смерти покусала птенцов и сокола, а как только увидела меня, сразу бросилась. Я даже не знал, что кобры бывают такие большие.

– Тебя укусили?

Похолодев, Таита поднял Нефера на ноги, чтобы осмотреть.

– Нет, Тата. Я закрылся мешком, как щитом. Змея меня не коснулась.

Вопреки протестам Нефера, Таита снял с него юбку и заставил стоять голышом, пока тщательно осматривал тело на предмет следов от клыков. Кожа на суставах пальцев и на коленках была содрана, но из отметин на юном царевиче имелась только эмблема фараонов на гладкой коже внутренней стороны бедра. Таита нанес татуировку сам, и это был миниатюрный шедевр, навечно удостоверивший право Нефера на двойную корону.

– Хвала великому богу, защитившему тебя, – пробормотал евнух. – Гор послал эту кобру, чтобы предупредить тебя о грядущих ужасных и опасных событиях. – Лицо у старика стало мрачным, на нем читались печаль и скорбь. – То был не настоящий змей. Только видение.

– Нет, Тата. Я хорошо рассмотрел гадину. Она была огромных размеров, но это самая настоящая змея.

– Но как тогда забралась она в гнездо? Кобры ведь не летают, а другого способа попасть на утес нет.

Нефер ошеломленно посмотрел на него.

– Она убила мою богоптицу, – пролепетал он.

– А также царского сокола, воплощение самого фараона, – мрачно согласился Таита, во взоре которого по-прежнему сквозила печаль. – Тайны начинают открываться. В моем видении они предстали лишь тенями, но случившееся с тобой сегодня служит им подтверждением. То была вещь

е из сего мира.

– Объясни мне, Таита, – взмолился Нефер.

Старик протянул ему юбку.

– Сначала нам следует спуститься с этой горы и избежать великих опасностей, способных обрушиться на нас прежде, чем я успею истолковать предзнаменования.

Молча он устремил взор к небу, глубоко погрузившись в свои мысли. Затем опустил глаза и посмотрел прямо на Нефера.

– Одевайся, – только и сказал маг.

Как только мальчик был готов, Таита повел его обратно к противоположной стороне вершины, и они начали спуск. Знакомой тропой шли быстро, а поспешность, сквозившая в каждом движении Таиты, оказалась заразительной. Путники застали лошадей там, где оставили их, но прежде, чем сесть в седло, Нефер сказал:

– Место, где кобра ударилась о скалы, совсем недалеко отсюда. – Он указал на осыпь под утесом, на котором еще можно было разглядеть соколиное гнездо. – Давай поищем труп. Что, если, найдя труп, ты сможешь разрушить злые чары?

– Только зря потратим драгоценное время. Нет никакого трупа. – Таита запрыгнул на спину кобыле. – По коням, Нефер. Та кобра вернулась в темные пространства, из коих возникла.

Нефер содрогнулся от суеверного ужаса и залез на своего молодого жеребца.

Не произнося ни слова, они оставили позади склоны гор и оказались в изломанных восточных предгорьях. Царевич понимал, что воспитатель не расположен сейчас отвечать на вопросы, но все же подвел коня ближе.

– Тата, но это ведь не дорога в Гебель-Нагару? – почтительно осведомился он.

– Мы не вернемся в оазис.

– Почему?

– Бедуинам известно, что мы были у источника. Они расскажут тем, кто ищет нас.

– Но кто нас ищет? – растерялся Нефер.

Таита повернул голову и посмотрел на мальчика с такой жалостью, что тот смолк.

– Я объясню, когда мы уберемся подальше от этой проклятой горы и окажемся в безопасном месте.

Таита избегал вершин холмов, где их силуэты обрисовались бы на фоне неба, и петлял по оврагам и долинам. Путь их все время лежал на восток, прочь от Египта и Нила, в сторону моря.

Когда он натянул поводья, солнце уже садилось.

– Главный караванный путь пролегает сразу за следующей чередой холмов. Нам надо ее пересечь, но враги могут подстерегать нас здесь.

Оставив стреноженных коней в укромном сухом русле и всыпав им в кожаные кормушки по несколько горстей размолотых зерен дурры, чтобы не скучали, путники осторожно перебрались через гребень холма. Нашли удобное место у обрыва из красноватой глины и стали наблюдать за караванной дорогой.

– Просидим тут до темноты, – объявил Таита. – Потом перейдем.

– Никак не пойму твоих поступков, Тата. Зачем мы едем на восток? Почему бы не вернуться в Фивы под защиту фараона, моего отца?

Таита вздохнул и закрыл глаза. «Ну как ему сказать? – подумал старик. – Дальше скрывать нельзя. Но это ведь еще ребенок, и мне следует его оберегать».

Нефер словно прочел его мысли, потому как положил руку на плечо воспитателю и сказал:

– Сегодня, на горе, я доказал, что уже взрослый. Поэтому обращайся со мной как с мужчиной.

– Верно, доказал. – Таита кивнул.

Но прежде чем продолжить, бросил еще один взгляд на пробегающую под ними утоптанную дорогу и тут же спрятал голову.

– Кто-то едет!

Нефер тоже распластался за бугорком из глины, и они оба стали наблюдать за тем, как с запада по караванной дороге быстро приближается шлейф пыли. Долина к этому времени погрузилась в тень, а небо окрасилось в пышные цвета заката.

– Быстро едут. Это не купцы, а боевые колесницы, – сказал Нефер. – Да, теперь я их вижу.

Зоркие молодые глаза различили очертания передовой колесницы, несущей ее упряжки и погонщика в высокой повозке.

– Это не гиксосы, – продолжил мальчик, когда колесницы приблизились. – Наши. Отряд из десяти повозок. Да! Видишь флажок на передовой? – На длинном бамбуковом шесте, возвышавшемся над облаком пыли, реял вымпел. – Это подразделение стражи Фат! Мы спасены, Тата!

Нефер вскочил и стал размахивать руками.

– Сюда! – завопил он. – Сюда, Синие! Я здесь! Это царевич Нефер!

Костлявая рука Таиты дернула его вниз.

– Ложись, дурачок! Это слуги кобры!

Он бросил быстрый взгляд поверх глиняного вала. Передовой колесничий явно заметил Нефера, потому как перевел свою упряжку в короткий галоп и свернул с дороги в их сторону.

– Пошли, – сказал старик. – Быстрее! Нельзя дать им схватить нас.

Он увлек мальчика через вершину холма и далее вниз по склону. Нефер, поначалу сопротивлявшийся, проникся тревогой наставника и побежал изо всех сил, перепрыгивая с камня на камень, но не мог угнаться за стариком. Таита так энергично работал длинными тощими ногами, что седая грива развевалась у него за спиной. Маг первым добежал до лошадей и одним прыжком заскочил на спину своей кобылы.

– Не понимаю, почему мы убегаем от наших? – вымолвил запыхавшийся Нефер. – Что происходит, Тата?

– Залезай на коня! Нет времени на разговоры, надо убираться отсюда!

Когда они галопом выскочили из русла на открытое пространство, Нефер бросил через плечо тоскливый взгляд.

ередовая колесница перевалила через гребень, ее возница кричал что-то, но расстояние и грохот колес заглушали слова.

Прежде Таита вел их маленький отряд через местность, усеянную обломками вулканической породы, по которой не могла проехать ни одна колесница. Теперь беглецы неслись туда, их лошади шли плечо в плечо, нога в ногу.

– Если доберемся до камней, то с наступлением ночи сможем затеряться. От дневного света остался только последний вздох. – Таита посмотрел на край солнца, почти уже скрывшегося за западными холмами.

– Верховой всегда сможет уйти от колесницы, – заявил Нефер с уверенностью, какой на самом деле не чувствовал.

Но, обернувшись, увидел, что прав: они отрывались от отряда подпрыгивающих и раскачивающихся повозок.

Прежде чем Нефер и Таита достигли каменистого участка, колесницы остались так далеко, что стали почти неразличимы в облаке ими самими поднятой синеватой пыли. Оказавшись среди обломков, всадники вынуждены были перевести коней на рысь, но грунт был таким неровным, а свет таким скудным, что вскоре пришлось замедлить аллюр до шага. Обернувшись в последнем свете заката, Таита увидел, как темный силуэт передовой колесницы остановился у края пересеченной местности. И узнал голос окликнувшего их возницы, хотя слова едва можно было разобрать.

– Почему ты бежишь, царевич Нефер? Не бойся нас. Мы из стражи Фат, присланы проводить тебя домой в Фивы.

Нефер шевельнулся, как будто собираясь развернуть коня:

– Это Хилтон! Я хорошо помню его голос. Это добрый человек. И он назвал меня по имени.

Хилтон был прославленный воин, удостоенный Золота Доблести. Но Таита был тверд.

– Не дай себя обмануть. Не верь никому.

Нефер послушно поскакал дальше вглубь усеянных камнями дебрей. Далекие крики стали тише, затем растворились в вечном безмолвии пустыни. Вскоре опустившаяся темнота заставила беглецов сойти с коней и пешком следовать по трудным местам: извилистая тропа сужалась и петляла между острыми глыбами черного камня, грозившими покалечить упряжную лошадь или разбить колесо любой повозки, что неосторожно сунется сюда. Наконец им пришлось остановиться, чтобы напоить коней и дать им отдых. Беглецы уселись рядышком, Таита нарезал кинжалом испеченный из дурры хлеб, и, подкрепляясь, они вели негромкий разговор.

– Расскажи мне о своем видении, Тата. Что ты на самом деле видел, когда строил лабиринты Амона-Ра?

– Я же говорил – все было смутно.

– Мне известно, что это не так. – Нефер покачал головой. – Ты так сказал, чтобы не расстраивать меня.

Мальчик поежился от ночного холода и от ужаса, который был постоянным его спутником с минуты столкновения со злом в соколином гнезде.

– Тебе открылось нечто страшное, я уверен, – продолжил царевич. – Поэтому мы сейчас и бежим. Ты обязан поведать мне все. Я должен понимать, что с нами происходит.

– Ну хорошо, – согласился наконец Таита. – Пришло время тебе узнать все.

Он простер худую руку и придвинул Нефера ближе к себе, укрыв своей накидкой. Мальчика удивило, какое тепло исходило от тощего тела старика. Некоторое время Таита собирался с мыслями, потом заговорил:

– Мне привиделось большое дерево, растущее на берегах Отца-Нила. То было могучее дерево, усыпанное синими, как гиацинты, цветами, а на вершине его висела двойная корона Верхнего и Нижнего царств. Под его сенью укрывалось все многолюдье нашего Египта: мужчины и женщины, старики и дети, купцы и крестьяне, писцы, жрецы и воины. Всем давало оно защиту, все процветали и были довольны.

– То было доброе видение, – охотно истолковал его Нефер, вспоминая уроки Таиты. – Дерево должно означать фараона, моего отца: синий – цвет дома Тамоса, и это мой отец носит двойную корону.

– Так это понял и я.

– Что еще видел ты, Тата?

– Я видел змею в мутных речных водах. Она плыла к месту, где стояло дерево. Змея была огромная.

– Кобра? – предположил царевич, и голос его сделался тонким и испуганным.

– Да, – подтвердил маг. – Это была большая кобра. Она выползла из вод Нила и взобралась на дерево, обвила его ствол и ветви так, что стала казаться одним целым с ним, поддерживая его и давая ему силу.

– А вот этого я не понял, – прошептал Нефер.

– Потом кобра добралась до самой верхушки дерева, бросилась на него и погрузило клыки в его ствол.

– Сладчайший Гор! – Царевич вздрогнул. – Как думаешь, это была та самая змея, которая хотела ужалить меня? – Он не стал дожидаться ответа. – Что было дальше, Тата?

– Я видел, как дерево стало засыхать, зашаталось и упало. Видел, как кобра продолжала сидеть на нем, но теперь ее мерзкую голову венчала двойная корона. От мертвого дерева пошли зеленые побеги, но едва они появлялись, змея кусала их, и они тоже засыхали от отравы.

Нефер молчал. Хотя смысл был ясен, ему не хватало сил истолковать видение вслух.

– И все зеленые побеги дерева погибли? – спросил он наконец.

– Был один, который рос неприметно, под поверхностью земли, пока не сделался сильным. Потом, как могучая лоза, он выбрался наружу и сошелся в б

ю с коброй. И хотя змея пустила в ход всю свою мощь и яд, росток уцелел и продолжал зеленеть.

– И чем закончилась та борьба, Тата? Кто победил? Кому в итоге досталась двойная корона?

– Конца схватки я не видел, картину затянули дым и пыль войны.

Мальчик молчал так долго, как будто заснул, но потом царевич вдруг затрясся, и Таита понял, что он плачет.

– Фараон мертв, – произнес наконец Нефер с мрачной уверенностью. – Мой отец умер. Вот в чем смысл твоего видения. Тем отравленным деревом был фараон. Это же послание повторилось и в истории с гнездом. Погибшим соколом был фараон. Мой отец мертв, убит коброй.

Таита не ответил. Только крепче обнял Нефера за плечи, стараясь передать ему часть своей силы и утешить.

– А я – тот зеленый побег от дерева. Ты это видел. Ты знаешь, что кобра намеревается уничтожить и меня, как моего отца. Вот почему ты не хочешь, чтобы воины доставили меня в Фивы. Там меня поджидает змея.

– Ты прав, Нефер. Мы не можем вернуться в Фивы, пока ты не окреп и не способен постоять за себя. Нам вообще следует бежать из Египта. На востоке есть другие страны и могучие цари. Я намерен отправиться туда и поискать союзников в борьбе с коброй.

– Но кто эта кобра? В своем видении ты не разглядел лица?

– Нам известно, что змея притаилась совсем рядом с троном твоего отца. В видении она обвивала дерево и давала ему силу. – Старик помолчал, потом решился: – Эту кобру зовут Наджа.

Нефер воззрился на него.

– Наджа?! – прошептал он. – Наджа! Теперь я понимаю, почему мы не можем вернуться в Фивы. – Мальчик помолчал. – Скитаясь по странам Востока, мы станем изгоями, нищими.

– Видение показало, что ты вырос сильным. Нам следует верить лабиринтам Амона-Ра.

Вопреки скорби по отцу Нефер наконец уснул, но еще до зари Таита разбудил его. Они сели на коней и поскакали дальше на восток. Каменистый участок остался позади, и Неферу показалось, что утренний ветер принес с собой соленый запах моря.

– В порту Сегед мы найдем корабль, который доставит нас в страну хурритов, – заговорил Таита, словно угадав мысли мальчика. – Саргон, царь Вавилона и Ассирии, этих могущественных государств между Тигром и Евфратом, является сатрапом твоего отца. Он заключил с ним союз против гиксосов и других общих врагов. Я думаю, что Саргон исполнит договор, потому как человек он честный. Будем верить, что он примет нас и поддержит твое право на трон объединенного Египта.

Перед ними вставало в своем палящем сиянии солнце. Одолев следующий подъем, беглецы увидели впереди море, сверкающее, как только что начищенный бронзовый щит.

– Доберемся до берега еще до заката, – сказал старик, прикинув расстояние.

Потом, прищурившись, оглянулся в сторону предгорья. И замер, заметив не один даже, а четыре отдельных шлейфа желтой пыли, поднимающихся на равнине у них за спиной.

– Снова Хилтон! – воскликнул маг. – Мне бы стоило догадаться, что старый негодяй не откажется так просто от погони.

Чтобы лучше видеть, он встал на спине у коня – трюк опытного наездника.

– Похоже, за ночь Хилтон обогнул каменистый участок, а теперь развернул колесницы веером в поиске наших следов. Ему не нужен был колдун, чтобы угадать, что мы направимся на восток, к побережью.

Старик быстро оглянулся в поисках убежища. Хотя открытая каменистая равнина, по которой пролегал их путь, казалась гладкой, как стол, его глаза нашли неприметную ложбину, обещавшую послужить укрытием, если удастся вовремя до нее добраться.

– С коня! – приказал он Неферу. – Надо держаться как можно ниже и не поднимать пыли, чтобы нас не заметили.

Евнух мысленно выругал себя за то, что не постарался скрыть оставленные следы. Теперь, когда они свернули в сторону и повели лошадей к ложбине, он избегал участков с мягкой почвой, придерживаясь каменистого грунта, на котором не оставалось отпечатков. Добравшись до укрытия, они обнаружили, что оно слишком мелкое, чтобы спрятать стоящую лошадь.

Нефер с тревогой оглянулся. Ближайший из движущихся столбов пыли находился от них менее чем в четверти лиги и быстро приближался. Остальные раскинулись широким полукругом.

– Спрятаться тут негде, а бежать поздно – нас уже окружили.

Таита соскользнул со спины кобылы, сказал ей что-то ласково, затем наклонился и погладил ее передние ноги. Лошадь переступала и фыркала, но старик настаивал, и она неохотно опустилась и легла на бок, продолжая тихим фырканьем выражать свое недовольство. Сняв юбку, Таита накинул ее на голову кобыле, чтобы та не пыталась встать.

Потом проворно подошел к молодому жеребцу Нефера и повторил тот же трюк.

– Ложись рядом с головой Звездочета, – бросил он ученику, – и не давай ему подняться.

Нефер рассмеялся впервые с того времени, как узнал о гибели отца. Умение Таиты обращаться с животными неизменно вдохновляло его.

– Тата, как тебе это удается?

– Если разговаривать с ними так, чтобы звери понимали, они исполнят то, о чем их просят. А теперь устраивайся рядом с питомцем и позаботься, чтобы он не волновался.

Они ул

глись за лошадьми и стали наблюдать, как окружившие их столбы пыли мчатся по равнине.

– Возницы ведь не заметят наших следов на скальном грунте, Тата? – с надеждой спросил царевич.

Таита что-то буркнул. Он не спускал глаз с ближайшей из колесниц. В колеблющемся мареве она казалась нереальной, очертания ее расплывались и искажались, как у изображения, на которое смотришь через воду. Повозка двигалась не быстро, рыская из стороны в сторону, словно отыскивая что-то. А потом вдруг целеустремленно ринулась вперед. Таита понял, что колесничий обнаружил их след и идет по нему.

Колесница приблизилась, и можно стало хорошо рассмотреть стоящих в ней людей. Они перегибались через борт, вглядываясь в землю.

– Клянусь вонючим дыханием Сета! – пробормотал старик в расстройстве. – С ними нубийский разведчик!

Высокий чернокожий казался еще выше благодаря убору из перьев цапли на голове. Локтях в пятистах от убежища беглецов нубиец спрыгнул с движущейся повозки и побежал перед лошадьми.

– Они проходят место, где мы свернули, – прошептал Таита. – Гор, укрой наш след от этого черного дикаря!

Говорили, что разведчики-нубийцы способны обнаружить даже след пролетевшей по небу ласточки. Негр вскинул руку, дав знак колеснице остановиться. Он потерял след на каменистой почве. Согнувшись едва не пополам, великан кружил на одном пятаке. Издалека он напоминал птицу-секретаря, охотящуюся на змей и грызунов.

– Тата, а ты не можешь навести чары, которые укрыли бы нас? – со страхом прошептал Нефер.

Маг нередко произносил заклинания во время охоты на газель на открытой равнине, и в большинстве случаев это бдительное животное подпускало охотников на выстрел из лука, так и не заметив их присутствия. Таита не ответил, но, глянув на него, Нефер заметил, что старик сжимает в руке самую могущественную из своих святынь – искусной работы пятиконечную золотую звезду, «амулет Лостры». Мальчик знал, что в нем спрятана прядь волос царицы, которую Таита отрезал, когда покойная лежала на столе бальзамировщика, готовясь к обожествлению. Таита приложил амулет к губам и беззвучно шептал заклинание сокрытия от глаз врага.

Нубиец на равнине выпрямился, заново обретя уверенность, и посмотрел прямо в их сторону.

– Нашел ответвление наших следов, – сказал Нефер.

Негр устремился вперед по каменистой полосе, колесница ехала за ним.

– Мне этот демон хорошо знаком, – процедил Таита. – Его зовут Бей, он шаман племени усбак.

Царевич с трепетом следил, как проводник и следующая за ним повозка уверенно приближались. Колесничий располагался на высокой платформе, с которой явно должен был увидеть беглецов. Но пока не было никаких признаков того, что он их заметил.

Преследователи приблизились, и Нефер узнал в колесничем Хилтона. Даже сумел разглядеть белый рубец от боевой раны на правой щеке. На миг ему показалось, что зоркие, как у сокола, глаза воина устремлены прямо на него, но потом взгляд скользнул мимо.

– Не шевелись. – Голос у Таиты звучал не громче шелеста ветра над залитой ярким светом равниной.

Бей, нубиец, находился теперь так близко, что Нефер мог рассмотреть все талисманы в ожерелье на его широкой обнаженной груди. Шаман остановился и, помрачнев уродливым лицом, принялся водить головой, осматриваясь, как охотничий пес, в ноздри которому ударил запах дичи.

– Тихо! – прошептал Таита. – Он нас почуял.

Бей сделал несколько медленных шагов, снова остановился и поднял руку. Колесничий у него за спиной натянул поводья. Кони беспокоились и переступали на месте. Хилтон коснулся передка древком копья. В тишине негромкий шорох показался оглушающим.

Нубиец смотрел прямо в лицо Неферу. Царевич пытался выдержать этот недобрый, тягучий взгляд не мигая. От напряжения у него заслезились глаза. Бей сжал в ладони один из талисманов, висевших на ожерелье. Нефер догадался, что это плавающая кость из груди льва-людоеда. У Таиты хранилась одна такая в его сокровищнице амулетов.

Бей начал напевать что-то своим густым африканским басом. Потом топнул босой ногой по твердой земле и плюнул в сторону Нефера.

– Он проникает через мою завесу, – без выражения промолвил старик.

Тут Бей вдруг ухмыльнулся и указал на беглецов зажатой в кулаке львиной костью. Хилтон у него за спиной вскрикнул от удивления и вытаращился на внезапно появившихся Таиту и Нефера, лежащих на земле не далее как в сотне локтей от него.

– Царевич Нефер! Мы тебя целый месяц разыскивали! Хвала великому Гору и Осирису, ты наконец нашелся!

Мальчик вздохнул и поднялся. Хилтон подъехал, спрыгнул с колесницы и опустился перед ним на одно колено. Потом стащил с головы плотно прилегающий бронзовый шлем.

– Фараон Тамос умер! – вскричал он голосом, привыкшим перекрывать шум битвы. – Да здравствует фараон Нефер-Сети. Да живи ты вечно!

Сети было священным именем царевича, одним из пяти имен силы, данных ему при рождении, задолго до того, как он стал наследником престола. Никому не дозволялось употреблять священное имя прежде, чем его впервые провозглася

фараоном.

– Фараон! Могучий буйвол! Мы препроводим тебя в Священный город, и ты сможешь воссесть в Фивах в божественном облике Гора Златого.

– А если я предпочту не ехать с тобой, Хилтон? – спросил Нефер.

Воин помрачнел:

– При всей моей любви и уважении, фараон, у меня есть строжайший приказ регента Египта доставить тебя в Фивы. И я исполню его, даже рискуя навлечь на себя твое неудовольствие.

Нефер глянул искоса на Таиту и спросил, почти не шевеля губами:

– Должен я идти?

– Нам придется пойти с ними.

В сопровождении пятидесяти боевых колесниц во главе с Хилтоном они двинулись в Фивы. Повинуясь строгому приказу, колонна направилась сначала к оазису Босс. Быстрые конники были отряжены вперед, и регент Египта, вельможа Наджа, прибыл из столицы в оазис, чтобы встретить юного фараона Нефера-Сети.

На пятый день пути отряд колесниц, пыльных и потрепанных после проведенных в пустыне месяцев, на рысях вошел в оазис. В тени растущих там деревьев приветствовать их построился целый полк стражи Фат. Воины держали в руках не оружие, а пальмовые ветви, и размахивали ими, распевая гимн своему повелителю:

Сети, могучий буйвол.
Возлюбленный истины.
Супруг двух жен, Нехбет и Ваджет.
Яростный змей, великий силой.
Гор Златой, дающий жизнь сердцам.
Тот, кто есть осока и пчела.
Сети, сын Ра, бог солнца,
Живи вечно и без конца.

Нефер стоял вместе с Хилтоном и Таитой на передовой колеснице. Одежда у него была грязной и потрепанной, а густые кудри слиплись от пыли. Под лучами солнца лицо его и руки приобрели цвет спелого миндаля. Хилтон вел колесницу по длинному промежутку между двумя рядами воинов; Нефер застенчиво улыбался тем, кого узнавал, а они приветствовали его радостными криками. Эти люди любили его отца, теперь они любили его.

В середине оазиса, близ источника, раскинулось скопище разноцветных палаток. Перед царским шатром стоял в окружении придворных, знати и жрецов вельможа Наджа, ожидая приезда государя. Он выглядел величественным в блеске своего регентства: сверкали и переливались золото и драгоценные камни его уборов, благоухали мази и притирания.

По бокам от него располагались Хезерет и Мерикара, царевны дома Тамоса. На лица их был наложен густой слой белой краски, подведенные черной тушью глаза казались огромными. Даже соски обнаженных грудей были покрыты пунцовой краской и напоминали спелые вишни. Сделанные из конской гривы парики казались слишком пышными для их головок, а юбки были так густо расшиты жемчугом и золотой нитью, что стояли колом, как у деревянной куклы.

Когда Хилтон остановил лошадей перед Наджей, тот шагнул вперед и снял чумазого мальчишку с повозки. Не имевший возможности помыться с самого ухода из Гебель-Нагары, Нефер вонял, как козел.

– Приветствую тебя как регент, фараон. Я твой покорный слуга и преданный товарищ. Да живешь ты тысячу лет, – провозгласил Наджа достаточно громко, чтобы ближайшие ряды могли расслышать каждое слово.

Вельможа за руку подвел мальчика к помосту совета, сделанному из драгоценного черного дерева, что привезли из сердца Африканского континента, с инкрустацией из слоновой кости и перламутра. Он возвел Нефера на помост, затем опустился на колени и без тени отвращения поцеловал покрытые пылью ноги царя, под сбитыми ногтями которых собралась черная грязь.

Затем он встал и сорвал с Нефера потрепанную юбку, открыв царскую татуировку на бедре, и медленно повернул мальчика вокруг оси, чтобы все смогли разглядеть рисунок.

– Да здравствует фараон Сети, бог и сын богов! Узрите этот знак. Смотрите на него, все народы земли, и трепещите перед силой царя. Склонитесь перед могуществом фараона.

– Да здравствует фараон! – разразились громкими криками воины и обступившие помост придворные. – Да живет он вечно в своем могуществе и величии!

Наджа подвел царевен, чтобы те преклонили колени и присягнули брату на верность. Голоса девочек звучали неразборчиво, но потом Мерикара, младшая, не выдержала и запрыгнула на помост, гремя обшитой драгоценными камнями юбкой.

– Нефер! – завопила она, устремившись к брату. – Мне тебя так не хватало! Я думала, что ты погиб.

Нефер неуклюже обнял сестру, но та вскоре отстранилась.

– Ну и воняет же от тебя! – прошептала девочка и хихикнула.

Наджа знаком велел няньке увести ребенка, после чего сиятельные вельможи Египта, возглавляемые членами совета, по очереди стали приносить клятву верности. Не обошлось без неприятного момента – фараон обвел собрание взглядом и спросил звонким, строгим голосом:

– А где мой добрый дядюшка Крат? Кому, как не ему, подобает первому приветствовать меня.

Талла пустился в уклончивые объяснения:

– Вельможа Крат не смог приехать. Позже мы все доложим вашему величеству.

Талла, дряхлый и немощный, сделался теперь председателем совета. И безоговорочно переметнулся на сторону Наджи.

Хлопнув в ладоши, регент положил конец церемонии:

– Фараон проделал долгий путь. Перед вступлением в столицу ему следует отдохнуть.

С видом с

бственника вельможа взял Нефера за руку и повел в шатер, под пологом которого мог разместиться целый отряд стражи. Там государя ожидали начальник царского гардероба, парфюмеры и парикмахеры, хранитель драгоценностей короны, слуги, маникюрщики, массажисты и служанки бани.

Таита решил не отходить от парня, чтобы оберегать его. Он попытался неприметно смешаться со свитой и проникнуть в шатер, но высокая худая фигура и серебристо-седая грива выдавали его, да и слава у чародея была такая, что незамеченным в Египте ему не удалось бы сделать и шага. Почти сразу же дорогу ему заступил начальник стражи:

– Мое почтение, господин Таита. Пусть боги неизменно улыбаются тебе.

Хотя фараон Тамос ввел его в ряды знати в тот самый день, когда поставил печать на вольной бывшему рабу, евнух никак не мог привыкнуть к такому с собой обращению.

– Регент Египта послал за тобой. – Начальник смерил взглядом грязную одежду и пыльные ветхие сандалии мага. – Но негоже будет являться перед ним в теперешнем твоем обличье. Вельможа Наджа терпеть не может дурных запахов и немытых тел.

Шатер Наджи был больше и роскошнее фараонова. Регент восседал на троне из резного эбенового дерева и слоновой кости, украшенном золотом и даже еще более редким серебром. Чеканный узор изображал всех главных богов Египта. Песчаный пол покрывали шерстяные ковры из страны хурритов. Ковры были дивных расцветок, включая зеленый, цвет, символизирующий плодородные поля вдоль обоих берегов Нила. Возложив на себя титул регента, Наджа сделал зеленый цветом своего дома.

Вельможа питал уверенность, что приятные ароматы привлекают богов, поэтому в подвешенных к стропилам шатра серебряных горшочках курились благовония. На низком столике перед троном стояли открытые стеклянные вазы с духами. Регент снял парик, и раб приложил к его бритому черепу лепешку из душистого воска. Воск плавился и стекал по щекам и шее Наджи, охлаждая и успокаивая его.

В шатре пахло, как в цветущем саду. Даже вельможам, послам и просителям, рядами сидевшим напротив трона, прежде чем войти, полагалось принять ванну и умастить тело. Таита последовал совету начальника стражи. Он вымыл волосы, зачесав их так, чтобы они лавиной ниспадали на плечи, его одежду выстирали и отбелили. Входя в шатер, маг преклонил колени в знак уважения к трону. Поднимаясь, он слышал гул голосов, обменивающихся мнениями и предположениями. Иностранные послы с интересом смотрели на него, отовсюду доносилось его имя. Даже воины и жрецы кивали и переглядывались, шепча друг другу:

– Это маг.

– Это святой Таита, знаток лабиринтов.

– Таита, раненый глаз Гора.

Вельможа Наджа оторвал взгляд от папируса, который просматривал, и лучезарно улыбнулся. То был воистину красивый мужчина, с правильными чертами лица и чувственными губами. Нос у него был прямой и тонкий, глаза цвета золотистого агата, живые и умные. На обнаженном торсе не было ни капли жира, а на жилистых руках бугрились мускулы.

Таита обвел быстрым взглядом людей, занимавших ныне место рядом с троном. За недолгое время после смерти фараона Тамоса среди придворных и знати произошло значительное перераспределение власти и милостей. Многих знакомых лиц не было видно, а многие до того неизвестные грелись в лучах благоволения регента. Среди этих не последним был Асмор из стражи Фат.

– Подойди, вельможа Таита. – Голос у Наджи был бархатистый и ласковый.

Таита приблизился к трону, придворные расступились, давая ему дорогу.

– Знай, что ты высоко стоишь в милости у нас. – Регент улыбнулся свысока. – Ты с отличием исполнил поручение, возложенное на тебя фараоном Тамосом. Ты дал царевичу Нефер-Мемнону полезные наставления и уроки.

Таита был удивлен столь теплой встречей, но виду не подал.

– Теперь, когда царевич стал фараоном Сети, твоя направляющая длань потребуется нам еще больше, – продолжил вельможа.

– Да живет он вечно, – ответил Таита, и все собрание эхом подхватило его слова.

– Да живет он вечно.

– Займи место здесь, в тени моего трона. – Наджа указал рукой. – Даже мне очень пригодятся твои опыт и мудрость, когда придет время вершить труды фараоновы.

– Царский регент оказывает мне бо?льшие почести, нежели я того заслуживаю, – сказал Таита с выражением кротости на лице.

Разумно не выказывать открытой ненависти к тайному врагу.

Маг занял предложенное ему место, но отклонил шелковую подушку и опустился прямо на ковер. Спину он держал прямо, плечи расправленными.

Дела регентства шли своим чередом. Они касались раздела имущества полководца Крата: поскольку старика провозгласили предателем, его состояние переходило в казну.

– «Изъять у предателя Крата и передать храму Хапи, на содержание жрецов и мистерии, – зачитывал Наджа папирус, – все его земли и дома на восточном берегу между Дендерой и Абнубом».

Слушая, Таита оплакивал старого друга, но не позволил даже тени горя отразиться на лице. За время долгого путешествия по пустыне Хилтон рассказал чародею о смерти Крата и добавил: «Все, даже самые знатные и бо

атые, стараются ходить на цыпочках в присутствии нового регента Египта. Менсет, бывший председателем совета, мертв. Он умер во сне, но ходят слухи, что ему слегка помогли сделать первый шаг в иной мир. Синка мертв – казнен за государственную измену, хотя мозгов у него в башке не хватало даже своей старухе изменить. Его владения изъяты регентством. Еще пятьдесят человек отправились вслед за славным Кратом в подземное царство. И все члены совета – ручные собачонки Наджи».

Крат был последним звеном, связывавшим Таиту с теми золотыми днями, когда Тан, Лостра и сам он были еще молоды. Таита искренне любил его.

– «От предателя Крата регенту Египта – все запасы сорго, хранящиеся от его имени в амбарах Атриба», – продолжал перечень Наджа.

«Это добрых пятьдесят барок, ведь Крат был умелым дельцом по части хлебных запасов», – прикинул Таита. Вельможа Наджа щедро отплатил себе за труды, связанные с убийством.

– «Запасы эти будут использованы на общее благо».

Так завершалось распоряжение об изъятии, и Таита отметил про себя, кто именно будет представлять это «общее благо».

Жрецы и писцы деловито заносили решения на глиняные таблички, которым предстоит храниться в архивах храма. Таита смотрел и слушал, заперев горе и гнев в глубине сердца.

– А теперь перейдем к другому делу государственной важности, – продолжил Наджа, лишив потомков Крата всех прав на наследование и обогатившись на три лакха золота. – Оно касается благосостояния и положения царевен Хезерет и Мерикары. Мы подробно обсудили этот вопрос с членами совета. И все согласились, что ради собственного их блага мне надлежит сочетаться браком с обеими царевнами. В качестве моих жен они окажутся под надежной защитой. Покровительницей дочерей фараона является богиня Исида. Я велел жрицам Исиды принести жертвы, и они подтвердили, что брак угоден богине. Посему церемония состоится в храме Исиды в Луксоре в день ближайшего полнолуния после погребения фараона Тамоса и коронации его наследника, царевича Нефера-Сети.

Таита не пошевелился и даже бровью не повел, но у сидящих вокруг него это заявление вызвало оживление и перешептывания. Политическое значение этой двойной свадьбы было колоссальным. Все присутствующие поняли, что вельможа Наджа намерен посредством брачного союза стать членом царственного дома Тамоса, а тем самым – следующим претендентом на трон.

Таита похолодел, как если бы услышал смертный приговор, во всеуслышание произнесенный фараону Неферу-Сети с Белой башни в центре Фив. До истечения семидесятидневного срока, отведенного на бальзамирование умершего фараона, оставалось всего двенадцать дней. Едва останки Тамоса упокоятся в гробнице в Долине царей на западном берегу Нила, состоятся коронация его наследника и свадьбы двух уцелевших его дочерей. А потом кобра нанесет удар снова, Таита в этом не сомневался.

От тяжких мыслей об опасностях, окружавших царевича, его отвлекло поднявшееся вокруг движение. Регент распустил собрание, и теперь присутствующие покидали шатер через полог позади трона. Евнух встал и тоже направился к выходу.

Военачальник Асмор шагнул ему навстречу, улыбнулся и отвесил вежливый поклон:

– Вельможа Наджа, регент Египта просит тебя остаться. И приглашает для разговора с глазу на глаз.

Асмор возглавлял теперь отряд телохранителей регента и имел ранг Лучшего из десяти тысяч. За короткое время он обрел огромное могущество и влияние. Причины или возможности отклонить предложение не было, и Таита кивнул:

– Я слуга фараона и его регента. Да живут они оба тысячу лет.

Асмор провел его к задней стене шатра и приподнял полог, приглашая пройти. Таита оказался среди пальмовой рощицы под открытым небом. Асмор указал ему дорогу через деревья к небольшому шатру поодаль от прочих. Вокруг нее кольцом стояли двенадцать стражей: она предназначалась для тайных разговоров, и сюда не допускали никого без разрешения регента. По приказу начальника стражи расступились, и тот препроводил Таиту под сень шатра.

Наджа поднял взгляд от бронзового сосуда, в котором омывал руки.

– Добро пожаловать, маг. – Он радушно улыбнулся и указал на гору подушек в середине устланного ковром пола.

Когда Таита уселся, Наджа кивнул Асмору, который занял пост у открытого полога, обнажив серповидный меч. В шатре их было только трое, и разговор не мог подслушать никто.

Регент снял с себя драгоценности и символы власти. Заняв место напротив Таиты, он держался дружески и любезно.

– Прошу, угощайся. – Наджа указал на поднос со сладостями и золотыми чашами с шербетом, стоявший между ними.

Первым порывом старика было отказаться, но он понимал, что отказ от гостеприимства регента выдаст его враждебность и побудит Наджу держаться настороже. До этих пор у вельможи не было никаких причин подозревать, что Таите известно о его намерениях в отношении нового фараона, а также о былых преступлениях и далеко идущих планах. Поэтому он с благодарностью склонил голову и выбрал дальний от себя кубок. Потом выждал, чтобы Наджа взял другой. Регент по

нял чашу и без колебаний сделал глоток.

Таита поднес ко рту свой кубок и пригубил. Подержал напиток на языке. Кое-кто хвастает, что у них есть яды, не имеющие вкуса и которые невозможно распознать, но Таита изучил все отравляющие вещества, и даже самый резкий фруктовый сок не помешал бы ему определить их присутствие. Напиток был безвреден, и маг с удовольствием проглотил его.

– Спасибо за доверие, – сказал Наджа серьезно, и Таита понял, что речь идет не только о согласии принять угощение.

– Я слуга царя, а значит, и его регента.

– Ты особа, имеющая для короны неизмеримую ценность, – возразил Наджа. – Ты преданно служил трем фараонам, и все они без колебаний принимали твои советы.

– Ты преувеличиваешь мою значимость, господин регент. Я старый и слабый человек.

Вельможа улыбнулся.

– Старый? О да, ты стар. Мне говорили, что тебе уже две с лишним сотни лет.

Таита склонил голову, не подтверждая и не отрицая это предположение.

– Но слабый – нет! – продолжил Наджа. – Ты стар и могуч, как гора. Всем известно, что мудрость твоя не имеет пределов. Тебе известны даже секреты вечной жизни.

То была откровенная и неприкрытая лесть, и Таита попытался найти в ней скрытый мотив. Наджа молчал, пристально наблюдая за ним. Что хочет он услышать? Евнух заглянул собеседнику в глаза и попытался настроить свой ум на волну его мыслей. Те были призрачными и уклончивыми, как тени летучих мышей в пещере в лучах закатного солнца.

Но одну из мыслей ему уловить удалось, и он вдруг понял, чего хочет от него Наджа. Знание дало ему силу, и путь открылся перед ним, как ворота павшего города.

– Многие тысячи лет каждый царь и каждый ученый пытался познать тайну вечной жизни, – тихо промолвил он.

– И один, возможно, преуспел. – Вельможа порывисто наклонился, опершись локтями на колени.

– Мой господин, твои вопросы слишком глубоки для такого старика, как я. Двести лет – это еще далеко не вечность. – Таита развел руками, но опустил взгляд, предоставляя Надже истолковать по своему усмотрению это уклончивое отрицание.

«Двойная корона Египта и вечная жизнь, – подумал он. – Желания регента просты и понятны».

Наджа выпрямился:

– Об этих серьезных предметах мы поговорим в другое время. – В его желтых глазах блеснул огонек торжества. – Сейчас же я хочу попросить тебя о чем-то другом. Если ты исполнишь мою просьбу, то докажешь тем самым, что мое высокое мнение о тебе целиком оправданно. И ты найдешь мою благодарность безграничной.

«Он хитер и изворотлив, как угорь, – подумал Таита. – А ведь некогда я считал его тупым воякой. Ему удалось спрятать светоч своего ума от всех нас». Вслух же он сказал:

– Я не откажу регенту фараона ни в чем, что в моих силах.

– Ты ведь знаток лабиринтов Амона-Ра, – заявил Наджа с определенностью, не допускающей возражений.

Еще раз Таите удалось заглянуть в темные глубины стремлений этого человека. Не только корона и вечная жизнь! Ему нужно еще и знать будущее, подивился маг, но только скромно кивнул.

– Всю свою жизнь я изучал мистерии, господин мой, и, быть может, достиг кое-чего на этом пути.

– Всю свою очень долгую жизнь, – подчеркнул Наджа. – И достиг ты весьма многого.

Таита молча склонил голову. «И с чего я решил, будто ему захочется убить меня? – думал он. – Да этот человек за меня собственную жизнь отдаст, потому как верит, будто у меня в руках ключ к его бессмертию».

– Таита, любимец царей и богов, я хочу, чтобы ты построил для меня лабиринты Амона-Ра.

– Мой господин, я никогда не строил лабиринты для того, кто не восседал на троне фараонов – или не был бы предназначен для этого в будущем.

– Очень может быть, что именно такой человек просит тебя сейчас об этом, – сказал вельможа Наджа многозначительно.

«Великий Гор предает его мне, – подумал Таита. – Теперь он в моих руках!»

– Я склоняюсь перед желанием регента фараона.

– Ты построишь лабиринты сегодня же? Мне в высшей степени не терпится узнать желания богов. – На красивом лице Наджи проступили возбуждение и алчность.

– В лабиринты так просто не войти, – уклонился маг. – Они чреваты серьезной опасностью не только для меня, но и для того, кто попросил божественного откровения. Чтобы подготовить путешествие в будущее, мне необходимо время.

– Сколько это займет? – Разочарование вельможи было очевидным.

Таита положил на лоб ладонь, изображая глубокую задумчивость. «Пусть пока понюхает наживку, – думал он. – Тем вернее заглотит крючок».

Наконец евнух поднял взгляд:

– Это случится в первый день праздника быка Аписа.

На следующее утро, когда фараон Сети вышел из большого шатра, никто не узнал бы в нем вонючего и пыльного оборванца, прибывшего накануне в оазис Босс.

С царственным гневом, повергшим в ужас свиту, пресек он попытки цирюльников подстричь его. Вместо этого темные кудри вымыли и расчесали, так что они блестели в ранних лучах зари. На волосах лежал урей, золотой венец с изображением Нехбет, богини в облике коршуна, и Наджи, кобры. На лбу эти фигуры пер

плетались, глаза их были сделаны из красного и синего стекла. На подбородке красовалась фальшивая борода – символ царского сана. Искусные мастера накрасили лицо фараона, подчеркнув его красоту, и собравшаяся перед шатром толпа в восхищении и благоговении опустилась на землю. На пальцы мальчику положили накладные ногти из чеканного золота, золотыми были и сандалии. На груди висело одно из величайших сокровищ египетской короны: медальон Тамоса со сделанным из драгоценных камней изображением Гора-Сокола. Нефер шествовал необычно чинным для юноши шагом, держа над сердцем скрещенные плеть и посох. Вид у него был очень торжественный, пока боковым зрением он не приметил в первых рядах Таиту; повернувшись к старику, мальчик закатил глаза и скорчил проказливую мину.

В шаге позади, окутанный облаком благовоний, ступал вельможа Наджа в красоте своих самоцветов и в величии власти. На бедре у него висел голубой меч, в правой руке была зажата соколиная печать.

Далее шли царевны, неся на головах золотые перья богини Исиды, а пальцы на их руках и ногах были унизаны золотыми кольцами. Девочек не отягощали, как вчера, длинные жесткие юбки; на них были платья от шеи до лодыжек, но из ткани такой тонкой и воздушной, что лучи утреннего солнца проходили сквозь них, как через полосу речного тумана. У Мерикары фигурка была худой, с мальчишеской грудью. Стан Хезерет уже приобрел чувственную полноту, груди ее распирали полупрозрачную ткань, а внизу живота угнездился темный треугольник созревшей женственности.

Фараон взошел на церемониальную повозку и занял место на высоком троне. Наджа расположился по левую руку от него, а царевны сели в ногах.

Впереди шествовали общества жрецов от каждого из пятидесяти фиванских храмов. Они играли на лирах, били в барабаны, потрясали систрами, дули в рога, распевали и читали молитвы, обращенные к богам.

Сразу за ними шли телохранители Асмора, а далее тянулся отряд колесниц Хилтона, все они были отполированы и украшены флажками и цветами. Лошадей начистили так, что их шкуры блестели, как драгоценный металл, в гривы им заплели ленты. Царскую повозку влекли безукоризненно белые быки, массивные хребты которых украсили букетами из лилий и водяных гиацинтов. Копыта и длинные рога животных были покрыты листовым золотом.

Правили упряжкой обнаженные рабы-нубийцы. С голов и туловищ негров были удалены все волоски до единого, что подчеркивало размер их гениталий. С головы до пят они были густо умащены, так что тела их блестели на солнце, черные, как глаз Сета, составляя резкий контраст с белизной бычьих шкур. Нубийцы подгоняли упряжку, и быки ступали, вздымая пыль. Замыкала процессию тысяча воинов стражи Фат, распевающих хвалебный гимн. Население Фив распахнуло навстречу процессии главные ворота. Люди стояли на стенах и на целую милю заполнили обочины дороги, размахивая пальмовыми ветвями, пучками соломы и цветами.

Стены, башни и здания Фив были построены из обожженного на солнце глинобитного кирпича – каменные глыбы шли исключительно на возведение гробниц и храмов. Дождя, способного разрушить такие постройки, в долине Нила почти не бывает. Теперь все они были заново побелены и украшены небесно-голубыми знаменами дома Тамоса. Миновав ворота, процессия вкупе с танцующими, поющими и плачущими от радости подданными заполонила узкие улочки настолько, что царский экипаж полз как черепаха. У каждого храма он останавливался, фараон величаво сходил на землю и приносил жертву богу, обитающему внутри.

День уже клонился к вечеру, когда процессия достигла пристани. Оттуда царской барке предстояло переправить фараона и его приближенных на западный берег, к дворцу Мемнона. Едва царская свита оказалась на борту, две сотни гребцов на тесно составленных скамьях налегли на весла. Повинуясь задаваемому барабаном ритму, весла поднимались и опускались, мокрые и сверкающие, как крылья гигантской цапли.

В последних лучах солнца барка, в окружении гребных и парусных судов и лодок, пересекла реку. Но даже когда она причалила к берегу, обязанности царя на этот день не были закончены. Другая повозка повезла мальчика через толпу к погребальному храму его отца, фараона Тамоса.

Уже стемнело, когда шествие втянулось на подъездную дорогу, освещаемую кострами по обе стороны. Народ весь день подкреплялся вином и пивом, выделенным царской казной, поэтому стоял оглушающий рев, когда фараон спешился у храма Тамоса и стал подниматься по лестнице. Ряды гранитных изваяний изображали его отца и покровителя оного, бога Гора, во всех ста его священных обличьях: мальчика Гарпократа с косичкой на боку и пальцем во рту, сосущего грудь Исиды или сидящего на бутоне лотоса; в образе человека с головой сокола или крылатого солнечного диска. Благодаря этим изображениям фигуры царя и бога сливались воедино.

Вельможа Наджа и жрецы ввели юного фараона через высокие ворота в Зал скорби – священное место, где на бальзамировочной плите из черного диорита возлежала мумия Тамоса. В отдельной усыпальнице в боковой стене, под охраной те

ной статуи Анубиса, бога кладбищ, стояли сосуды-канопы из покрытого перламутром алебастра, в которых хранились сердце, легкие и внутренности царя.

Во второй усыпальнице, в противоположной стене, стоял готовый принять царственное тело покрытый золотом саркофаг. Золотой портрет фараона на крышке гроба был так точен, что сердце у Нефера дрогнуло от боли, а на глаза навернулись слезы. Он загнал их обратно и последовал за жрецами к центру зала, где лежал труп отца.

Вельможа Наджа занял место напротив него, с дальней стороны диоритовой плиты, а верховный жрец расположился у головы покойного царя. Когда к церемонии отверзания уст все было готово, два жреца сняли укрывающий тело льняной покров, и Нефер, глянув на отца, невольно содрогнулся.

Все те недели, пока Нефер и Таита были в пустыне, бальзамировщики провели за работой. Сначала они завели через ноздри серебряную ложку на длинной ручке и, не повредив головы, вычерпали мягкое вещество мозга. Затем удалили быстро портящиеся глазные яблоки и заполнили глазницы и полость черепа натриевыми солями и ароматическими травами. После этого тело фараона погрузили в ванну из густого соляного раствора, оставив на поверхности голову, и вымачивали так целый месяц, ежедневно меняя жидкость. Содержащиеся в ткани жиры растворились, а кожа отслоилась. Не пострадали только кожа и волосы на голове.

Когда тело извлекли наконец из соленой ванны, его положили на диоритовую плиту и обтерли с применением масла и растительных настоек. Пустую полость живота заполнили льняными тампонами, вымоченными в смоле и воске. Рану в груди аккуратно зашили, а сверху прикрыли золотыми амулетами и драгоценными камнями. Извлекли бальзамировщики и обломок убившей фараона зазубренной стрелы. После обследования государственным советом стрелу уложили в золотую шкатулку. Ей полагалось покоиться в гробнице вместе с убитым в качестве могущественного оберега против любого зла, ожидающего царя на пути в подземный мир.

В оставшиеся сорок дней труп сушили под горячим ветром пустыни, врывающимся в зал через открытые двери.

Когда он высох, подобно полену, пришло время его запеленать. Льняные бинты накладывались в сложном порядке, под исполняемые хором жрецов гимны богам. Под каждый слой укладывались драгоценные талисманы и амулеты, после чего его покрывали смолой: при высыхании она придавала ткани крепость и блеск металла.

Непокрытой осталась только голова. За неделю до отверзания уст четверо самых искусных мастеров при помощи красок и воска восстановили черты лица правителя, придав им прижизненную красоту.

Изъятые глаза заместили искусственными – из горного хрусталя и обсидиана. Белки были полупрозрачными, радужная оболочка и зрачок имели точно такой цвет, как у фараона. Стеклянные очи буквально светились жизнью и умом, и Нефер благоговейно воззрился на них, ожидая, что вот-вот ресницы дрогнут и глаза отца расширятся, узрев сына. Губы были выровнены и подкрашены так, будто в любой миг могли улыбнуться, а кожа лица казалась бархатистой и теплой, как если бы под ней по-прежнему пульсировала кровь. Волосы были вымыты и уложены темными волнами, которые Нефер так хорошо помнил.

Вельможа Наджа, верховный жрец и хор начали петь молитву против повторной смерти, но Нефер не мог оторвать взгляд от отцовского лица.

Не зеркало он, но отражение.
Музыка он, а не лира.
Камень он, а не резец,
И он будет жить вечно!

Верховный жрец подошел к Неферу и вложил ему в руку золотую ложку. Мальчик знал ритуал, но не мог сдержать дрожи, когда приложил ложку к губам отца и произнес:

– Я отверзаю уста твои, чтобы ты снова обрел дар речи.

Затем он коснулся ложкой носа покойного:

– Я отверзаю ноздри твои, чтобы ты снова мог дышать.

Затем настал черед чудесных глаз.

– Я отверзаю очи твои, дабы ты снова мог узреть славу этого мира и славу мира грядущего.

Когда ритуал был исполнен, царь и приближенные выждали, пока бальзамировщики обернут голову и покроют пелену ароматическими смолами. Затем мастера возложили на укутанное лицо золотую маску, и оно снова засияло жизнью. Вопреки обычаю и устоям, для фараона Тамоса были сделаны только одна маска и только один саркофаг – его родитель был погребен, покрытый семью масками и в семи саркофагах, каждый новый больше и роскошнее предыдущего.

Весь остаток ночи Нефер провел рядом с золотым саркофагом; он молился и жег благовония, прося богов принять его отца к себе и дать ему место в своем кругу. На рассвете царевич вышел вместе со жрецами на террасу храма, где его ждал сокольничий отца. На его защищенной перчаткой руке сидел сокол.

– Нефертем! – прошептал Нефер имя птицы. – Цвет Лотоса.

Он принял от сокольничего величавого хищника и воздел повыше, чтобы все собравшиеся под террасой могли ясно его видеть. На правой лапе сокола, на золотой цепочке, висела золотая табличка с выгравированным на ней символом хозяина.

– Это богоптица фараона Тамоса-Мамоса. Это дух моего отца. – Мальчик помедлил, собираясь с силами, потому как готов был расплак

ться. – Я отпускаю богоптицу отца на свободу.

Царевич снял с головы Нефертема кожаный колпачок. Свирепые глаза заморгали на свету, хищник распушил перья. Нефер развязал узелок на лапе, и сокол расправил крылья.

– Лети, божественный дух! – крикнул Нефер. – Взлети высоко ради меня и моего родителя!

Он подбросил птицу, та подхватила ветер и взмыла ввысь. Два круга описал сокол у них над головами, а затем, издав пронзительный и наводящий жуть крик, устремился к противоположному берегу Нила.

– Богоптица летит на запад! – провозгласил верховный жрец.

Все стоявшие на ступенях храма знали: это в высшей степени неблагоприятное предзнаменование.

Нефер так устал душой и телом, что, наблюдая за полетом сокола, пошатнулся. Таита поддержал его, не дав упасть, и увел прочь.

В опочивальне Нефера во дворце Мемнона Таита приготовил снадобье и подал ученику, склонившись над постелью. Мальчик отпил большой глоток, потом отстранил кубок.

– Почему у моего отца всего один маленький гроб, тогда как дед, как ты рассказывал, был погребен в семи тяжелых золотых саркофагах и потребовалась упряжка из двадцати сильных волов, чтобы тащить повозку?

– Твой дед удостоился самых богатых похорон в истории нашей страны и унес с собой в подземный мир великое множество сокровищ, – согласился Таита. – Но эти семь гробов потребовали тридцать лакхов чистого золота и почти разорили народ.

Нефер задумчиво посмотрел в кубок, затем допил снадобье.

– Мой отец заслуживал пышных похорон, потому что был великим человеком.

– Твой дед очень много думал о своей загробной жизни, – терпеливо пояснил старик. – А твоего родителя больше заботили благополучие его людей и процветание Египта.

Нефер поразмыслил немного, потом вздохнул, откинулся на сделанный из овчины матрас и закрыл глаза. Потом открыл их снова.

– Я горжусь моим отцом, – просто сказал он.

Таита положил ему ладонь на лоб, благословляя, и прошептал:

– А я знаю, что в один прекрасный день у твоего отца появится повод гордиться тобой.

И без переданного царским соколом дурного предзнаменования Таита мог известить о наступлении самого сурового и судьбоносного периода во всей истории Египта. Оставив Нефера в опочивальне и направившись в пустыню, он видел, как звезды будто остановились на своем пути, и чувствовал, что древние боги покинули их, оставив наедине с судьбой в этот страшный час.

– Великий Гор, нам так нужна сейчас твоя мудрость, – взмолился старик. – Ты держишь Та-Мери, эту дорогую нам страну, в своих ладонях. Не дай ей выскользнуть меж твоих пальцев и расколоться, подобно куску хрусталя. Не поворачивайся к нам спиной теперь, когда мы погибаем. Помоги мне, могучий сокол. Наставь меня. Проясни для меня желания твои, дабы я мог следовать божественной воле.

Не переставая молиться, маг взобрался на холмы, обрамляющие край великой пустыни. Стук его длинного посоха о камни спугнул желтого шакала, и тот бросился удирать по залитому лунным светом склону. Убедившись, что за ним не следят, Таита повернул и, прибавив шагу, двинулся вдоль реки.

– Тебе прекрасно известно, что мы стоим на острие меча и колеблемся между войной и погибелью. Фараон Тамос сражен, и нет воина, способного повести нас за собой. На севере Апепи и его гиксосы окрепли настолько, что сделались почти непобедимыми. Они собирают силы против нас, и нам не выстоять. Двойную корону царств подточил червь предательства, ей не пережить новой тирании. Открой мои очи, могучий бог, и укажи путь, как одолеть нам орды наступающих с севера гиксосов и как противостоять смертельной отраве в нашей крови.

Весь остаток дня Таита шел по каменистым холмам и укромным местам, молясь и прося богов открыть верную дорогу. Поздно вечером он повернул назад к реке и достиг конечной цели своего обхода. Он мог бы попасть сюда без труда при помощи фелуки, но тогда слишком много глаз видело бы его уход, а ему требовалось побыть в пустыне одному.

В глубокой тьме, когда большинство людей уже спали, он пришел к стоящему на берегу реки храму Беса. В нише над воротами горел, скворча, факел. Он освещал стерегущее вход изваяние бога Беса. Бес был уродливый карлик, покровитель пьянства и веселья. Из его растянутых в усмешке губ свешивался язык. В неверном свете факела Таите показалось, что, когда он проходил мимо, бог одарил его пьяной ухмылкой.

Служитель храма встретил мага и проводил в каменную каморку в глубине святилища, где на столе стояли кувшин с козьим молоком, блюдо с хлебом из дурры и медом в сотах. Здесь знали, что чародей неравнодушен к меду, собранному пчелами с цветков мимозы.

– Три человека уже ожидают твоего прибытия, мой господин, – сказал молодой жрец.

– Сначала проводи ко мне Бастета, – распорядился Таита.

Бастет, главный писец при номархе Мемфиса, служил для Таиты одним из самых ценных осведомителей. Человек небогатый, Бастет был отягощен двумя хорошенькими, но дорого обходившимися женами и выводком ребятишек. Таита спас его детей, когда страну опустошила лихорадка «желтых цветов

. Хотя сам писец плохо разбирался в политике, но сидел близко к ее средоточию и не впустую использовал тонкий слух и поразительную память. Он многое поведал Таите о событиях в номе, произошедших со дня восхождения нового регента, и с искренней благодарностью принял плату.

– Твое благословение было бы достаточной наградой, могущественный маг.

– Детей благословением не покормишь, – ответил Таита, отпуская его.

Следующим был Об, верховный жрец храма великого Гора в Фивах. Своим назначением он был обязан Таите, похлопотавшему за него перед фараоном Тамосом. Большая часть столичной знати посещала храм Гора, чтобы принести жертвы и помолиться, и все исповедовались верховному жрецу. Третьим осведомителем Таиты был Нолрон, секретарь при совете северной армии. Его тоже оскопили, и общее увечье сблизило их с Таитой.

Со дней своей юности, едва начав управлять государственными делами из тени трона, Таита понял, какую важность для принятия решений имеют безупречно точные данные разведки. Весь остаток ночи и большую часть следующего дня маг слушал донесения своих агентов и расспрашивал их. Когда пришел срок возвращаться во дворец Мемнона, маг был прекрасно осведомлен обо всех значимых событиях, а также обо всех важных подводных течениях и политических завихрениях, образовавшихся за время, которое он провел в глуши Гебель-Нагары.

Вечером Таита направился во дворец – прямой дорогой вдоль берега реки. Возвращающиеся с полей крестьяне узнавали его, приветствовали жестом, обозначающим пожелание удачи и долголетия, и просили: «Помолись за нас Гору, маг», потому как знали его как адепта Гора. Многие подносили мелкие дары, а один пахарь предложил разделить с ним ужин из лепешек, хрустящей жареной саранчи и парного, только из-под вымени, козьего молока.

С наступлением ночи Таита поблагодарил гостеприимного пахаря, пожелал всего доброго и оставил сидеть у костра. Маг поспешил в ночь, опасаясь опоздать к церемонии царского пробуждения. Уже светало, когда он добрался до дворца и, наскоро помывшись и переодевшись, заторопился в царскую опочивальню. У дверей его остановили двое стражников, скрестив копья у него на пути.

Таита был ошеломлен. Прежде такого никогда не случалось. Он был наставником царевича, его тринадцать лет назад назначил на эту должность фараон Тамос. Евнух сердито поглядел на старшину. Тот потупил глаза, но запрета не отменил.

– Я не хочу обидеть тебя, великий маг. Просто на этот счет есть особые распоряжения начальника стражи, вельможи Асмора, а также управляющего дворцом. Ни одна особа, кроме одобренных регентом, не допускается к государю.

Старшина стоял на своем, поэтому Таита оставил его и устремился на террасу, где Наджа вкушал завтрак в окружении доверенных любимцев и прихлебателей.

– Господин Наджа, тебе ведь прекрасно известно, что отец фараона лично назначил меня его опекуном и наставником. Мне было дано право входить к мальчику в любое время дня и ночи.

– То было много лет назад, дорогой маг, – ласково ответил Наджа, приняв у стоящего позади стула слуги очищенную виноградину и отправляя ее в рот. – Тогда это было оправданно, но фараон Сети уже не ребенок. Ему больше не нужна нянька.

Оскорбление было брошено вскользь, но оттого ранило не менее сильно.

– Я его регент, – продолжил вельможа. – В будущем ему предстоит обращаться за советом и наставлением ко мне.

– Я признаю твое право и твой долг перед царем, но отстранять меня от Нефера – бессмысленно и жестоко, – возразил Таита.

Однако Наджа надменным жестом велел ему замолчать.

– Безопасность фараона превыше всего, – заявил он и поднялся из-за стола, давая понять, что прием окончен.

Телохранители сплотились вокруг него, заставив Таиту податься назад.

Чародей смотрел, как свита Наджи удаляется по крытому переходу к палате совета. Он не пошел следом, но свернул в сторону и сел на стенку одного из рыбных прудиков, обдумывая положение дел. Наджа сделал Нефера пленником в собственном дворце. Когда придет время, мальчик останется один в окружении врагов. Таита искал какие-то способы защитить его. Снова обдумывал он идею устроить мальчику побег из Египта. Он переведет Нефера через пустыню и поместит под защиту чужеземного монарха до тех пор, пока мальчик не вырастет и не возмужает настолько, чтобы потребовать трон, принадлежащий ему по праву рождения. Впрочем, маг не сомневался, что Наджа перекрыл не только двери в царскую опочивальню, но все подходящие для бегства пути из Фив и Египта.

Ответ не приходил, и после часа тяжких раздумий Таита встал. Стражи у дверей зала совета расступились перед ним, старик спустился по проходу и занял привычное место на первой скамье.

Нефер восседал на помосте рядом с регентом. На нем была облегченная корона Верхнего Египта, хеджер, а выглядел он бледным и осунувшимся. Таита забеспокоился, не подвергается ли мальчик уже сейчас действию медленного яда, но не обнаружил вокруг него смертной ауры. Он сосредоточился на том, чтобы передать воспитаннику заряд силы и бодрости, но

Нефер холодно посмотрел на него, осуждая за опоздание на ритуал царского пробуждения.

Таита сосредоточился на делах совета. Обсуждались последние известия с северной границы, где после осады, длившейся последние три года, царь Апепи вновь занял Абнуб. Этот несчастный город уже восьмой раз переходил из рук в руки за время, прошедшее с первого гиксосского вторжения в правление фараона Мамоса, отца Тамоса.

Не срази Тамоса гиксосская стрела, его смелый прорыв мог бы предотвратить эту потерю. Вместо того чтобы готовиться отражать нападение гиксосов на Фивы, войска Египта теснили бы сейчас врага в направлении вражеской столицы, Авариса.

Таита обнаружил, что совет совершенно не понимает опасности. Все искали, на кого свалить недавнее поражение, тогда как любому глупцу было ясно, что главной его причиной стала безвременная гибель фараона. Она лишила армию головы и сердца. Апепи же не замедлил воспользоваться смертью соперника.

Прислушиваясь к ожесточенным спорам, Таита все сильнее убеждался, что эта война является гнойным нарывом на теле Египта. Расстроенный, он встал и потихоньку вышел из зала совета. Там ему делать было нечего. Советники препирались из-за того, кого надлежит назначить главой северной армии на смену погибшему фараону.

– Теперь, когда царя нет, ни один из наших военачальников не сравнится с Апепи: ни Асмор, ни Терон, ни сам Наджа, – пробормотал Таита себе под нос, удаляясь прочь. – Шестьдесят лет войны обескровили нашу землю. Нам нужно время, чтобы восстановить силы, чтобы выдвинуть из наших рядов нового великого полководца.

Он подумал про Нефера, но знал, что пройдут еще годы, прежде чем парень возьмет на себя дело, которое судьба, как это вынес Таита из изучения лабиринтов Амона-Ра, предназначила для него. «Я должен выиграть для него время и оберегать до тех пор, пока он не будет готов», – решил маг.

Его путь лежал на женскую половину дворца. Будучи евнухом, он имел право проходить через ворота, закрытые для других мужчин. Минуло три дня с тех пор, как царевны узнали о скором своем бракосочетании, и Таита понимал, что ему давно следовало навестить их. Девочки наверняка смущены и расстроены и нуждаются в его утешении и совете.

Мерикара первая заметила его во внутреннем дворе. Она вскочила с места, где жрица Исиды наставляла ее, как обращаться с глиняной табличкой и кистью для письма, и устремилась к старику на своих длинных ногах, размахивая свисающей набок косичкой.

– Ах, Таита! Где же ты был? Я искала тебя все эти дни!

Посмотрев на нее, маг понял, что царевна плакала: глаза у нее были красные, а вокруг век образовались темные круги. Теперь девочка разрыдалась снова, худенькие плечи ее затряслись. Таита подхватил ее, прижал к себе, и она немного успокоилась.

– В чем дело, моя обезьянка? Что так огорчило тебя?

– Вельможа Наджа хочет отвести меня в потайное место и сотворить со мной жуткие вещи. Собирается засунуть в меня какую-то большую и острую штуку, от которой мне будет больно и кровь пойдет.

– Кто тебе такое сказал? – Таите с трудом удалось сдержать гнев.

– Магара и Саак. – Мерикара всхлипнула. – Ах, Таита! Ты ведь можешь помешать ему делать со мной эти ужасные вещи? Ну пожалуйста, прошу тебя!

Следовало догадаться, что это две рабыни-нубийки нагнали на девочку такой страх. Обычно они рассказывали про африканских чудищ и нетопырей, но теперь нашли чем еще помучить жертву. Таита угрюмо дал себе зарок наказать обеих ведьм и принялся развеивать страхи царевны. Для этого ему требовались весь присущий ему такт и чуткость, потому как Мерикара была сильно напугана.

Он увлек ее в беседку в тихом углу сада и сел, девочка же забралась ему на колени и прижалась щекой к груди.

Ее страхи были, разумеется, лишены оснований. Даже после свадьбы Наджа нарушил бы законы природные и человеческие, а также обычай, если бы возвел Мерикару на ложе прежде, чем та встретит первую красную луну, а до этого времени оставались еще годы. С трудом успокоив малышку, маг проводил ее в царские конюшни – полюбоваться родившимся только поутру жеребенком.

Когда царевна снова начала улыбаться и щебетать, Таита отвел ее назад в зенану и устроил ради ее развлечения несколько мелких чудес. Для начала взял кувшин с водой из Нила и превратил ее во вкуснейший шербет, просто опустив в нее палец. Когда они вместе покончили с угощением, он подбросил в воздух камешек, и тот обернулся живой птичкой, вспорхнувшей на верхнюю ветку смоковницы. Птаха залилась трелями, а девочка с радостным визгом пустилась в пляс.

Оставив Мерикару, Таита разыскал двух рабынь, Магару и Саак, и задал им такую головомойку, что те прижались друг к дружке и жалобно заскулили. Зная, что зачинщицей всех подобных проказ выступает Магара, чародей извлек у нее из уха живого скорпиона и поднес его к самому ее лицу, отчего нубийка так перепугалась, что моча струйками потекла у нее по ногам.

Покончив с этим делом, старик отправился искать Хезерет. Как он и ожидал, царевна сидела на берегу реки с лирой в руках. Погля

ев на него с печальной улыбкой, она продолжала перебирать струны. Таита сел рядом, на зеленом обрыве под стелющимися ветвями ивы. Мелодия, которую наигрывала девушка, была любимой песней ее бабушки. Таита сам научил ее ей, и теперь Хезерет запела:

Сердце раненой куропаткой бежит,
Когда лицо возлюбленного пред взором моим стоит,
А на щеках зари румянец сияет,
Когда, как солнце, улыбка его блистает.

Голос у нее был чистый и сильный, и старик ощутил, как глаза у него защипало от слез. Он как будто снова слышит пение Лостры. Старик присоединился к Хезерет. Вопреки преклонному возрасту, голос у него сохранил звучность и крепость. Гребцы проплывающей мимо лодки положили весла и, пока течение несло суденышко мимо места, где сидели двое, жадно внимали песне.

Допев, Хезерет отложила лиру и повернулась к магу:

– Милый Таита, я так рада, что ты пришел.

– Прости, что заставил тебя ждать, луна ночей моих.

Она улыбнулась, услышав это любимое с детской поры обращение, так как в ее душе всегда имелась возвышенная струнка.

– Какую услугу могу я оказать тебе? – спросил старик.

– Пойди к вельможе Надже и передай, что я приношу ему самые искренние свои сожаления, но не могу выйти за него замуж.

Это было так похоже на ее бабушку в таком же возрасте. Лостра тоже любила давать ему невыполнимые поручения, выказывая при этом полную уверенность, что в его силах их исполнить. Хезерет подняла на старика огромные зеленые очи:

– Видишь ли, я уже пообещала Мерену, что стану его женой.

Мерен был внуком Крата и близким приятелем царевича Нефера.

Таита замечал, что мальчик не сводит с Хезерет нежного взора, но не подозревал, что та разделяет его чувства. На миг ему стало любопытно, как далеко зашла между ними страсть, но он выбросил мысль из головы.

– Я уже много раз говорил тебе, Хезерет, что ты не такая, как другие девочки. Ты царевна. Твой брак не может быть забавой юности. Это событие, имеющее серьезные политические последствия.

– Ты не понимаешь, Таита, – возразил Хезерет мягко, но с той ноткой тихого упрямства, которой он так страшился. – Я люблю Мерена. Я полюбила его, еще когда была маленькой девочкой. И хочу выйти за него, а не за вельможу Наджу.

– Не в моих силах отменить решение регента, – попытался объяснить старик, но царевна только тряхнула головой и улыбнулась:

– Ты ведь такой мудрый, Таита. Ты что-нибудь придумаешь. Тебе всегда это удается.

Эти слова Хезерет едва не разорвали сердце мага.

– Вельможа Таита, я отказываюсь обсуждать вопросы твоего допуска к фараону или моего грядущего бракосочетания с царевнами. И в том и другом случае мое решение неизменно.

Подчеркивая, что тема закрыта, Наджа целиком погрузился в свиток на столике перед ним. Повисло молчание – за это время стая диких гусей, поднявшаяся из болота на восточном берегу, успела пересечь широкий Нил и, тяжело махая крыльями, пролетела над дворцовым садом, в котором сидели собеседники. Наконец Таита оторвал глаза от неба и встал. Когда он поклонился регенту и собрался уйти, Наджа посмотрел на него:

– Я тебя еще не отпускал.

– Мой господин, мне показалось, что я больше тебе не нужен.

– Напротив, очень даже нужен. – Наджа строго посмотрел на Таиту и жестом велел снова сесть. – Ты злоупотребляешь моим добрым расположением и милостью. Мне известно, что ты строил лабиринты для фараона Тамоса всякий раз, стоило ему попросить. Почему же ты не спешишь сделать это для меня? Как регент страны, я не потерплю дальнейшей отсрочки. Я прошу тебя не ради своей выгоды, но ради выживания всего нашего народа в этой войне на севере. Мне необходимы путеводные указания богов. И только ты способен помочь мне.

Наджа встал так резко, что опрокинул столик, разметав по керамическим плиткам папирусные свитки, кисти и баночки с чернилами.

– Я приказываю тебе властью соколиной печати! – вскричал он, не обращая внимания на устроенный беспорядок. И коснулся висящего на правой руке амулета. – Я велю тебе построить для меня лабиринты Амона-Ра.

Таита выразительно склонил голову, изъявляя покорность. Уже много недель он готовился к этому разговору и тянул сколько мог, защищая Нефера от посягательств регента. Наджа не причинит Неферу вреда, пока не получит на то позволение лабиринтов.

– Полнолуние – самое подходящее время для лабиринтов, – сказал старик. – Я уже сделал все приготовления.

Наджа опустился на стул:

– Ты будешь строить их здесь, в моей резиденции.

– Нет, господин регент, это не лучшая мысль. – Таита понимал, что, если он хочет взять верх над вельможей, нужно вывести его из равновесия. – Чем ближе мы будем находиться к богам, тем сильнее их влияние и тем точнее окажутся предсказания. Я договорился со жрецами Осириса в Бусирисе. Именно там в полночь полнолуния я построю лабиринты. Церемония будет проходить во внутреннем святилище храма. Там хранится колонна джед – спинной хребет бога, расчлененного его братом Сетом. Эта драгоценная реликвия увеличит силу наших изысканий.

Голос Таиты был п

лон мистической силы, внушавшей трепет.

– В святилище будем только ты и я. Никто другой из числа смертных не должен проникнуть в тайны, что боги откроют нам. Пусть воины Асмора перекроют все подходы к храму.

Бывший адептом Осириса Наджа сразу посерьезнел. Таита рассчитывал, что ритуал, проведенный в таком месте и в такое время, произведет на вельможу особенное впечатление.

– Хорошо, так и поступим, – согласился регент.

Путешествие в царской барке до Бусириса заняло два дня. Стража Асмора сопровождала ее на четырех военных судах. Высадились путники на желтом песке под стенами храма, жрецы встретили регента псалмами и подношениями из гуммиарабика и мирры: его пристрастие к благовониям успело стать известным по всей стране.

Гостям показали приготовленные для них покои. Пока Наджа мылся, умащался и угощался шербетом и фруктами, Таита посетил в обществе верховного жреца святилище и принес жертвы великому богу Осирису. Затем, вняв тонкому намеку Таиты, жрец ушел, предоставив гостю одному готовиться к событиям вечера. Надже никогда не доводилось присутствовать при построении лабиринтов – такая честь выпадала очень немногим. Таита намеревался устроить для него впечатляющее представление, но на самом деле не собирался сам проходить через изматывающий и опасный ритуал.

После захода солнца верховный жрец пригласил регента на торжественный обед. Вельможу угощали знаменитым вином с виноградников близ храма. Именно через Бусирис великий бог Осирис познакомил Египет с лозой. Когда регент и его свита сполна насладились ароматным напитком, жрецы представили серию театральных действ, воспроизводящих историю великого бога. В каждой из сценок Осирис представал в разном цвете: белым, как пелена мумии, черным, как властелин подземного царства, красным, как бог возмездия. Но всякий раз в руках он держал крюк и плеть, эти символы власти, а ноги его были связаны, как у трупа. В последнем акте лицо у него раскрасили зеленым, подчеркивая его роль покровителя растительности. Подобно дурре, обозначающей жизнь и стойкость, Осириса погребли в земле, этом прибежище смерти. Во мраке нижнего мира он дал росток, как и семена сорго, и снова возродился в победном цикле вечной жизни.

Пока шло представление, верховный жрец перечислял почетные имена бога: Око Ночи, Вечно Доброе Естество, Сын Геба и Веннефер, Совершенный в Величии.

Затем, окутанные дымом благовоний, под звуки гонга и барабана, жрецы принялись нараспев читать эпическую поэму о борьбе между добром и злом. В ней повествовалось, как Сет, завидуя добродетельному брату, запер его в сундуке и бросил в Нил, чтобы тот утонул. Когда мертвое тело прибило к берегу, Сет разрубил его на куски и спрятал части в разных местах. В Бусирисе он укрыл колонну джед, то есть позвоночник. Их сестра Исида стала разыскивать и нашла все куски тела, после чего соединила их. А затем совокупилась с Осирисом. Пока они сочетались, ее крылья снова вдохнули в убитого жизнь.

Задолго до полуночи регент Египта потребил целый кувшин густого и крепкого вина; возбужденный вином, он вошел в состояние повышенной восприимчивости, а устроенные жрецами представления подхлестнули его трепет перед богами. Когда серебряный луч луны проник через отверстие в крыше храма и медленно двинулся по каменным плитам нефа к запертым дверям святилища, верховный жрец подал знак своим приближенным. Все встали и вышли, оставив Таиту и Наджу наедине.

Когда пение удаляющихся жрецов стихло и наступила полная тишина, Таита взял регента за руку и повел по освещенному луной нефу к дверям святилища. Стоило им приблизиться, как массивные, обитые бронзой двери сами собой распахнулись. Наджу пронизал трепет, его рука задрожала в руке Таиты. Он повернул бы назад, но маг тянул дальше.

Святилище освещалось четырьмя жаровнями, по одной в каждом углу. В самой середине на каменных плитах пола стоял низкий стул. Таита подвел Наджу к нему и знаком велел сесть. Пока вельможа опускался на сиденье, двери захлопнулись, и Наджа с испугом посмотрел на них. Он собрался уже вскочить, но Таита помешал ему, положив на плечо руку.

– Что бы ты ни увидел и ни услышал, не шевелись. Не разговаривай. Если жизнь дорога тебе, ничего не предпринимай. Молчи.

Оставив его сидеть, маг величавой поступью направился к статуе бога. Он воздел руки, и откуда ни возьмись в них вдруг появился золотой кубок. Чародей высоко поднял его и обратился к Осирису с просьбой благословить содержимое сосуда. После чего поднес его Надже и велел пить. В густой, как мед, жидкости ощущался привкус дробленого миндаля, розовых лепестков и грибов. Таита хлопнул в ладоши, и чаша исчезла.

Таита простер пустые руки и сделал перед лицом Наджи таинственный знак – в мгновение ока в его составленных ковшиком ладонях появились лабиринты Амона-Ра. Наджа узнал эти кубики из слоновой кости – до него ранее доходили рассказы о ритуале. Маг предложил ему подержать их, а сам тем временем обратился к Амону-Ра, величайшему среди богов:

– Величие в огне и свете, яростный в боже

твенном величии, прииди и внемли нашей мольбе!

Наджа заерзал на стульчике, чувствуя, как лабиринты нагреваются в его руках, и с облегчением вернул их Таите. Он весь покрылся потом, глядя, как старик несет кубики через святилище и возлагает к подножию гигантской статуи Осириса. Маг опустился на колени и склонился над ними. Некоторое время раздавалось лишь потрескивание пламени, и лишь тени от неровного пламени жаровен плясали на каменных стенах.

Затем вдруг пронзительный, наводящий ужас вопль огласил святилище. Звучал он так, будто злодей-брат снова вырезал внутренности из чрева бога. Наджа тихо застонал и укрыл голову накидкой.

Снова воцарилась тишина, но тут пламя в жаровнях взметнулось до самого потолка, а к его желтому цвету примешались оттенки ядовито-зеленого, фиолетового, багрового и голубого. Густые клубы дыма повалили из очагов и заполнили помещение. Наджа закашлялся. Ему казалось, что он задыхается, лишается чувств. Собственное дыхание гулко отдавалось у него в голове.

Таита медленно повернулся к нему, и вельможа вздрогнул в испуге. Маг преобразился. Лицо его светилось зеленым светом, как у воскресшего бога. Зеленая пена исходила из разверстого рта и падала на грудь, глаза без зрачков испускали в отблесках пламени жаровен серебристые лучи. Не переставляя ног, чародей заскользил к месту, где сидел Наджа, а из покрытых пеной губ долетали звуки, которые могла производить орда демонов и джиннов: жуткий хор криков, стонов, шипение и хрипы, отрыжка и безумный хохот.

Вельможа попытался было встать, но звуки и дым затуманили его рассудок, и тьма окутала его. Ноги его обмякли, он соскользнул со стула и повалился на плиты пола в глубоком обмороке.

Когда регент Египта очнулся, солнце стояло высоко, играя на речных волнах. Он обнаружил, что лежит на шелковом матрасе на корме царской барки, под желтым навесом.

Обведя окружающее мутным взором, Наджа заметил паруса сопровождающих судов, белые, как крылья цапли на фоне роскошной зелени берегов. Яркий солнечный свет резал глаза, и вельможа снова закрыл их. Его мучила жажда, в горле саднило так, будто он проглотил пригоршню острых камешков, а в голове гудело, как если бы все демоны из вчерашнего видения оказались заперты внутри нее. Наджа застонал, содрогнулся, и его обильно стошнило в подставленное рабом ведро.

Подошел Таита, поднял ему голову и дал выпить какой-то чудесный настой, от которого боль в голове унялась, а скопившиеся в нижней части раздувшегося живота газы вырвались наружу бурной чередой зловонных ветров.

– Таита, расскажи мне все, – прошептал вельможа, немного придя в себя. – Я ничего не помню. Что открыли лабиринты?

Прежде чем ответить, маг отослал подальше гребцов и рабов. Затем опустился перед матрасом на колени.

– Я не помню ничего, после того как… – проговорил Наджа, положив дрожащую руку ему на плечо.

Ужас предыдущей ночи нахлынул снова, и регент вздрогнул и замолчал.

– Мы почти достигли Себеннита, ваше величество, – промолвил Таита. – И возвратимся в Фивы еще до наступления темноты.

– Что случилось, Таита? – Вельможа потряс старика за плечо. – Что открыли лабиринты?

– Великие чудеса, ваше величество. – Голос Таиты дрожал от волнения.

– Чудеса? – Наджа оживился и попытался сесть. – Почему ты называешь меня величеством? Я ведь не фараон.

– Это часть того, что открылось.

– Расскажи мне! Расскажи мне все!

– Разве ты не помнишь, как крыша храма раскрылась, подобно бутону лотоса, и с неба к нам спустился огромный мост?

Наджа покачал головой, потом неуверенно кивнул:

– Да, припоминаю. Этот мост представлял собой золотую лестницу?

– Ну вот, ты вспомнил, – похвалил его Таита.

– Мы поднялись по золотой лестнице… – Вельможа посмотрел на собеседника, ожидая подтверждения.

Чародей кивнул:

– Мы вознеслись наверх на спинах двух крылатых львов.

– Да-да, львов я помню, но после них все как будто в тени и расплывается.

– Эти мистерии отупляют мозг и затуманивают глаза тем, кто к ним непривычен. Даже я, адепт седьмой, высшей ступени, и то был изумлен тем, что мы пережили, – с сочувствием промолвил Таита. – Но не отчаивайся, боги велели мне передать тебе их волю.

– Говори, добрый маг, и не скупись на подробности.

– Сидя на спинах крылатых львов, мы летели высоко над темным океаном и через белые вершины гор, а все государства земли и неба расстилались под нами.

– Продолжай! – Наджа нетерпеливо кивнул.

– Наконец мы прибыли в цитадель, где обитают боги. Фундамент ее достигает глубин нижнего мира, а колонны подпирают небо и все звезды. Амон-Ра возвышался над нами в пугающем своем великолепии, а прочие боги восседали на тронах из серебра и золота, огня, хрусталя и сапфира.

Вельможа заморгал, стараясь сосредоточиться:

– Верно. Когда ты мне рассказал, я вспомнил. Троны из сапфиров и алмазов. – Отчаянное желание верить пылало в нем. Наджа решил рискнуть. – А потом бог заговорил? Он обратился ко мне, не так ли?

– Да. Голосом таким громким, как если бы обрушилась гора,

еликий Осирис произнес следующее: «Возлюбленный Наджа, ты всегда был верен в своей приверженности мне. Твоя преданность будет вознаграждена».

– Что это означает? Он пояснил свои слова, Таита?

– Да, ваше величество. – Таита торжественно кивнул.

– Опять ты назвал меня этим титулом. Отвечай – почему?

– Как прикажете, ваше величество. Передам все дословно. Великий Осирис восстал в ужасной славе своей, снял вас со спины крылатого льва и поместил рядом с собой на троне из огня и золота. Затем коснулся вашего рта и сердца и назвал своим божественным братом.

– Божественным братом? Что имел он в виду?

Таита сдержал приступ досады. Наджу всегда отличали острый ум и сообразительность. Обычно ему не требовалось разжевывать каждую деталь. На нем еще сказывалось действие дурманящих грибов, подсыпанных накануне ночью, и наркотический дым жаровен. Может пройти несколько дней, прежде чем вельможа обретет привычную ясность мысли. «Придется мне применить для письма толстую кисть», – решил про себя маг и продолжил:

– Меня его слова тоже озадачили. Значение их оставалось туманным, пока великий бог не заговорил снова: «Я приглашаю тебя в круг небожителей, божественный брат».

Лицо Наджи просветлело, приобретя гордое и победное выражение.

– Разве он не обожествил меня, Таита? Наверняка ведь здесь не может скрываться никакой иной смысл.

– Даже если здесь оставались какие-то сомнения, то они сразу рассеялись, потому что Осирис взял двойную корону Верхнего и Нижнего Египта, поместил ее на вашу голову и произнес: «Возрадуйся, божественный брат! Возрадуйся, будущий фараон».

Наджа молчал, но пожирал Таиту горящими глазами. После долгой паузы чародей продолжил:

– Видя вас с короной на челе, я не мог усомниться в вашей божественности. Я пал перед вами на колени и поклонился вам и другим богам.

Вельможа не пытался скрыть свои чувства. Он впал в экстаз и был беззащитен так же, как во время оргазма. Таита не упустил момент:

– Затем Осирис заговорил снова: «Во всех сих удивительных событиях проводником тебе послужит маг Таита, ибо он адепт всех мистерий и знаток лабиринтов. Следуй в точности его наставлениям, и награда, которую я тебе обещал, станет твоей».

Он наблюдал за реакцией Наджи. «Не слишком ли сильно я надавил?» – спрашивал себя чародей. Но регент явно принял этот совет без колебаний.

– Что еще, Таита? Что еще сказал мне великий бог?

– Тебе ничего, мой господин. Он обратился напрямую ко мне. Сказанное им достигло сокровенных глубин моей души, потому как бог возложил на меня тяжкую ответственность. Вот в точности его слова, огнем выжженные на моем сердце: «Таита, повелитель лабиринтов! Отныне ты не будешь знать иной любви или долга. Ты станешь слугой моего царственного и божественного брата Наджи. Единственной твоей заботой станет помочь ему исполнить веление судьбы. Ты не закончишь трудов, пока не увидишь, как двойная корона Верхнего и Нижнего Египта увенчает его голову».

– «Не будешь знать иной любви или долга…» – промолвил Наджа.

Он, похоже, оправился от большей части последствий своего испытания. Силы стремительно возвращались к нему, а в желтых глазах появился привычный хитрый блеск.

– Так ты принял поручение, возложенное на тебя великим Осирисом, маг? Отвечай честно и без утайки: мой ли ты человек отныне или не внял словам великого отца?

– Как мог я не внять всемогущему богу? – сказал Таита просто.

Старик склонился и коснулся лбом досок палубы. Взяв обеими руками необутую правую стопу Наджи, он поместил ее себе на голову.

– Я принимаю поручение, возложенное на меня богами. Я ваш человек, ваше священное величество. Сердцем, умом и душой я принадлежу вам.

– А как же прочие обязательства? Что будет с клятвой верности, данной фараону Неферу-Сети при его рождении и совсем недавно, при его коронации?

– Ваше величество, великий бог Осирис освободил меня от всех данных прежде клятв. Ни одна из них не имеет для меня значения в сравнении с той, которую я дал вам.

Наджа поднял его и посмотрел прямо в глаза, ища в них признаки предательства или обмана. Таита спокойно встретил его взгляд. Он ощущал, как сомнения, надежды и подозрения роятся в голове регента, словно крысы в корзине, предназначенные на корм царским соколам. «Желание – отец поступка, – подумал евнух. – Он поверит, ибо отчаянно хочет, чтобы это было так».

Маг видел, как сомнение исчезло из желтых глаз, и вельможа обнял его.

– Я верю тебе, – сказал Наджа. – Когда я надену двойную корону, ты получишь награду превыше той, которой мог ожидать или представить.

В последующие дни Наджа не отпускал Таиту от себя, и старик воспользовался приобретенным весом, чтобы переменить некоторые из невысказанных намерений регента. По настоянию Наджи Таита снова обратился к гаданию по животным. Он зарезал овцу и изучил ее внутренности, выпустил на волю царского сокола и проследил за направлением его полета. Сделанные им выводы гласили, что боги не благоволят бракосочетанию Наджи с царевнами по меньшей мере до

ледующего подъема вод в Ниле, в противном случае половодья совершенно точно не будет. А это означало настоящую катастрофу, даже Наджа не посмел идти на такой риск. Жизнь всего Египта зависела от разлива великой реки. При помощи этого пророчества маг отсрочил опасность для Нефера и избавил обеих царевен от нежеланного и опасного брака.

Вельможа возражал и сердился, но после жуткой ночи в Бусирисе не посмел пренебречь предсказаниями Таиты. Еще более послушным сделали его дурные вести о ходе войны на севере. По приказу Наджи и вопреки совету Таиты египтяне предприняли отчаянную попытку отбить Абнуб. И потерпели неудачу, потеряв в кровопролитном сражении под стенами города три сотни колесниц и почти полк пехотинцев. Теперь Апепи готовился нанести сокрушительный удар по ослабленным и павшим духом египетским войскам и взять Фивы. Час для свадьбы был не самый удачный, это признавал даже регент, и жизнь Нефера еще на какое-то время оказалась в безопасности.

Непрерывный поток беженцев уже потянулся из Фив по дороге и по реке в южном направлении. Количество прибывающих с востока торговых караванов пугающе сократилось – купцы выжидали, чем закончится неизбежное нападение гиксосов. Обнаружилась нехватка всех товаров, а цены взлетели.

– Единственный способ избежать полного поражения – это заключить с Апепи перемирие, – посоветовал Таита регенту.

И уже хотел добавить, что перемирие ни в коем случае не равно подчинению, просто египтянам необходима передышка, чтобы собраться с силами, но Наджа не дал ему продолжить.

– Я придерживаюсь такого же мнения, маг, – охотно согласился вельможа. – Я часто пытался убедить моего дорогого друга, фараона Тамоса, в разумности этого шага. Но он не желал слушать.

– Нам нужно выиграть время, – открыл было рот Таита, но Наджа сделал ему знак молчать.

– Разумеется, ты прав.

Регент обрадовался, обретя неожиданного союзника. Он безуспешно пытался убедить отдельных членов совета согласиться на мир с гиксосами, но его никто не поддержал, даже Синка. Даже преданный Асмор не побоялся вызвать гнев правителя, заявив, что скорее упадет на собственный меч, чем сдастся Апепи. Весьма неприятно было обнаружить честь, давшую ростки на столь не подходящей для нее почве, и узнать, что власть регента над советом имеет свои пределы.

Мир был краеугольным камнем политики Наджи, плодом которой должны были стать объединение двух царств во главе с одним фараоном. Лишь фараон, соединивший в себе кровь египтян и гиксосов, способен был достичь этой цели, и регент ни капли не сомневался, что именно это боги обещали ему во время странствия по лабиринтам.

– Мне следовало понимать, Таита, что ты единственный, кто не позволит предрассудкам затуманить себе взор, – продолжил вельможа. – От остальных только и слышишь: «Мы не сдадимся!» и «Лучше смерть, чем позор». – Он тряхнул головой. – А мы с тобой видим, что если нельзя достичь чего-то силой оружия, то не мешает применить более тонкие средства. Прожив в долине Нила шестьдесят лет, гиксосы теперь скорее египтяне, чем азиаты. Их соблазнили наши боги, наша философия и наши женщины. Наша кровь смягчила и разбавила дикую смесь, текущую в их жилах, а наши изысканные манеры облагородили их грубые нравы.

Столь пылкая реакция регента на его робкое предложение ошеломила Таиту. В ней явно крылось что-то более важное, чем он предполагал.

– Воистину мудрая речь, – сказал маг в намерении выиграть время и выяснить истинные побуждения Наджи. – Но можем ли мы надеяться на перемирие, господин регент?

Наджа охотно пустился в пояснения:

– Я знаю, что среди гиксосов многие разделяют эти взгляды. Не составит труда привлечь их на нашу сторону. А затем мы принесем мир и единство в два царства.

Завеса начала спадать. Таите припомнился вдруг слух, который доходил до него однажды, но тогда он отверг его как вздорный.

– Кто же эти наши сторонники среди гиксосов? – спросил старик. – Занимают ли они высокие посты? Близки к Апепи?

– Это воистину знатные люди. Один заседает в военном совете Апепи. – Наджу явно подмывало пуститься в откровения, но усилием воли он сдержался.

Но Таите хватило и этого. Туманный слух о гиксосском родстве Наджи имел, как выясняется, истинную подоплеку, а раз так, то все в точности вставало на свои места. В очередной раз маг подивился смелости и размаху притязаний Наджи.

– Возможно ли встретиться с этими знатными персонами и поговорить с ними? – осторожно осведомился Таита.

– Да, – подтвердил вельможа. – Через несколько дней мы с ними увидимся.

Из этого простого замечания Таита сделал очень серьезные выводы. У регента Египта есть тайные союзники в рядах исконного врага. Интересно, что еще он скрывает? До каких еще пределов дотянулись его жадные руки? По спине у Таиты пробежал холодок, а серебристые волосы на затылке встали дыбом.

Вот он, возлюбленный друг, бывший рядом с фараоном, когда того убили. Вот единственный свидетель его гибели. Этот человек, движимый безграничным честолюбием и не останавливающийся ни пер

д чем ради достижения цели, признается, что имеет близких знакомых среди гиксосской знати. А именно гиксосская стрела сразила царя. Насколько глубоко уходят корни заговора?

Не дав своим мыслям отразиться на лице, маг задумчиво кивнул.

– Я уверен, что мы сможем достичь соглашения с гиксосами, – продолжил Наджа, – и предвижу создание совместного регентства в лице Апепи и моем во главе объединенного государственного совета. Нам потребуется твое влияние, чтобы убедить наших советников утвердить договор. Не исключено, что тебе еще раз придется обратиться к лабиринтам и придать огласке волю богов.

Наджа намекал, что Таите придется прибегнуть к ложному откровению. Не подозревает ли он, что именно это и случилось в Бусирисе? Таита сомневался, но искру следовало погасить в зародыше. Лицо его сделалось суровым.

– Во всем, что касается лабиринтов, то использование всуе слова или имени бога Амона-Ра или ложное истолкование его воли повлечет за собой ужасное возмездие.

Регент тут же пошел на попятный:

– Я вовсе не имел в виду подобного святотатства. Но ведь боги посредством лабиринтов уже одобрили мои действия.

– Для начала нам следует понять, осуществим ли этот договор, – буркнул Таита. – Апепи может счесть свое военное преимущество бесспорным и откажется принять нас. Отвергнув все наши мирные предложения, царь может предпочесть вести войну до победного конца.

– Не думаю, что такое случится. Я сообщу тебе имена наших союзников на той стороне. Общаться с ними следует втайне, Таита. Тебя хорошо знают и уважают даже среди гиксосов, а я дам тебе талисман в знак того, что ты прибыл от меня. Для подобного поручения лучшего посла, чем ты, не придумаешь. К тебе прислушаются.

Некоторое время Таита посидел в задумчивости. Он пытался понять, можно ли извлечь из ситуации какие-то дополнительные выгоды для Нефера и царевен, но пока не видел их. При любом раскладе Неферу по-прежнему грозит смертельная опасность.

Насколько Таита видел, существовал только один надежный способ обеспечить безопасность Нефера – это удалить его из Египта на то время, пока у власти остается Наджа. Есть ли сейчас такая возможность? Регент выдал ему охранную грамоту на проезд до границы. Не получится ли взять с собой мальчика? Поразмыслив, маг пришел к выводу, что нет. Наджа не отменил строжайшего запрета Таите видеться с юным фараоном. Ему никогда не позволяли остаться с ним наедине. Даже не разрешали занимать место поблизости от него во время заседаний совета. Единственный за три недели раз, когда чародей оказался рядом с воспитанником, – это когда у того сильно заболело горло. Таиту проводили в царскую опочивальню, чтобы лечить мальчика, но Наджа и Асмор присутствовали тут же, ловили каждое движение, каждое слово. По причине ангины говорить Нефер мог только шепотом, но почти не отрывал глаз от лица Таиты, а когда тому пришло время уходить, схватил его за руку. С тех пор минуло почти десять дней.

Таита узнал, что Наджа выбрал вместо него других учителей, а Асмор подобрал из Синей стражи наставников, чтобы обучать Нефера ездить верхом, управлять колесницей, биться на мечах и стрелять из лука. Никому из старых друзей не позволяли навещать его. Даже ближайшему его приятелю, Мерену, велели убраться из покоев фараона.

Чародей подумал, что, если попытка вывезти Нефера провалится, он не только подорвет доверие Наджи к себе, но и подвергнет мальчика страшной опасности. Нет, лучше использовать вылазку на гиксосскую территорию для того, чтобы усилить свои меры по защите юного царя.

– Мой долг, возложенный на меня богами, – помогать вам всеми доступными способами, – сказал Таита. – Я возьмусь за это поручение. Как мне проще всего перебраться через порядки гиксосов? Вы сказали, что я хорошо известен среди них и меня узнают.

Наджа ожидал этого вопроса.

– Тебе следует воспользоваться старой колесничной дорогой через дюны и по сухому руслу под Гебель-Вадуном. Мои друзья с той стороны наблюдают за ней.

Таита кивнул:

– Это та самая дорога, на которой встретил свою смерть фараон Тамос. Дальше Галлалы я никогда не путешествовал. Оттуда и далее мне потребуется проводник.

– Сопровождать тебя я пошлю своего собственного копейщика и отряд Синих, – пообещал регент. – Но путь долгий и трудный, тебе следует отправляться немедленно. На счету каждый день, каждый час.

Таита правил колесницей всю дорогу от разрушенного города Галлалы, сделав всего четыре остановки. Отряд преодолел это расстояние за время на полдня меньшее, чем ушло у Наджи и Тамоса, и при этом не так утомил лошадей.

Воины с девяти сопровождающих его колесниц благоговели перед славой мага. Они знали его как родоначальника колесничих, поскольку Таита первым из египтян построил колесницу и запряг в нее коней. Его знаменитая скачка от Фив до Элефантины с вестью о победе фараона Тамоса над гиксосами вошла в легенду. Теперь, следуя за его повозкой через дюны, воины поняли, что легенда возникла не на пустом месте. Выносливость старика удивляла, он ни на миг не ра

слаблялся. Держащие вожжи нежные, но сильные руки не знали усталости, и час за часом евнух выжимал из лошадей все, на что они способны. Все воины были впечатлены его искусством, и более всех тот, кто ехал с ним в одной повозке.

Гил служил у Наджи копьеносцем. Это был грубоватый, дочерна загорелый парень, худощавый, что ценно для колесничего, но при этом жилистый и жизнерадостный. И наверняка хороший боец – плохого не отобрали бы для колесницы полководца.

Учитывая, что дни стояли самые жаркие, а луна светила ярко, ехали по прохладе ночи. На заре остановились на отдых. Напоив коней, Гил подошел к Таите; маг сидел на валуне, с которого открывался вид на русло Гебель-Вадун. Копьеносец подал старику глиняный кувшин с водой. Таита припал к носику и сделал большой глоток горьковатой воды, которую они везли с собой из Галлалы, не выказав никакого пренебрежения. Он пил в первый раз за все время с их последнего привала в полночь.

«Старый заклинатель демонов крепок, как бедуин-конокрад», – подумал Гил с восхищением и присел на уважительном расстоянии, ожидая, не будет ли распоряжений.

– Далеко ли то место, где пал фараон? – спросил наконец маг.

Прикрыв ладонью глаза от восходящего солнца, Гил указал вдоль по руслу туда, где оно сливалось с равниной:

– Вот там, господин. Рядом с той далекой линией холмов.

В первый раз Таита задавал Гилу вопросы на заседании совета, когда разбирали дело о смерти фараона. Совет допросил всех, кто хоть что-то знал о происшедшем. Таите припомнилось, что свидетельство Гила было взвешенным и достоверным. Он не смутился перед высокопоставленными членами совета и излагал все как честный простой воин, каковым и являлся. Когда ему показали гиксосскую стрелу, Гил сразу опознал в ней ту, которой был сражен фараон Тамос. Древко ее было сломано – это сделал вельможа Наджа, чтобы облегчить боль от раны.

Теперь у них имелась возможность поговорить с глазу на глаз. За время после выезда из Фив они перекинулись парой слов, но до этого у них не было случая обстоятельно поговорить.

– Кто еще был с тобой в тот день? – спросил Таита.

– Только Сам, но, когда на нас напали, он находился при колесницах.

– Покажи точное место и проведи меня по полю боя, – велел старик.

Копейщик вздрогнул:

– Битвы не было, всего лишь стычка. Смотреть там особенно не на что, просто пустое место. Но если великий маг желает, то так тому и быть.

Колесницы снова двинулись в путь и стали вереницей по одной спускаться по крутому склону русла. Дождя тут не было уже лет сто, и даже ветер пустыни не стер следы, оставленные колесницами фараона: они врезались в песок, и их не составляло труда прочитать. Достигнув русла, Таита продолжал направлять колесницу по глубоким колеям.

Опасаясь засады гиксосов, египтяне внимательно наблюдали за обоими берегами. Но, хотя скалы и дрожали в жарком мареве, никаких признаков врага не наблюдалось.

– Вот дозорная башня. – Гил указал вперед.

Таита увидел неровный очерк, пьяно накренившийся на фоне незапятнанного голубого неба.

Отряд обогнул еще один поворот русла, и даже с расстояния двухсот шагов маг разглядел участок, исчерченный пересекающимися колеями: здесь колесницы фараона кружили и останавливались, а многие воины то сходили на сухой песок, то поднимались снова на повозки. Таита дал своему малому отряду знак сбавить ход и двигаться дальше шагом.

– Вот здесь фараон спешился и вместе с вельможей Наджей отправился разведывать лагерь Апепи. – Гил указал за передок.

Таита остановил колесницу и подал остальным знак сделать то же самое.

– Ждите меня здесь, – приказал он десятнику на следующей повозке. Потом повернулся к Гилу: – Идем со мной. Покажи мне место схватки.

Копейщик повел его по едва заметной тропе. Поначалу он шел медленно, щадя старика, но вскоре понял, что Таита как ходок ни в чем ему не уступает, и прибавил шаг. По мере продвижения вперед уклон становился заметнее, а поверхность делалась более неровной. Когда они добрались до нагромождения валунов в середине подъема, почти перегораживающего путь, даже Гил запыхался.

– Я поднялся до этого места, – объявил он.

– А где погиб фараон? – Таита обвел взором крутой, но открытый склон. – Где прятались воины гиксосов? Откуда была выпущена роковая стрела?

– Не могу сказать, господин. – Гил покачал головой. – Мне и прочим приказано было ждать здесь, а вельможа тем временем пошел дальше, за ту груду камней.

– А фараон? Отправился вперед вместе с Наджей?

– Нет, не сразу. Царь поначалу был с нами. Затем вельможа Наджа услышал какой-то звук, выдвинулся на разведку и пропал из виду.

– Не понимаю. В каком же месте на вас напали?

– Мы ждали тут. Я заметил, что фараон начал терять терпение. Спустя какое-то время вельможа Наджа свистнул из-за камней. Царь подпрыгнул. «Следуйте за мной», – говорит. И пошел вверх по тропе.

– Ты держался близко за ним?

– Я шел замыкающим.

– Ты видел, что произошло дальше?

– Фараон скрылся за валунами. Потом послышались крики и шум борьбы

Я слышал крики гиксосов, удары копий и стрел о камни. Я побежал, но дорогу запрудили наши воины, спешившие обогнуть камни и вступить в бой.

Гил показал место, где тропа сужалась, проходя мимо самого высокого валуна.

– Досюда я добрался, – продолжил он. – Тут вельможа Наджа закричал, что фараона сразили. Люди мельтешили вокруг, потом вдруг к месту, на котором я стоял, вынесли царя. Мне показалось, что он уже тогда был мертв.

– Насколько близко находились гиксосы? Сколько их было? Пешие или конные? Узнал ли ты, к какому их полку они принадлежали? – сыпал вопросами Таита.

У всех подразделений гиксосов имелись отличительные значки, которые египтяне прекрасно знали.

– Они были очень близко, и их было множество, – сообщил копейщик. – Целый отряд.

– Какого полка? – настаивал маг. – Ты разглядел их плюмажи?

Впервые на лице Гила отразились неуверенность и нечто вроде смущения.

– Господин, самих врагов я не видел. Они ведь были там, за камнями.

– Тогда откуда тебе известны их число и сила? – Таита нахмурился.

– Вельможа Наджа прокричал, что… – не договорив, Гил потупил глаза.

– Кто-то еще, кроме Наджи, видел противника?

– Не знаю, достопочтенный маг. Вельможа велел нам возвращаться к колесницам. Мы видели, что царь тяжело ранен, а то и уже мертв. Мы пали духом.

– Но уже после вы с товарищами наверняка обсуждали случившееся. Кто-то рассказывал, что столкнулся с врагом? Что достал какого-нибудь гиксоса стрелой или копьем?

– Не припомню. – Гил с сомнением покачал головой. – Нет, вроде бы никто.

– А кроме царя, был кто-нибудь еще ранен?

– Нет.

– Почему ты не рассказал этого на совете? – Таита рассердился. – Почему не сообщил, что на самом деле вы не видели врага?

– Вельможа Наджа приказал нам отвечать на вопросы просто, не занимать совет пустой болтовней и не живописать наши подвиги в этой схватке. – Копейщик смущенно поник. – Думаю, никто из нас не горел желанием признаваться, что мы отступили без боя.

– Тебе нечего стыдиться, Гил. Ты просто выполнял приказы. – Таита смягчился. – А теперь залезай на эти валуны и смотри в оба: мы сильно углубились на территорию гиксосов. Я скоро вернусь.

Таита неспешно пошел вперед и обогнул камень, загораживающий тропу. Потом остановился и осмотрел местность перед собой. Отсюда он мог видеть только верхушку разрушенной дозорной башни. Тропа зигзагами взбиралась по склону и исчезала за гребнем, который был довольно открытым, не слишком подходящим для засады: тут имелись лишь несколько скоплений камней и опаленных солнцем колючих деревьев. Тут ему припомнилось, что стычка происходила ночью. Но что-то не давало ему покоя. Таита улавливал присутствие зла, как будто за ним наблюдала некая могущественная недобрая сила.

Когда он, неподвижно застыв в свете солнца, закрыл глаза, это ощущение усилилось. Маг отпер двери ума и души, превратившись в сухую губку, впитывающую любое влияние, разлитое в окружающем воздухе. Ощущение стало еще острее: здесь было что-то ужасное, но сердцевина его находилась несколько далее, впереди. Таита поднял веки и побрел в ту сторону. Ничего такого не было видно, только опаленные солнцем камни и колючие деревья, но теперь он уже улавливал запах зла – слабый, но различимый смрад, похожий на зловонное дыхание питающегося падалью зверя.

Он остановился и принюхался, как охотничий пес. Воздух был сухим и насыщенным пылью, но чистым. Это убедило его, что этот едва заметный смрад имеет нематериальное происхождение. Ему удалось уловить эхо зла, проникшего в наш мир, но при попытке определить точное место оно ускользало. Чародей сделал шаг, другой и снова ощутил мерзкое зловоние. Еще шаг, и оно дополнилось чувством печали, как если бы он утратил что-то бесценное, что ничем нельзя заменить.

Таите пришлось заставить сделать себя следующий шаг по каменистой тропе, и в ту же секунду что-то ударило его с такой силой, что перехватило дыхание. Он вскричал от боли и упал на колени, хватаясь за грудь. Это была ужасная боль, боль смертная, и старик боролся с ней, как со змеем, кольцами сдавившим его тело. Ему удалось отползти на тропу, и боль сразу же исчезла.

Гил услышал крик и бросился на помощь. Подхватив Таиту, он поднял его на ноги.

– Что случилось? Что с тобой, господин?

– Прочь! – Старик отстранил его. – Оставь меня! Тебе здесь находиться опасно. Здесь кроется нечто, порожденное не людьми, но богами и демонами. Уходи! Жди меня у подножия холма.

Копейщик замялся, но потом поймал взгляд сверкающих глаз и попятился, как от призрака.

– Уходи! – повторил маг голосом, который Гилу очень не хотелось бы услышать во второй раз, и воин побежал.

Не скоро Таита сумел снова подчинить себе тело и дух, готовясь к схватке с противостоящей ему силой. Достав из кошеля на поясе амулет Лостры, он сжал его в правой руке и шагнул вперед.

Едва он ступил на то же самое место, что и прежде, боль ударила снова, даже с еще большей силой, подобно попавшей в грудь стреле с кремневым наконечником. Едва не закричав, маг

тскочил, и боль тут же прошла, как и в первый раз.

Отдуваясь, старик смотрел на каменистую почву под ногами. Поначалу она показалась нетронутой и ничем не отличалась от других участков пройденной им дороги. Потом на землю упала легкая неземная тень. На его глазах она изменилась, превратившись в блестящую алую лужицу. Таита медленно опустился на колени.

– Это кровь царя и бога, – прошептал он. – Здесь, на этом самом месте, умер фараон Тамос.

Совладав с собой, старик тихим, но твердым голосом произнес обращенное к Гору заклинание, такое могущественное, что только адепт седьмой ступени отважился бы его озвучить. Повторив его в седьмой раз, Таита услышал шорох невидимых крыльев, потревоживших воздух пустыни.

– Бог здесь, – прошептал он и начал молиться.

Он молился за фараона и друга, прося Гора избавить его от мучений и прекратить пытку.

– Позволь ему покинуть это ужасное место, – упрашивал маг бога. – Для его души мучение оказаться запертым здесь как в ловушке.

Молясь, он делал знаки, отгоняющие зло. Прямо у него на глазах лужа крови начала сжиматься, как если бы сухая земля впитывала в себя влагу. Когда исчезла последняя капля, Таита услышал негромкий, неясный звук, похожий на плач сонного ребенка, и жуткий груз утраты и печали, пригибавший его к земле, упал с плеч. Его охватило упоительное чувство избавления. Он шагнул туда, где недавно была лужа крови. И даже когда его обутая в сандалию нога встала именно на то самое место, боль не пришла, приятное ощущение внутри осталось незамутненным.

– Покойся с миром, друг мой и царь, да живешь ты вечно, – произнес он вслух и сделал жест долгой жизни и счастья.

Таита повернулся и собирался было уже спуститься вниз по холму к колесницам, как вдруг остановился, вскинул голову и снова втянул воздух. В нем еще ощущался след запаха зла, хотя и почти неуловимый. Евнух устало побрел вверх по склону, миновав место, где погиб фараон. С каждым шагом смрад становился гуще, пока наконец не встал у Таиты комом в горле. Ему снова стало ясно, что это послание из мира духов. Он пошел дальше, но, отмерив двадцать шагов, понял, что запах слабеет. Тогда маг остановился и пошел обратно. Смрад сразу стал усиливаться. Он ходил туда-сюда до тех пор, пока не обнаружил, где пахло сильнее всего. Тогда маг сошел с тропы: вонь усилилась и стала почти нестерпимой.

Таита стоял под искривленными ветвями колючего дерева близ тропы. Подняв глаза, он заметил, что сучья имеют странную форму, как будто кто-то намеренно придал им сходство с крестом, хорошо заметным на фоне голубого неба. Маг опустил взгляд и обратил внимание на булыжник, размером и формой похожий на конскую голову. Его недавно передвинули, а затем вернули в прежнее положение. Таита приподнял его из ямки и увидел, что камень скрывал нишу между корнями дерева. Он отвалил его в сторону и заглянул внутрь. Там что-то лежало. Старик осторожно сунул руку – в такого рода укрытии легко могла прятаться змея или скорпион – и извлек некий предмет искусной работы. Некоторое время Таита смотрел на него и наконец понял, что это колчан. Сомнений, чей он, не было, потому как гиксосский геральдический стиль угадывался сразу, да и на кожаном чехле красовалось изображение Сутеха, крокодильего бога, которому поклонялись воины этого кочевого племени.

Таита снял крышку и обнаружил пять боевых стрел с зеленым и красным оперением. Он вытащил одну, и сердце его лихорадочно забилось. Ошибки быть не могло. Совсем недавно ему довелось осматривать сломанную, испачканную кровью стрелу, которую Наджа предъявил совету. Эта была точь-в-точь такой, как та, что убила фараона.

Маг повернул ее к свету и пристально рассмотрел клеймо на окрашенном древке. На нем была изображена голова леопарда, держащего в зубах начертанную иератическим письмом букву «Т». Тот самый знак, какой он видел на роковой стреле. Они были похожи как две капли воды. Таита вертел древко в руках, как будто рассчитывал выжать еще какие-то крохи сведений. Потом поднес к носу и понюхал. Чувствовались только запах дерева, краски и перьев. Мерзкий смрад, приведший его к нише, исчез.

Зачем убийце фараона понадобилось прятать колчан? Поле боя осталось за гиксосами, у них было сколько угодно времени, чтобы собрать свое оружие. А такую вещь, очень красивую и дорогую, ни один воин не бросит по доброй воле.

Еще добрый час обыскивал Таита склон, но не нашел больше ничего примечательного. Сверхъестественный смрад, запах разложения и зла, больше не ощущался. Спрятав колчан под передник, маг спустился туда, где в песке сухого русла его дожидались колесницы.

В этом укромном месте они простояли до наступления темноты. Затем, густо смазав бараньим жиром оси, чтобы не скрипели, и надев на лошадиные копыта кожаные башмаки, а также зачехлив хорошенько оружие и снаряжение, египтяне стали углубляться на гиксосскую территорию. Вел отряд Гил.

Копейщик хорошо знал местность, и Таита хоть и молчал, но задавался вопросом: насколько часто приходилось Гилу путешествовать здесь вместе со

своим хозяином и какие еще встречи с врагом тут происходили?

Они спустились в долину Нила. Дважды приходилось им сворачивать с дороги и выжидать, пока отряды вооруженных людей, неразличимых в темноте, пройдут мимо. После полуночи египтяне прибыли в покинутый храм некоего давно забытого бога, вырытый в склоне невысокого глинистого холма. Пещера была достаточно большой, чтобы в ней мог укрыться целый отряд колесничих: люди, повозки и кони. Сразу стало очевидно, что она и прежде служила для этой цели: за разрушенным алтарем нашлись лампы и амфора с маслом, а в святилище лежали мешки с кормом для лошадей.

Как только лошадей распрягли и накормили, воины поели сами, потом повалились на соломенные подстилки и вскоре уже захрапели. Гил тем временем поменял свой военный наряд на одежду крестьянина.

– Верхом дальше не поедешь, слишком много внимания привлечет, – пояснил он Таите. – Пешком я дойду до лагеря под Бубастисом за полдня. Назад меня ждите не раньше завтрашнего вечера.

Копейщик вышел из пещеры и растворился в ночи.

«Наш честный воин Гил не так уж недалек, как кажется», – сказал себе Таита. И приготовился ждать, что ответят союзники вельможи Наджи на послание, которое Гил понес к ним.

Как только рассвело, маг выслал на вершину холма дозорного, велев ему устроиться там, где на поверхность выходила ведущая из подземного храма шахта. Незадолго до полудня раздавшийся в шахте тихий свист предупредил египтян об опасности, и Таита взобрался к часовому. С востока прямо к входу в храм направлялся караван тяжело навьюченных ослов. Таита предположил, что это могут быть купцы, использующие здание для ночлега в пути. Наверняка именно они устроили в святилище склад припасов. Старик спустился по склону, стараясь не попасться на глаза приближающемуся каравану. Потом выложил посреди дороги фигуру из кусков белого кварца и прочитал три строфы из ассирийской Книги Злой горы. Затем вернулся и стал ждать подхода торговцев.

Ведущий осел шел шагах в пятидесяти впереди остальной колонны. Очевидно, животное прекрасно знало храм и хранящееся в нем угощение, потому что без понукания со стороны возницы перешло на рысь. Добежав до кучки белых камней, ослик остановился так резко, что поклажа сползла у него со спины под брюхо. Он запрыгал и помчался галопом по равнине прочь от храма, взбрыкивая копытами в разные стороны. Его хриплый крик взбудоражил остальных животных каравана, и вскоре те уже пятились и мотали головами, лягая погонщиков и бегая кругами, как если бы на них набросился пчелиный рой.

Чтобы собрать перепуганных беглецов, успокоить их и снова направить по дороге к храму, у погонщиков ушла вся вторая половина дня. Но вот караван снова двинулся; теперь его возглавлял дородный главный погонщик, закутанный в дорогие ткани. На длинном поводе он тащил за собой упирающегося осла. Заметив камни посреди дороги, караванщик остановился. Вся колонна последовала его примеру, а прочие возницы поспешили вперед. Началось совещание, люди кричали и размахивали руками. Голоса их долетали до Таиты, укрывшегося среди растущих на склоне оливковых деревьев.

Потом вожак отделился от толпы и пошел вперед один. Поначалу шаги его были твердыми и уверенными, но вскоре замедлились и стали робкими. Наконец он остановился, переминаясь, и стал с безопасного расстояния рассматривать узор из кварца. Потом он плюнул в сторону камней и отпрыгнул, как будто ожидал возмездия за нанесенное оскорбление. Закончилось все тем, что он сделал знак, отгоняющий злые силы, повернулся и бодро затрусил по направлению к своим товарищам, размахивая руками и крича им, чтобы отошли подальше. Тех не пришлось долго убеждать. Вскоре караван во всю прыть улепетывал назад по той самой дороге, по которой пришел. Таита спустился с холма и разбросал камни, рассеяв их заклятие и открыв путь другим гостям, которых ждал.

Гости прибыли вскоре после того, как начало смеркаться. То были двадцать мчащихся во весь опор верховых, среди которых был и Гил на взятом взаймы жеребце. Они проскакали мимо разбросанных камней к входу в храм и спешились, бряцая оружием. Во главе их был высокий мужчина, широкий в плечах, с кустистыми бровями и мясистым крючковатым носом. Густые черные усы свисали на грудь, в бороду были заплетены разноцветные ленты.

– Ты Чародей, да? – спросил он с резким акцентом.

Таита решил не выдавать, что владеет гиксосским языком не хуже любого из них, поэтому ответил по-египетски.

– Меня зовут Таита, – он не подтвердил и не опровергнул свои магические способности, – я слуга великого бога Гора и призываю его благословение на твою голову. Я вижу, что ты человек важный, но не знаю твоего имени.

– Мое имя Трок, я верховный вождь рода Леопарда и начальник северной армии царя Апепи. У тебя есть для меня знак, Чародей?

Таита раскрыл правую ладонь и показал кусочек покрытого синей глазурью фарфора, верхнюю часть крошечной жертвенной статуэтки бога Сутеха. Трок наскоро осмотрел его, потом извлек из подвешенного к поясу кошеля другой обломок и прило

ил к первому. Части сомкнулись безупречно, и гиксос удовлетворенно хмыкнул:

– Идем со мной, Чародей.

Сопровождаемый Таитой, Трок шагнул в ночь. Они молча поднялись по холму и в свете звезд опустились на корточки один напротив другого. Трок зажал между коленями ножны и опустил руку на эфес тяжелого серповидного меча. «Это скорее по привычке, чем из недоверия», – отметил про себя Таита, но тем не менее военного вождя не стоило сбрасывать со счетов.

– Ты принес мне вести с юга. – В устах Трока это прозвучало скорее как утверждение, а не вопрос.

– Господин слышал о смерти фараона Тамоса?

– Нам известно о гибели фиванского претендента от пленников, захваченных при взятии Абнуба. – Трок старательно избегал употреблять слова, подтверждающие законность египетского фараона. Для гиксосов единственным законным правителем обоих царств являлся Апепи. – Еще мы слышали, что на трон Верхнего Египта посажено дитя.

– Фараону Неферу-Сети всего четырнадцать лет от роду, – подтвердил Таита, с такой же настойчивостью употребляя титул «фараон» всякий раз, когда упоминал его носителя. – Пройдет еще несколько лет, прежде чем он начнет править самостоятельно. До тех пор вельможа Наджа будет состоять при нем регентом.

Тут Трок внезапно оживился и заинтересованно подался вперед. Маг улыбнулся про себя. Из рук вон плохо поставлена разведка у гиксосов, раз они совсем не осведомлены о делах Верхнего царства. Вспомнилось, что незадолго до гибели фараона в Фивах было схвачено более полусотни гиксосских лазутчиков и шпионов. После допроса с пристрастием все до единого были казнены. Таита похвалил себя: им и впрямь удалось перекрыть утечку ценных сведений к врагу.

– Так, значит, ты прибыл к нам с полномочиями от регента юга. Какое послание принес ты от Наджи? – спросил гиксос, и Таита приметил, что в поведении у Трока проскользнуло вдруг торжество.

– Вельможа Наджа велел мне передать его послание лично Апепи, – уклончиво ответил маг, не желая, чтобы Трок знал больше, чем это крайне необходимо.

Гиксос это сразу понял.

– Наджа – мой двоюродный брат, – процедил он. – И не станет возражать, чтобы я слышал каждое слово из его послания.

Таита владел собой настолько умело, что не выдал эмоций, хотя Трок допустил серьезную ошибку. Подозрения насчет происхождения регента подтвердились.

– Да, мне это известно, господин, – сказал маг ровным голосом. – И тем не менее то, что мне велено передать Апепи, имеет…

– Не стоит недооценивать меня, Чародей. Я пользуюсь полным доверием твоего регента. – Голос Трока сделался хриплым от гнева. – Мне прекрасно известно, что ты прибыл к Апепи предложить перемирие и начать переговоры о долгом мире.

– Больше мне нечего сказать тебе, господин.

«Может, этот Трок и хороший воин, но заговорщик из него никудышный», – сказал себе Таита. Но когда заговорил снова, ни голос его, ни выражение не переменились.

– Передать послание я уполномочен только Пастушьему царю, Апепи, – промолвил он, употребив титул, которым гиксосского правителя называли в Верхнем Египте. – Ты можешь доставить меня к нему?

– Как пожелаешь, Чародей. Держи рот на замке, если тебе угодно, хотя смысла в этом никакого нет. – Трок сердитым рывком поднялся. – Царь Апепи под Бубастисом. Мы едем туда немедленно.

В напряженном молчании они спустились к подземному храму, где Таита вызвал к себе Гила и командира стражи.

– Вы хорошо справились со своей задачей. Но теперь вам предстоит вернуться в Фивы так же неприметно, как пришли.

– Ты вернешься с нами? – спросил Гил с беспокойством, чувствуя себя ответственным за старика.

– Нет. – Таита покачал головой. – Я останусь здесь. Доложите регенту, что я поехал на встречу с Апепи.

При тусклом свете масляных ламп воины запрягли коней, и вскоре колесницы уже готовы были тронуться в путь. Гил снял с повозки кожаную седельную суму Таиты и передал ее ему. Потом вскинул руку в почтительном приветствии.

– Для меня было великой честью путешествовать с тобой, мой господин. Когда я был маленьким, отец часто рассказывал мне легенды о твоих приключениях. Он сражался в рядах твоего полка под Асьютом. Был командиром отряда на левом крыле.

– Как его звали?

– Ласрон, господин.

– Да, я хорошо помню его. – Таита кивнул. – Он потерял левый глаз в той битве.

Гил с благоговением и изумлением уставился на него:

– Эта было сорок лет назад, а ты помнишь.

– Тридцать семь, – поправил его старик. – Доброго пути, молодой Гил. Прошлой ночью я составил твой гороскоп. Ты проживешь долгую жизнь и заслужишь большие почести.

Копейщик щелкнул вожжами и уехал в ночь, потеряв дар речи от гордости и благодарности.

К этому времени воины Трока сели в седла и тоже готовы были выступить. Таите выделили лошадь, на которой вернулся в храм Гил. Таита закинул ей на спину седельные сумы, потом сам устроился позади них. В отличие от египтян, гиксосы не питали предубеждения против езды верхом. Миновав выход из пещеры, отряд повернул на запад, в противоположную сторону от той, куд

направилась колонна колесниц.

Таита скакал в середине отряда тяжеловооруженных всадников. Трок ехал впереди и не приглашал мага приблизиться. С той минуты, как Таита отказался передать ему сообщение Наджи, военачальник гиксосов держался холодно и отстраненно. Таиту это только радовало, потому как ему было над чем поразмыслить. Особенно обширное поле для умозаключений открывало известие о запутанном кровном родстве регента.

Отряд ехал в ночи, держа на запад, по направлению к реке и главному стану врага под Бубастисом. Хотя было еще темно, движение по дороге становилось все более оживленным. Длинные вереницы телег и повозок, нагруженных военным снаряжением, тянулись в ту же сторону, куда ехали путники. Навстречу им, к Аварису и Мемфису, направлялись столь же многочисленные порожние подводы, уже доставившие поклажу на место.

Когда всадники приблизились к реке, Таита заметил костры гиксосского войска вокруг Бубастиса. Усеянное огнями поле протянулось на многие мили вверх и вниз по течению реки: там, невидимое в темноте, располагалось неисчислимое множество людей и животных.

Нет на свете запаха, способного сравниться с тем, что производит стоящая лагерем армия. По мере приближения смрад сгущался, пока не сделался почти невыносимым. Запах навоза и дым разведенных из него костров, ароматы кожи и испорченного зерна – все то, чем пахнут конные части. Но все забивала вонь немытых человеческих тел и гнойных ран, готовящейся похлебки и прокисшего пива, аммиачный смрад отхожих ям, куч испражнений. И над всем господствовал удушливый запах непогребенных трупов.

Среди этой мешанины неприятных запахов Таита уловил еще один. Ему показалось, что он узнал его, но только когда один из страдальцев проковылял, пьяно пошатываясь, прямо у него перед лошадью, заставив его натянуть поводья, маг заметил розовые пятна на бледном лице и убедился окончательно. Теперь он понял, почему Апепи не смог развить победу при Абнубе, почему не послал свои колесницы на Фивы, к которым откатывалась павшая духом и не способная к сопротивлению армия египтян.

Таита подвел лошадь поближе к скакуну Трока и спросил негромко:

– Господин, когда зараза впервые обрушилась на ваши войска?

Трок натянул поводья так резко, что жеребец вздыбился и заплясал под ним.

– Кто тебе рассказал, Чародей? Это твои заклинания навели на нас треклятую хворь? Ты наслал на нас мор?

Он погнал коня вперед, не дожидаясь оправданий. Таита последовал за ним на почтительном расстоянии, но взгляд его подмечал все детали происходящего вокруг.

К этому времени стало светлее; сквозь густую пелену тумана и дыма, устилавшую землю и затянувшую утреннее небо, чуть проглянуло бледное солнце. Это придавало картине некий неестественный, странный вид, как будто дело происходило в подземном мире. Люди и животные преобразились в темные демонические фигуры. Перемешанный копытами лошадей ил, принесенный недавним половодьем, был черным и блестящим.

Они проехали мимо первых погребальных дрог, и всадники вокруг Таиты зажали носы и рты плащами, чтобы защититься от смрада и миазмов от кучи нагих, покрытых пятнами тел. Трок подогнал коня в надежде побыстрее проехать мимо, но впереди скопилось множество подобных телег, почти перегородивших дорогу.

Немного далее им довелось миновать поле для сжигания трупов, где еще целая армия дрог избавлялась от своего жуткого груза. Дров в этих краях не хватало, и пламя не было достаточно жарким, чтобы пожрать росшие груды мертвой плоти. Костры скворчали, когда из тел вытапливался жир; валил густой черный дым, лез в глотки живым, вынужденным дышать им.

«Интересно, сколько из этих покойников стали жертвами заразы, а сколько пало в бою с нашей армией?» – задавался вопросом Таита.

Чума была подобна жуткому призраку, шествовавшему нога в ногу с любой армией. Апепи много лет простоял под Бубастисом в лагере, кишащем крысами, коршунами и питающимися падалью марабу. Его воины утопали в собственных нечистотах, тела их кишели вшами и блохами, они питались испорченными припасами и пили воду из каналов, идущих мимо кладбищ и навозных куч. Для мора лучше условий не придумать.

Ближе к Бубастису лагерь становился более заселенным, шатры, палатки и лачуги лепились к стенам и обступали рвы, окружавшие город. Самые везучие из больных лежали под шаткими навесами из пальмовых листьев, дававшими хоть какую-то защиту от жаркого утреннего солнца. Другие валялись на вытоптанных заиленных полях, брошенные на растерзание жажде и стихиям. Мертвые лежали вперемежку с умирающими, раненные в бою – бок о бок с жертвами жестокой нутряной хвори.

Хотя в нем заговорили чувства целителя, Таита ничем не мог помочь страдальцам. Их обрекало на смерть их же многолюдство, ибо как всего один способен помочь столь многим? Более того, то были враги Египта, и маг понимал, что эта чума – благословение богов. Любой вылеченный им гиксос пойдет в поход на Фивы, чтобы предать его любимый город разорению и пожару.

Когда отряд въехал в крепость, маг обнаружил, что дела

внутри немногим лучше, чем снаружи под стенами. Жертвы чумы валялись там, где сразила их болезнь, крысы и бродячие собаки терзали трупы, как и тела тех, кто был еще жив, но не имел сил защищаться.

Походный двор Апепи располагался в главном строении Бубастиса – массивном приземистом дворце из глинобитного кирпича с соломенной крышей, стоявшем посреди города. У ворот конюхи забрали у приезжих лошадей, кроме той, на которую были навьючены седельные сумы Таиты. Трок вел мага через внутренние дворы и залы с закрытыми окнами, где в медных жаровнях курились благовония и сандаловое дерево, чтобы забить чумной дух, наплывающий из города и лагеря, но нагретый ими жаркий воздух делался почти совсем непригодным для дыхания. Даже здесь, в ставке царя, разносились стоны больных, а в темных углах лежали скрюченные тела.

Перед бронзовыми дверями в глубине дворца пришедших остановили часовые, но стоило им распознать могучую фигуру Трока, как они расступились, позволяя гостям пройти. Здесь располагались личные покои Апепи. Стены были увешаны великолепными коврами, мебель была сделана из драгоценных пород деревьев, слоновой кости и перламутра, по большей части награбленных во дворцах и храмах Египта.

Трок препроводил Таиту в небольшую, но роскошно обставленную переднюю и оставил там. Рабыни принесли магу кувшин с шербетом и блюдо со спелыми финиками и гранатами. Таита попил, но к фруктам почти не притронулся. Он вообще был очень умерен в еде.

Ожидание затянулось. Солнечный луч, падающий через единственное высокое окно, лениво полз по противоположной стене, отмеряя время. Растянувшись на ковре и подложив под голову седельные сумы, маг задремал, но ни на миг не проваливался в глубокий сон и пробуждался при малейшем звуке. Иногда через толстые стены до него доносился женский плач и скорбные стенания.

Наконец в коридоре послышалась тяжелая поступь, загораживающая проход завеса раздвинулась. На пороге стоял дородный мужчина. Из одежды на нем была только юбка пурпурного льна, препоясанная под объемистым животом золотой цепью. Грудь его покрывали курчавые седые волосы, жесткие, как медвежья шкура. Обут он был в массивные сандалии, а щиколотки закрывали поножи из твердой полированной кожи. Но ни меча, ни иного оружия при нем не имелось. Руки и ноги у него казались могучими, как храмовые колонны, и были испещрены боевыми шрамами: некоторые, давно зажившие, уже побелели и стали гладкими, другие, свежие, выглядели алыми и пугающими. Борода и густая шевелюра тоже были седыми, но не были украшены привычными ленточками или косичками. Волосы не были умащены или расчесаны и пребывали в дерзком беспорядке. Темные глаза имели отрешенное выражение, а полные губы под большим крючковатым носом кривились, как от боли.

– Ты Таита, лекарь? – спросил гиксос.

Голос у него был звучный, говорил он без акцента, поскольку родился в Аварисе и воспринял многое из египетской культуры и образа жизни. Таита хорошо его знал – для него Апепи был захватчик, жестокий варвар, смертельный враг его страны и его фараона. Ему потребовались все его способности владеть собой, чтобы сохранить на лице невозмутимое выражение.

– Да, я Таита.

– Наслышан о твоих умениях. И нуждаюсь в них сейчас. Идем со мной.

Маг закинул на плечо седельные сумы и вышел за царем в коридор. Там их ждал Трок с отрядом вооруженных стражников, которые обступили Таиту, когда тот направился за Апепи вглубь дворца. Звуки плача становились громче, наконец Апепи отдернул тяжелый занавес, скрывавший очередной дверной проем, и, взяв Таиту за руку, ввел его внутрь.

В середине переполненного покоя толпились жрецы из храма Исиды в Аварисе. Узнав их по головным уборам из перьев белой цапли, Таита усмехнулся. Жрецы распевали и потрясали систрами над стоящей в углу жаровней, где лежали раскаленные докрасна щипцы. Соперничество между Таитой и этими шарлатанами длилось уже два поколения.

Помимо целителей, вокруг ложа в середине помещения собралось еще человек двадцать: придворные и военные, писцы и другие чиновники. Вид у всех был сосредоточенно-горестный. Женщины, опустившись на колени, выли и ревели. Только одна пыталась хоть как-то ухаживать за мальчиком на лежанке. Она казалась не сильно старше своего пациента – ей было лет тринадцать-четырнадцать – и обтирала его губкой с подогретой и ароматизированной водой из медного тазика.

С первого взгляда Таита подметил, что это была поразительно красивая девушка с волевым, умным лицом. Забота ее о больном была очевидна, в ее чертах отражалась любовь, а руки действовали умело и проворно.

Таита перевел взор на мальчика. Его обнаженное тело тоже выделялось правильным сложением, но исхудало от болезни. Кожу покрывали характерные для чумы язвы, обильной росой выступил пот. На груди, в тех местах, где жрецы Исиды прижигали кровотечение, виднелись багровые отметины. Маг понял, что несчастный находится в последней стадии недуга. Густые черные волосы взмокли и ниспадали на глаза, глубоко запавшие и обведенные кругами цвета спелой сливы

Глаза были открыты и горели лихорадочным огнем, но ничего не видели.

– Это Кьян, мой младший сын, – сказал Апепи, подходя к ложу и беспомощно глядя на дитя. – Чума унесет его, если ты не поможешь ему, маг.

Кьян застонал и перекатился набок, судорожно поджав колени к изувеченной груди. С резким звуком струйка жидкого поноса, смешанного с алой кровью, вырвалась из стиснутых ягодиц на запачканную простыню. Девушка сразу же подтерла его зад тряпицей, после чего, ничуть не гнушаясь, убрала кал с постели. Целители в углу возобновили пение, верховный жрец взял из жаровни раскаленные щипцы и направился к ложу.

Таита шагнул вперед, преградив ему путь своим длинным посохом.

– Прочь! – воскликнул он негромко. – Ты со своими мясниками наделал уже достаточно вреда.

– Я обязан выжечь лихорадку из его тела, – запротестовал священник.

– Вон! – отрезал Таита мрачно, потом повернулся к остальной толпе. – И вы все тоже уходите!

– Я хорошо тебя знаю, Таита. Ты богохульник, якшаешься с демонами и злыми духами. – Жрец не собирался отступать и угрожающе размахивал раскаленным бронзовым инструментом. – Я не боюсь твоего колдовства! У тебя нет здесь власти, царевич передан на попечение мне.

Маг сделал шаг назад и уронил свой посох под ноги священнику. Когда сделанный из древесины тамбути жезл стал извиваться, зашипел и змеей пополз по плитам пола к жрецу, тот заверещал и отскочил. Змея вскинула вдруг голову, между растянутых губ заметался раздвоенный язычок, а похожие на черные бусинки глаза заблестели.

В тот же миг толпа с визгом устремилась к выходу. Придворные и жрецы, воины и слуги царапались и толкались локтями в стремлении пробиться через толчею и побыстрее выскочить наружу. В спешке верховный жрец опрокинул жаровню и заорал, наступив босой ногой на рассыпавшиеся угли.

Через несколько секунд в покое стало пусто, не считая Апепи, даже не шелохнувшегося, и девушки у одра больного. Таита нагнулся и ухватил извивающуюся змею за хвост. Та мгновенно вытянулась, отвердела и снова превратилась в деревянный посох. Маг указал им на девушку у постели:

– Ты кто?

– Минтака. Это мой брат. – Она положила руку на слипшиеся от пота волосы мальчика и с вызовом вскинула голову. – Колдуй как хочешь, маг, но я его не оставлю.

Губы ее дрожали, а темные глаза округлились от страха. Его слава и направленный на нее посох-змея явно пугали красавицу.

– Я тебя не боюсь, – заявила она, после чего стала пятиться бочком, стараясь встать так, чтобы между нею и магом оказалась лежанка.

– Хорошо, – бросил Таита. – Значит, от тебя будет какой-то прок. Когда мальчик пил в последний раз?

Ей потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

– Сегодня утром.

– Неужели эти шарлатаны не понимают, что парень умирает не только от болезни, но и от жажды? С потом и испражнениями из его тела вышла почти вся жидкость.

Таита крякнул, поднял стоящий рядом с постелью медный кувшин и понюхал его содержимое.

– Воняет жреческим ядом и чумными миазмами, – проговорил он и запустил сосудом в стену. – Ступай принеси воды. Убедись, чтобы она была чистая. Наполни кувшин водой из колодца, а не из реки. Поспеши, девочка.

Минтака убежала, а Таита развязал свою суму. Вскоре девушка вернулась с кувшином, до краев полным чистой водой. Маг приготовил настой из трав и подогрел его на жаровне.

– Помоги мне дать его ему, – велел он девушке, когда напиток был готов.

Затем показал ей, как нужно поддерживать брату голову и поглаживать горло, а сам по капле стал вливать больному настой. Вскоре Кьян уже жадно глотал.

– Чем могу я помочь тебе? – спросил царь.

– Господин, тебе нечего здесь делать, – отозвался Таита, не отрывая глаз от больного. – Ты гораздо лучше умеешь отнимать жизни, чем сохранять их.

Повисла долгая пауза, потом послышался топот подбитых бронзовыми гвоздями сандалий – Апепи покинул покой.

Быстро утратив страх перед магом, Минтака оказалась проворной и рьяной помощницей: она буквально предугадывала пожелания Таиты. Она сама дала брату питье, пока старик готовил на огне жаровни другое извлеченное из мешка снадобье. Вдвоем им удалось дать больному лекарство так, что не пропало ни одной капли. Девушка помогла ему втереть мазь в ожоги, покрывающие грудь мальчика. Потом они совместными усилиями завернули его в льняные простыни, намоченные ключевой водой, чтобы охладить пылающее тело.

Когда Минтака присела рядом с ним отдохнуть, Таита взял ее руку и повернул ладонью вверх. Он стал осматривать красные шишки на внутренней стороне запястья, но девушка отдернула руку.

– Это не чумные пятна. – Ее щеки залились краской смущения. – А всего лишь блошиные укусы. Дворец кишит насекомыми.

– Где кусает блоха, там гнездится чума. Снимай рубаху.

Девушка не колеблясь встала, ослабила завязку, и одежда соскользнула наземь. Нагое тело, будучи тонким и женственным, было одновременно мускулистым и сильным. Груди ее только наливались, твердые соски торчали, как созревающие ягоды шелковицы. Между длинными стр

йными ножками угнездился треугольник мягких волос.

По плоскому животику скакала блоха. Таита проворно поймал ее и растер между пальцами. Вокруг аккуратного пупка девушки осталась цепочка алых пятнышек – следы укусов.

– Повернись, – скомандовал маг, и гиксоска подчинилась.

Еще одно мерзкое насекомое прыгало по ее спине к глубокой впадине между крепкими ягодицами. Таита прижал ее ногтем и раздавил крошечный черный панцирь. Тот лопнул, оставив капельку крови.

– Если не избавишься от этих маленьких питомцев, станешь следующей больной, – пообещал ей маг, после чего отправился за водой.

Заварив на огне жаровни настойку из сухих красных цветков пиретрума, он омыл Минтаку с головы до пят. При этом прищелкнул еще четыре или пять блох, которые пытались избежать пахучего душа, спрыгнув с мокрой кожи.

Немного позднее Минтака сидела рядом с гостем, и пока ее нагое тело обсыхало, она без умолку щебетала о том и о сем. Тем временем они сообща очищали ее одежду, выковыривая последних блох и их яйца из складок и швов. Эти двое быстро становились закадычными друзьями.

Ближе к ночи кишечник Кьяна снова опустошился, но на этот раз весьма умеренно, и крови в стуле не было. Таита понюхал кал – смрад чумных миазмов ослабел. Маг приготовил более крепкий настой трав, а также им удалось влить в мальчика еще кувшин чистой воды. К утру лихорадка спала, сон Кьяна стал спокойнее. Он наконец помочился, что Таита объявил добрым признаком, хотя моча была темно-желтой и издавала кислый запах. Час спустя мальчик слил еще немного жидкости, на этот раз более светлой и не такой дурно пахнущей.

– Посмотри-ка, господин! – воскликнула Минтака, гладя брата по щеке. – Красные пятна побледнели, а кожа стала прохладнее.

– Твои руки исцеляют, как прикосновения девы рая, – сказал ей Таита. – Но не забывай про кувшин с водой. Он пуст.

Девушка опрометью умчалась и почти тут же вернулась с полным кувшином. Давая брату воду, она запела гиксосскую колыбельную, и Таиту тронул ее нежный и чистый голос.

Слушай, как ветер шумит в траве, моя крошка.
Усни, усни, усни.
Слушай журчанье реки, моя пташка,
Спи, спи, спи.

Таита вглядывался в ее лицо. По гиксосским меркам оно было немного шире, чем нужно, а скулы слишком острыми. Рот был большой, губы полные, нос с горбинкой. Ни одну из ее черт нельзя было назвать безупречной, но они прекрасно уравновешивали друг друга, а шея у нее была длинной и изящной. Миндалевидные глаза под крутым изгибом черных бровей казались воистину очаровательными. В них светились энергия и ум. Это не совсем привычный тип красоты, подумал маг, но тем не менее это красота.

– Смотри! – Девушка перестала петь и засмеялась. – Он проснулся!

Глаза у Кьяна были открыты, взор устремлен на сестру.

– Ты вернулся к нам, маленький негодник! – Обнаженные в улыбке зубы были ровными и казались очень белыми в свете лампы. – Мы так волновались. Ты никогда не делай так больше.

Она обняла брата, чтобы скрыть слезы радости и облегчения, брызнувшие у нее из глаз.

Таита поднял глаза поверх пары на кровати и увидел в дверном проеме грузную фигуру Апепи. Маг не знал, как долго он там стоял. Без тени улыбки царь кивнул Таите, потом повернулся и ушел.

К вечеру Кьян смог уже с небольшой помощью сестры садиться и пить из миски с похлебкой, которую она подносила к его губам. Два дня спустя следы заразы исчезли.

Апепи навещал больного три-четыре раза в день. Кьян был слишком слаб, чтобы встать, но при появлении отца касался рукой губ и сердца, выражая почтение.

На пятый день он с трудом поднялся с постели и попытался простереться перед царем, но Апепи остановил его и снова уложил на подушки. Хотя отношение его к ребенку не вызывало сомнений, гиксос ничего не сказал и почти сразу ушел. Но на пороге оглянулся на Таиту и коротким кивком велел ему следовать за собой.

Вдвоем они стояли на верхушке самой высокой башни дворца. Чтобы забраться на такую высоту, пришлось преодолеть двести ступеней. Отсюда открывался вид на захваченную цитадель Абнуба, лежащую в десяти милях вверх по течению. Менее чем в ста милях располагались Фивы.

Апепи велел стражникам спуститься и оставить их на площадке наедине, так что никто не мог подслушать. Царь смотрел на широкую серую ленту реки, уходящую к югу. Он был в полном боевом облачении, с твердыми кожаными поножами и в нагруднике, пояс с мечом был украшен золотыми розетками, в бороду вплетены пурпурные ленты, в тон церемониальному переднику. Поверх присыпанных серебром кудрей сверкал золотой урей – корона с изображением коршуна и кобры. Таиту возмущало, что этот захватчик и грабитель возомнил себя фараоном всего Египта и надел священную регалию, но на лице его чувства не отражались. Вместо того чтобы негодовать, он сосредоточился, стараясь проникнуть в мысли Апепи. Те представляли собой настоящую паутину, настолько переплетенную и запутанную, что даже Таита не мог разобраться в ней. Но старик ощущал внутреннюю силу, делавшую Апепи таким грозным противником.

– По кр

йней мере, часть слухов о тебе оказалась правдой, маг, – нарушил Апепи долгое молчание. – Ты весьма искусный лекарь.

Таита не проронил ни слова.

– Способен ли ты сотворить заклинание, которое изгонит чуму из моей армии, как это произошло с моим сыном? Я заплачу тебе лакх золота. Столько драгоценного металла смогут увезти только десять сильных лошадей.

– Мой господин. – Таита слабо улыбнулся. – Будь я способен наводить такие чары, то наколдовал бы себе десять лакхов золота, не утруждаясь при этом исцелением твоих мерзавцев.

Апепи повернул голову и улыбнулся в ответ, но не весело и не добро:

– Каков твой возраст, Чародей? Трок говорит, будто тебе уже двести лет. Это правда?

Таита сделал вид, что не слышал, и гиксос продолжил:

– Сколько ты стоишь, Чародей? И если не золото, то что могу я тебе предложить?

Не дожидаясь ответа, которого и быть не могло, царь подошел к северному парапету башни и встал, уперев кулаки в бока. Он смотрел на свою армию и погребальные поля за лагерем. Костры горели, дым стелился над зелеными водами реки и над пустыней на другом берегу.

– Ты одержал победу, господин, – сказал Таита негромко. – Но ты правильно делаешь, что смотришь на погребальные костры своих мертвых. Фараон перестроит и пополнит свои силы прежде, чем чума заглохнет и твои люди снова готовы будут сражаться.

Апепи раздраженно встрепенулся, как лев, отгоняющий мух:

– Твоя настойчивость досаждает мне, Чародей.

– Нет, господин. Не я тебя раздражаю, но правда и здравый смысл.

– Нефер-Сети еще ребенок. Я побил его один раз, побью и в другой.

– Чума в войсках – это еще не самое страшное для тебя. Твои лазутчики должны были донести, что у фараона еще пять полков под Асуаном и другие два под Асьютом. Они уже на реке и плывут по течению на север. И прибудут сюда до новой луны.

Апепи рыкнул, но ничего не ответил.

– Шестьдесят лет войны обескровили оба государства, – безжалостно продолжал маг. – Станешь ли ты продолжать дело Салита, твоего отца, – шестьдесят лет кровопролития? Вот что ты оставишь в наследство своим сыновьям?

Царь повернулся к нему, насупившись:

– Не переступай границ, старик. Не оскорбляй моего отца, божественного Салита.

После паузы достаточно долгой, чтобы выказать свое негодование, Апепи заговорил снова:

– Сколько времени потребуется тебе, чтобы устроить мне переговоры с этим так называемым регентом Верхнего Египта, этим Наджей?

– Если ты дашь мне охранную грамоту на проезд через твои войска и быструю лодку, я буду в Фивах через три дня. А на возвращение сюда по течению реки мне потребуется даже меньше.

– Я пошлю Трока, чтобы он позаботился о твоей безопасности. Передай Надже, что я встречусь с ним в храме Хатхор на западном берегу, близ Перры, за Абнубом. Ты знаешь это место?

– Отлично знаю, господин.

– Там мы сможем поговорить. Но пусть не ожидает от меня больших уступок. Я победитель, а он – проигравший. Можешь идти.

Таита не сдвинулся с места.

– Ты можешь идти, Чародей, – повторил гиксос.

– Фараон Нефер-Сети почти одного возраста с твоей дочерью Минтакой, – проговорил маг. – Ты мог бы захватить ее с собой в Перру.

– Зачем это? – Апепи подозрительно уставился на него.

– Брачный союз твоего рода с представителем династии Тамоса сделает мир между двумя царствами долговечным.

Чтобы спрятать улыбку, Апепи погладил вплетенные в бороду ленточки.

– Клянусь Сутехом, ты плетешь интриги так же ловко, как составляешь снадобья, Чародей. А теперь уходи, пока мое терпение совершенно не истощилось.

Храм Хатхор был высечен в склоне скалистого прибрежного холма в царствование фараона Сехертави – сотни лет тому назад, но с тех пор каждый фараон прибавлял к нему что-нибудь. Жрицы его составляли богатый, влиятельный орден, каким-то чудом сумевший пережить долгую войну между царствами и даже достигший процветания в эти трудные времена.

Облаченные в желтые одеяния, они собрались во внутреннем дворе храма, между двумя массивными статуями богини. Одна изображала Хатхор в виде пегой коровы с золотыми рогами, другая представляла ее в человеческом обличье – высокой, прекрасной госпожи в рогатой короне и с солнечным диском на голове.

Жрицы запели и затрясли систрами, когда свита фараона Нефера-Сети въехала во двор с восточной стороны, а придворные царя Апепи миновали западную колоннаду. Порядок прибытия вызвал столь оживленные споры, что переговоры едва не сорвались еще до начала. Приехавший первым занимал почетное положение сильного, тогда как второй выглядел так, будто прибыл униженно просить мира. Ни одна из сторон не хотела поступиться своими преимуществами.

Мысль въехать в храм одновременно подсказал не кто иной, как Таита. Он же тактично уладил в не меньшей степени острый вопрос о регалиях, которые будут носить главы двух посольств. Двойную корону не наденет никто. Чело Апепи будет украшать красный венец-дешрет Нижнего Египта, тогда как Нефер-Сети ограничится белым хеджетом Верхнего Египта.

Свиты обоих правителей заполни

и просторный внутренний двор, выстроившись друг напротив друга с видом мрачным и неприветливым. Их разделяли всего несколько шагов, но обида и ненависть шестидесятилетней вражды выстроила между ними непреодолимую стену.

Недружелюбное молчание прервал трубный глас бараньих рогов и гром бронзовых гонгов. То был сигнал царям выступать из противоположных крыльев храма.

Торжественным шагом проследовали вельможа Наджа и фараон Нефер-Сети, заняли места на тронах с высокими спинками. Две царевны, Хезерет и Мерикара, покорно проследовали за ними и расположились у подножия трона Наджи, поскольку являлись его нареченными. Обеих девочек так сильно накрасили, что лица их были не более выразительными, чем у статуи Хатхор, в тени которой они сидели.

Одновременно из противоположного крыла храма выступила гиксосская царская семья. Возглавлял ее Апепи: внушительная воинственная фигура в полном боевом облачении. Взор его был через двор устремлен на юного фараона. Следом шли восемь его сыновей, и только Кьян, самый младший, не оправился еще от чумы настолько, чтобы выдержать путешествие вверх по реке. Подобно отцу, юноши были с оружием и в доспехах, стараясь подражать его походке и властной повадке.

«Жуткая шайка кровожадных мерзавцев», – подумал Таита, оглядывая их со своего места рядом с троном Нефера.

Из многочисленных дочерей Апепи взял с собой только одну. Как выделяется пустынная роза в гуще колючих кактусов, так соседство с братьями только подчеркивало красоту Минтаки. Она заметила высокую фигуру и серебристые волосы Таиты в толпе напротив, и лицо ее озарилось улыбкой такой сияющей, как будто луч солнца пробился на миг через растянутые над внутренним двором навесы. Никто из египтян не видел ее прежде, и по их рядам прокатился удивленный шепот. Они оказались не готовы принять ее красоту – молва гласила, что женщины гиксосов такие же верзилы, как их мужчины, и вдвое уродливее.

Фараон Нефер-Сети немного наклонился вперед и, вопреки торжественности момента, потеребил мочку уха под бутылковидной белой короной. То была привычка, от которой Таита старался его отучить, и проявлялась она, только когда Нефер был чем-то очень заинтересован или увлечен. Таита не видел Нефера два месяца – Наджа держал мальчика взаперти все время после возвращения мага из ставки Апепи в Бубастисе, – но так хорошо знал воспитанника, так был настроен на его умственную волну, что по-прежнему без труда читал его мысли. Он чувствовал, что Нефер испытывает сейчас такой всплеск возбуждения и волнения, как если бы заметил газель, появившуюся на расстоянии выстрела из лука, или готовился оседлать необъезженного жеребца, или спустил сокола на цаплю и наблюдает, как хищник камнем падает на добычу.

Впервые на глазах Таиты Нефера так взволновала особа женского пола. На женщин, включая своих сестер, Нефер всегда смотрел с царственным пренебрежением. Впрочем, прошло меньше года с той поры, как мальчик вплыл в коварные воды половой зрелости, а большую часть этого времени он провел с Таитой в дебрях Гебель-Нагары.

Достигнув так многого при ничтожных усилиях, Таита самодовольно усмехнулся. Если бы Неферу не понравилась юная гиксоска, это могло бы расстроить замыслы мага и увеличить опасность. Если же молодые люди поженятся, Нефер станет зятем Апепи и обретет покровителя в его лице. Даже Наджа два раза подумает, прежде чем задевать человека столь могущественного и опасного. Минтака, сама того не зная, защитит Нефера от коварства регента. Уже одна эта причина подталкивала Таиту к устройству брачного союза.

За недолгое время, пока они вместе выхаживали ее брата, между Таитой и Минтакой установилась крепкая дружба. Маг почти неприметно кивнул и улыбнулся в ответ. Потом взгляд Минтаки скользнул мимо него. Она с интересом стала рассматривать стоявших напротив египетских женщин. Ей много доводилось о них слышать, а вот увидеть пришлось впервые. Она быстро выделила среди них Хезерет. Чуткий женский инстинкт опознал в ней красавицу под стать ей самой и, возможно, будущую соперницу. Хезерет повела себя точно так же, и царевны обменялись короткими, но надменными и неприязненными взглядами. Потом Минтака подняла глаза на внушительную фигуру вельможи Наджи и замерла в восхищении.

Он выглядел чудесно, совсем непохоже на ее отца и братьев. Регента украшали золото и драгоценные камни, а его одежда ослепляла своей чистотой. Даже через разделяющее их расстояние до нее долетал аромат его духов, будто от поля диких цветов. Густая краска на лице Наджи образовывала маску, кожа почти светилась, а глаза были подведены черным углем. И все-таки ей показалось, что это красота змеи или ядовитого насекомого. Минтака поежилась и посмотрела на человека на троне рядом с регентом.

Фараон Нефер-Сети смотрел на нее так пристально, что у нее перехватило дух. Глаза у него были зеленые – это было первое, что поразило ее; она попыталась отвести взгляд, но не смогла. А вместо этого начала заливаться румянцем.

Юный фараон выглядел таким благородным и величественным в белой

короне и с фальшивой козлиной бородкой, что девушка смешалась. Затем фараон вдруг тепло и доверительно улыбнулся ей. В тот же миг лицо его сделалось мальчишеским и привлекательным, и дыхание ее непроизвольно участилось, а румянец на щеках заалел еще сильнее. С усилием отведя взгляд, она сталас подчеркнутым вниманием разглядывать статую, изображающую богиню Хатхор в образе коровы.

Девушке потребовалось время, чтобы овладеть собой. Тут как раз слово взял вельможа Наджа, регент Верхнего Египта. Ровным голосом он поприветствовал Апепи, учтиво называя его царем гиксосов, но избегая упоминаний о его притязаниях на египетские владения. Минтака напряженно следила за его губами; она чувствовала на себе взгляд Нефера, но твердо решила не смотреть на него.

Голос Наджи звучал гулко и монотонно, и наконец ей стало невмоготу. Девушка искоса глянула на Нефера, намереваясь сразу отвести взгляд, но его глаза так и были направлены на нее. Они блестели от немого веселья и интриговали ее. По характеру Минтака не была тихоней, но на этот раз ее улыбка получилась застенчивой и робкой, а щеки снова запылали. Она потупила взор и, сплетя пальцы рук, стала рассматривать их, но, поняв, что нервно теребит ладони, одернула себя. Руки ее замерли, но теперь девушка злилась на Нефера, нарушившего ее покой. «Ведь это всего лишь египетский хлыщ, – думала она. – Любой из моих братьев куда более похож на мужчину и вдвое красивее. Этот тип всего-навсего пытается выставить меня дурой, пялясь таким неприличным образом. И вовсе я не буду на него смотреть, а сделаю вид, будто его не существует». Так решила Минтака, и ее твердость длилась до тех пор, пока Наджа не кончил говорить и ее отец не взял ответное слово.

Девушка бросила на Нефера еще один взгляд из-под длинных черных ресниц. Фараон смотрел на ее отца, но как только ее взгляд коснулся его лица, сразу посмотрел на нее. Минтака старалась сохранять спокойное и неприступное выражение, но стоило ему улыбнуться, ее губы тоже дрогнули в ответ. «Он и впрямь не уступит красотой некоторым из моих братьев, – признала она, потом снова стрельнула глазами на юношу. – А быть может, и никому из них».

Она снова уставилась на свои колени и задумалась. Потом взглянула на египтянина еще разок, просто чтобы удостовериться. Да, быть может, красивее любого из них, включая Ругу. Почувствовав, что предает тем самым старшего брата, Минтака поправилась: красивее, но на другой лад, разумеется.

Девушка скосила глаза на Ругу. Чернобровый, с заплетенными в бороду лентами, Руга был воплощением воина, настоящий красавец, решила преданная сестра.

Таита из рядов напротив вроде как и не наблюдал за ней, но не упускал ни одной мелочи из потаенной беседы между Нефером и Минтакой. Но видел он не только это. Трок, двоюродный брат Наджи, занимал место сразу за троном Апепи, на расстоянии вытянутой руки от Минтаки. Его сложенные на груди руки были унизаны браслетами из чистого золота. Через одно плечо был переброшен тяжелый изогнутый лук, на другом висел колчан, покрытый листовым золотом. На шее блестела как знак доблести и отличия золотая цепь. Гиксосы усвоили не только верования и обычаи египтян, но и их награды. Трок не сводил глаз с гиксосской царевны.

Последовал очередной обмен взглядами между Нефером и Минтакой, и Трок угрюмо и враждебно проследил за ним. Таита улавливал гнев и ревность военачальника. Ощущение создавалось такое, как будто хамсин, эта ужасная сахарская буря, горячим и душным облаком собирается на горизонте. «Вот этого я не предвидел, – сказал себе Таита. – Что влечет Трока к царевне – любовь или корыстный расчет? Желает ли он ее или рассматривает исключительно как ступеньку на пути к власти? В любом случае Трок опасен, его нельзя сбрасывать со счетов».

Обмен приветственными речами подходил к концу, и ничего существенного не прозвучало: мирным переговорам предстояло проходить на тайной встрече на следующий день. Владыки с обеих сторон поднялись с тронов, обменялись поклонами и направились к выходу; снова ударили гонги и взревели рога.

Таита бросил последний взгляд на ряд гиксосов. Апепи и его сыновья исчезли в воротах, меж высоких гранитных колонн, вершины которых увенчивали коровьи головы богини. Минтака, оглянувшись, последовала за отцом и братьями. Трок шел прямо за ней и тоже метнул на фараона Нефера-Сети прощальный взгляд через плечо. Затем решительно зашагал в ворота. При этом стрелы в его колчане отозвались негромким стуком, и их оперение привлекло внимание Таиты. В отличие от боевого кожаного, этот церемониальный колчан был покрыт листовым золотом и не имел крышки, так что задние концы стрел торчали над плечом гиксоса. Перья на них были красные и зеленые. Что-то недоброе шевельнулось в памяти у евнуха. Трок шел через ворота, а Таита пристально смотрел ему вслед.

Таита вернулся в каморку в каменной пристройке храма, выделенную ему на время мирных переговоров. Устав от жары во дворе, он выпил немного шербета, потом подошел к окну в толстой стене. Стайка яркоперых ткачиков

и синичек чирикала на подоконнике и на плитах террасы внизу. Пока маг крошил им лепешку из дурры, птахи садились ему на плечи, клевали еду из сложенных ковшиком ладоней. Таита тем временем размышлял о событиях утра, и постепенно в голове у него начали складываться воедино разрозненные наблюдения, сделанные во время встречи.

Интерес и удовольствие от того, что происходило между Минтакой и Нефером, сразу исчезли, стоило ему вспомнить про Трока. Таита старался понять, какое чувство связывает гиксоса с царевной, и взвешивал трудности, которые оно сулило его замыслам в отношении юной пары.

От размышлений его отвлекла некая тень, воровато крадущаяся по краю террасы. То был один из храмовых котов – тощий, покрытый рубцами и в лишайных пятнах. Он подбирался к птичкам, клюющим рассыпанные под окном кусочки лепешки из дурры.

Бледные глаза Таиты впились в кота. Усатый разбойник остановился и подозрительно огляделся. Внезапно, выгнув спину и со вставшей дыбом шерстью, кот воззрился на пустое место на каменной плите перед ним. Он зашипел, развернулся, опрометью помчался прочь, подбежал к пальме и полез вверх по высокому стволу. Добравшись до растущих на макушке веток, там и повис, вцепившись в кору. Таита бросил еще горсть крошек птичкам и вернулся к размышлениям.

За время долгой ночной скачки Трок держал колчан плотно закрытым, да Таите и не приходило в голову сравнивать его стрелы с найденными на месте гибели фараона. Можно было только догадываться, у скольких гиксосских военачальников имеются стрелы с красным и зеленым оперением, но наверняка их немало. Однако на древке у каждой ставится личное клеймо. Существовал только один способ связать смерть Тамоса с Троком, а от него протянуть ниточку к его двоюродному брату Надже – осмотреть какую-то из его стрел. Но как сделать это, не возбудив подозрений?

И снова мага отвлекли от его дум. За дверью каморки послышались голоса. Один был молодой и звонкий, Таита сразу его узнал. Другие звучали недовольно, одновременно сердито и умоляюще.

– Вельможа Асмор дал строжайший приказ…

– Разве я не фараон? И вы не обязаны подчиняться мне? Я желаю посетить мага, а вы дерзаете мне препятствовать. Отойдите, вы оба!

Тон у Нефера был строгим и повелительным. Робость подростка исчезла, он говорил, как взрослый мужчина.

«Юный сокол расправляет крылья и показывает когти», – подумал Таита и, повернувшись спиной к окну, стряхнул с рук хлебные крошки, чтобы приветствовать царя.

Нефер отдернул занавесь в дверном проеме и вошел. Два вооруженных стражника растерянно застыли на пороге. Не обращая на них внимания, Нефер упер руки в бока и воззрился на старика:

– Таита! Я сильно недоволен тобой.

– Я в отчаянии, – ответил маг, глубоко склонившись. – Чем я прогневал вас?

– Тем, что избегаешь меня. Стоит мне послать за тобой, как следует доклад, что ты отправился с тайным поручением к гиксосам, вернулся в пустыню, или говорят еще какую-нибудь несусветную чушь.

Нефер нахмурился, чтобы спрятать радость от встречи со старым наставником.

– Потом откуда ни возьмись ты вдруг объявляешься как ни в чем не бывало, но по-прежнему меня не замечаешь. За время церемонии ты на меня и не посмотрел даже. Так где тебя носило?

– Ваше величество, тут лишние уши. – Таита глянул в сторону мнущихся стражей.

Нефер сердито обернулся к ним:

– Я не первый раз говорю, чтобы вы оставили меня в покое. Если сию же минуту не уйдете, я велю вас удушить.

Воины в отчаянии поплелись прочь, но далеко не ушли. До Таиты доносились их шепот и бряцание оружия, пока стражники ждали в проходе за порогом. Он кивнул в сторону окна и прошептал:

– У меня лодка на причале. Не желает ли ваше величество порыбачить?

Не дожидаясь ответа, Таита подобрал подол хитона и запрыгнул на подоконник. Потом обернулся. Позабыв гнев, Нефер с широкой улыбкой устремился за ним. Маг спрыгнул на террасу, царь проворно выбрался наружу следом за ним. Будто шалуны, сбежавшие с урока, они пробрались через террасу и рощицу финиковых пальм к реке.

У причала стояли стражники, но им никто не давал приказа не пропускать юного фараона. С почтительным приветствием они расступились, позволив царю и магу забраться в рыбачью лодчонку. Схватив каждый по веслу, беглецы оттолкнулись от пристани. Таита взял курс на узкую протоку в заросших папирусом берегах, и через несколько минут они оказались одни среди болота, укрывшись в лабиринте неприметных каналов.

– Где ты был, Таита? – просто спросил Нефер, оставив царские замашки. – Мне так не хватало тебя.

– Я все расскажу, – заверил его старик. – Но сначала поведай мне, что происходило с тобой.

Они встали в крошечной, заросшей папирусом лагуне, и Нефер рассказал все, что случилось с ним со дня их последней беседы с глазу на глаз. По приказу Наджи его заперли в золотой клетке, лишив возможности видеться со старыми друзьями, даже с Мереном или собственными сестрами. Единственным утешением служили для мальчика свитки из дворцовой библиотеки, занятия по управлению колесниц

й и упражнения с оружием под руководством старого воина Хилтона.

– Наджа даже на соколиную охоту или на рыбалку меня не отпускал, не приставив Асмора в качестве няньки, – пожаловался молодой фараон.

Он сказал, что не знал даже, будет ли Таита присутствовать на церемонии встречи в храмовом дворе, пока не увидел его там, и считал, что наставник находится в Гебель-Нагаре. Как только Наджа и Асмор засели за стол переговоров с Апепи, Троком и другими гиксосскими вождями, мальчик застращал свою охрану и выбрался из покоев на встречу с Таитой.

– Без тебя такая тоска, Таита, – подытожил он. – Мне кажется, я умру со скуки. Заставь Наджу снова разрешить нам видеться. Чары какие-нибудь на него наведи.

– Есть над чем подумать, но сейчас у нас нет времени, – ловко уклонился Таита. – Едва узнав, что мы сбежали из храма, Наджа пошлет на поиски целое воинство. А я еще не успел сообщить тебе свои новости.

Наскоро и в общих чертах маг поведал Неферу о том, что случилось с ним со дня последней их встречи. Рассказал о родстве между Наджей и Троком, о том, как посетил место гибели фараона Тамоса и о сделанной там находке.

Нефер слушал не перебивая, но когда Таита заговорил о смерти отца, глаза мальчика наполнились слезами. Он отвел взгляд, закашлялся и утер слезы тыльной стороной ладони.

– Теперь ты понимаешь, насколько опасно твое положение, – продолжил Таита. – Я уверен, что Наджа сильно замешан в смерти фараона, и чем ближе мы подбираемся к доказательствам этого, тем серьезнее опасность.

– Однажды я отомщу за отца, – поклялся Нефер, и голос его прозвучал твердо и холодно.

– И я помогу тебе в этом, – пообещал Таита. – Но пока наша задача – оберечь тебя от ненависти Наджи.

– Что ты задумал, Таита? Удастся ли нам сбежать из Египта, как мы собирались прежде?

– Нет, – старик покачал головой. – Разумеется, я рассматривал такую возможность, но регент надежно запер нас здесь. Стоит нам направиться к границе, и он пошлет по нашим следам тысячу колесниц.

– Так как нам быть? Тебе ведь тоже грозит опасность.

– Нет. Я убедил Наджу, что без моей помощи у него ничего не выйдет.

Он рассказал, как провел в храме Осириса ложный ритуал и сумел уверить регента в своей готовности поделиться с ним тайной вечной жизни.

Уловка мага повеселила Нефера.

– Ты что-то придумал? – снова спросил он.

– Нам необходимо выждать, пока не представится случай бежать или избавить мир от вредного присутствия Наджи. Пока же я буду оберегать тебя всеми доступными мне средствами.

– Какими же?

– Наджа отправил меня к Апепи – устраивать эти переговоры о мире.

– Да, мне известно, что ты ездил в Аварис. Мне сообщили об этом в ответ на требование повидаться с тобой.

– Не в Аварис, а в ставку Апепи под Бубастисом. Когда царь согласился встретиться с Наджей, я уговорил его скрепить мир между двумя странами браком между тобой и дочерью Апепи. Оказавшись под защитой правителя гиксосов, ты можешь не опасаться ножа регента. Он не осмелится ввергнуть Египет в междоусобицу, нарушив договор.

– Апепи хочет выдать за меня свою дочь? – Нефер удивленно уставился на воспитателя. – Ту самую, в красном одеянии, которую я видел сегодня утром на церемонии?

– Ту самую, – подтвердил Таита. – Ее зовут Минтака.

– Я знаю, – торопливо заверил юноша. – Ее назвали в честь маленькой звезды в созвездии Охотника.

– Да, это она, – кивнул маг. – Минтака, страшненькая такая, с большим носом и смешливым ртом.

– И вовсе не страшненькая! – В возмущении Нефер вскочил, едва не опрокинув челнок и не отправив обоих седоков барахтаться в иле на дне лагуны. – Она самая красивая… – Заметив выражение на лице Таиты, он слегка успокоился. – Я хотел сказать, что внешность у нее довольно приятная. – И молодой фараон грустно усмехнулся. – Вечно ты меня подлавливаешь. Но тебе придется признать, что она красивая.

– Если тебе нравятся большие носы и смешливые рты, то да.

Нефер поднял валявшуюся на дне лодки дохлую рыбешку и запустил ею в Таиту. Тот пригнулся.

– Когда мне можно будет поговорить с ней? – спросил Нефер, делая вид, будто этот вопрос не имеет для него серьезного значения. – Она ведь понимает по-египетски?

– Не хуже тебя, – заверил его старик.

– Так когда же я с ней встречусь? Устрой мне свидание.

Таита предвидел это требование.

– Ты можешь пригласить царевну и ее свиту на охоту в здешних болотах, после чего можно устроить маленькое пиршество.

– Сегодня же вечером отправлю Асмора с приглашением, – решил Нефер.

Но Таита покачал головой:

– Асмор первым делом пойдет к регенту, а Наджа сразу почует опасность. Едва он смекнет, что к чему, сразу сделает все возможное, чтобы помешать вам встретиться.

– Но как же тогда быть? – Юноша выглядел взволнованным.

– Я сам к ней пойду, – пообещал Таита.

В этот миг с разных направлений в заросшем папирусом болоте послышались далекие крики и плеск весел.

– Асмор хватился тебя и послал своих ищеек привести царя обратно. Сам видишь, что избавиться от него будет нел

гко. А теперь слушай внимательно, у нас очень мало времени.

Они торопливо посовещались, договорившись о способе обмена сообщениями. Все это время крики и плеск становились громче, приближаясь. Через несколько минут в лагуну, разорвав завесу из папируса, влетело небольшое военное судно с вооруженными людьми и двадцатью гребцами.

– Фараон здесь! – раздался голос с палубы. – Держи на лодку!

На заливном лугу, граничащем с папирусным болотом у реки, гиксосы устроили площадку для тренировок. Когда Таита покинул храм, два подразделения стражи Апепи упражнялись здесь во владении оружием под палящими лучами утреннего солнца, падающими с безоблачного неба. Две сотни воинов в полной выкладке бегали взапуски через болото, утопая в иле по пояс, а тем временем отряды колесниц совершали на равнине сложные перестроения: из колонны по четыре в колонну по одному, затем веером разворачивались в линию. Пыль клубами поднималась из-под колес, солнце играло на остриях копий, ветер трепал яркие цветные флажки.

Таита остановился у мишеней и понаблюдал за тем, как пятьдесят лучников стреляют по ним с сотни локтей, выпуская по пять стрел одну за другой. Потом стрелки перебежали к соломенным чучелам, изображавшим человека, вытащили стрелы и снова выпустили их по цели, расположенной уже на расстоянии двух сотен локтей. Плеть наставника безжалостно опускалась на спину того, кто медленно переходил от рубежа к рубежу или промахивался. Бронзовые шипы на кожаных ремнях оставляли кровавые пятна в тех местах, где они впивались в кожу через льняные рубахи.

Таиту никто не остановил. Пока он проходил мимо, копейщики, с воинственными выкриками отрабатывавшие в парах простейшие уколы и блоки, прервали упражнение и притихли, провожая его почтительными взорами. Его окружала грозная слава. Только когда чародей удалился, тренировка возобновилась.

В дальнем конце поля, по короткой зеленой траве близ болота, маневрировала на скорости между мишеней и столбов одинокая колесница. Это была колесница для разведки, со спицевыми колесами и сплетенным из бамбука корпусом, очень быстрая и достаточно легкая, чтобы двое мужчин могли поднять ее и перенести через препятствие.

Запряжены в нее были две великолепные гнедые кобылы из личных конюшен царя Апепи. Куски дерна взлетели из-под копыт, когда они обогнули метку в конце площадки и галопом помчались обратно, увлекая за собой подпрыгивающую и раскачивающуюся легкую колесницу.

Правил ею Трок. Он стоял, слегка наклонившись вперед и обмотав вожжи вокруг запястий. Борода его развевалась по ветру, длинные усы и цветные ленты закинуло за плечо; дикими криками он подгонял упряжку. Таите пришлось признать его мастерство: даже на такой скорости гиксос прекрасно управлял парой кобыл, направляя их бег строго по прямой линии между столбами, чтобы стоявшему на платформе лучнику удобнее было поражать проносящиеся мимо цели.

Опершись на посох, Таита наблюдал, как колесница на полном ходу приближается к нему. Гибкая фигурка и грациозность лучника не оставляли сомнений, кто это. На Минтаке была складчатая малиновая юбка выше колена. Ремешки сандалий оплетали стройные икры. На левом запястье был кожаный наруч, а грудь укрывала кожаная кираса, скроенная по форме ее маленьких округлых грудей. Доспех призван был защищать чувствительные соски от щелчков тетивы, когда лучница отправляла очередную стрелу в мишень, мимо которой пролетала колесница.

Узнав Таиту, Минтака прокричала приветствие и замахала над головой луком. Черные ее волосы были покрыты тонкой работы плетеной сеточкой и подпрыгивали у нее на плечах при каждом скачке колесницы. Краски на лице не было, но от ветра и упражнений на щеках у нее появился румянец, а в глазах блеск. Таита не брался представить себе Хезерет скачущей в колеснице в роли стрелка, но уклад гиксосов позволял женщине такое занятие.

– Да улыбнется тебе Хатхор, маг! – со смехом воскликнула девушка, когда Трок развернул колесницу и остановил ее боком перед Таитой.

Старик знал, что Минтака избрала себе в покровительницы эту изящную богиню, предпочтя ее грубым гиксосским божествам.

– Да навеки возлюбит тебя Гор, царевна Минтака, – благословил Таита в ответ, в знак особого расположения признавая за девушкой царский титул, в котором отказывал ее отцу.

Спрыгнув с колесницы в вихрящуюся пыль, девушка подбежала к египтянину и обняла, обвив руками за шею. Твердый край кирасы уперся ему в ребра. Почувствовав, как он вздрогнул, она сделала шаг назад.

– Я только что прострелила пять голов, – похвасталась Минтака.

– Твое воинское искусство уступает только твоей красоте, – улыбнулся маг.

– Ты мне не веришь, – вскинулась она. – Ты думаешь, что раз я девчонка, так не могу с луком управляться? – Не дожидаясь его возражений, гиксоска подбежала к колеснице и запрыгнула на платформу. – Гони, вельможа Трок! Еще круг, и на полной скорости.

Трок щелкнул вожжами и развернул колесницу так резко, что стоявшие в ней даже не сдвинулись с места.

– Хей! Хей! – крикнул он, когда

овозка выровнялась, и лошади помчались во весь опор.

Каждая мишень размещалась на верхушке низкого шеста, на уровне глаз лучника. По виду они напоминали человеческую голову и были вырезаны из деревянной колоды. Ошибиться, кого изображают мишени, было невозможно: каждой голове было придано сходство с египтянином, в шлеме и со значком полка, а грубо намалеванные лица были гротескными, как у людоедов.

«Не приходится гадать, как относится к нам художник», – хмыкнул про себя Таита.

Минтака вытащила из прикрепленной к борту корзины стрелу, наложила на тетиву, натянула лук. Взяла прицел, при этом ярко-желтое оперение коснулось ее поджатых губ, как в поцелуе. Трок подвел колесницу к первой мишени, стараясь создать девушке хорошие условия для выстрела, но грунт был неровный. Хотя гиксоска и согнула ноги в коленях, чтобы сгладить толчки, ее качало в такт движениям повозки.

Поравнявшись с целью, Минтака спустила тетиву, и Таита поймал себя на мысли, что задержал дыхание от волнения. Но беспокойство оказалось напрасным, потому как с луком царевна управлялась умело. Стрела вонзилась в левый глаз истукана и задрожала, сверкая на солнце желтым оперением.

– Бак-кер! – воскликнул маг, захлопав в ладоши, а девушка на несущейся дальше колеснице радостно засмеялась.

Она выстрелила еще дважды. Одна стрела глубоко вошла в лоб, другая попала в рот мишени. Такой меткостью мог бы с полным правом гордиться опытный колесничий, не говоря уж о молоденькой девчонке.

У дальнего столба Трок развернул колесницу, и она понеслась назад. Гривы лошадей развевались, уши прижались к голове. Минтака снова выпустила стрелу и всадила ее прямо в кончик намалеванного на деревяшке громадного носа.

– Клянусь Гором! – в удивлении воскликнул Таита. – Она стреляет, как джинн!

Последняя мишень быстро приближалась; Минтака грациозно покачивалась, щеки у нее раскраснелись, из-под приоткрытых в сосредоточенности губ блестели белые зубы. Девушка спустила тетиву, стрела ушла немного выше и правее, разминувшись с целью буквально на ширину ладони.

– Трок, безмозглый ты осел! – вскричала царевна. – Ты въехал прямиком в ту яму, как раз когда я выстрелила!

Она спрыгнула с колесницы, не дождавшись ее остановки, и снова обрушилась на Трока:

– Ты сделал это нарочно, чтобы опозорить меня на глазах у мага!

– Ваше высочество, я сокрушен собственным моим неумением.

Перед лицом ее гнева могучий Трок оробел, как нашкодивший мальчишка. Похоже, он и впрямь пылает к ней любовью, отметил Таита.

– Тебе нет прощения. Я не позволю тебе снова быть при мне возницей. Никогда.

Прежде она не выказывала на глазах у Таиты свой крутой нрав, и вкупе с проявленной меткостью это подняло ее в глазах мага еще выше. «Такая жена осчастливит любого мужчину, даже фараона из династии Тамоса», – решил он, но старательно не показал радости, не то Минтака могла перенаправить свой гнев на него.

Тревожился он напрасно: едва царевна повернулась к нему, на лице ее снова расцвела улыбка.

– Четыре из пяти – достаточный успех для воина на Красной дороге, ваше высочество, – заверил ее маг. – Да и в промахе действительно виновата коварная яма.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить