Змеи и лестницы
Виктория Евгеньевна Платова

Иногда для того чтобы раскрыть запутанное дело, достаточно самого обыкновенного… кота. А если кот не обыкновенный, то перспективы раскрытия увеличиваются в разы. В этом убеждается следователь Борис Вересень, неожиданно для себя самого ставший владельцем петербургского сфинкса по кличке Мандарин. А убийство, которое предстоит расследовать им обоим, окажется лишь финальным звеном в цепи других преступлений, нити которых тянутся в прошлое. И эта цепь приходит в движение из-за одного-единственного камешка, сдвинутого кошачьей лапкой…

Виктория Платова

Змеи и лестницы

© В.Е. Платова, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Часть первая

Младший аркан

Рыцарь пентаклей

…Еще пятнадцать минут – и все закончится.

Он спустится вниз, на стоянку. Сядет за руль, повернет ключ в замке зажигания, и машина – роскошный двухместный BMW-кабриолет – тронется с места. После этого у него в запасе будет около часа, чтобы добраться до места назначения, отдать машину вместе с ключами и снова стать тем, кто он есть на самом деле. Не слишком радостная перспектива, учитывая опыт последних суток. Воистину, права была его бабка, которая говорила: «Не жили хорошо – не стоит и начинать».

Он – начал.

Дорогой костюм (может ли он претендовать на костюм, когда все закончится?), дорогие часы (может ли он претендовать на часы?). О таких мелочах, как ботинки, белье и бумажник даже говорить не стоит. Хотя стоимость бумажника равна, как минимум, двум его месячным окладам. Пустого бумажника, а ведь внутри, обласканные упругой, дьявольски красивой кожей, нежатся кредитки: две «Визы» – золотая и платиновая. Плюс смехотворная для такой кожи сумма в валюте – двести пятьдесят евро. Все, что осталось после вчерашнего вечера, проведенного в баре отеля. Наверное, ему не стоило так швыряться деньгами, но таинственный работодатель не отдал никаких распоряжений на этот счет. Может ли он претендовать на эти чертовы двести пятьдесят евро?

Здравый смысл подсказывает – вполне.

Всего-то и нужно, что аккуратно вынуть их из бумажника и переложить… В брючный карман, к примеру. Но если от него, все же, потребуют вернуть костюм, когда все закончится? Неловкости не избежать. Остается белье и носки – и уж такую мелочь не отнимут точно, его таинственный работодатель – не крохобор.

Данил выпал бы в осадок, прослышав об этом приключении.

Данил бы очумел, увидев его в таком прикиде и уж тем более – на такой крутой тачке.

Если он спустится вниз не через четверть часа, а прямо сейчас, то в запасе у него окажется чуть больше времени. И он не сильно отклонится от заданного маршрута. Разве что на пару-тройку кварталов. Позвонить Данилу – минутное дело, и Данил обязательно откликнется, он – любопытный. И любит крутые тачки, денег на которые им обоим не заработать в принципе, сколько ни старайся, хоть все жилы из себя вытяни. И они прокатятся с ветерком, и забьют стрелу на вечер. На то самое время, когда он снова станет самим собой. И накатят по сто грамм виски, а лучше – по сто пятьдесят. Правда, бар будет не таким пафосным, как тот, в котором он спустил вчера большую часть наличности. И таких красивых девушек там точно не будет…

Как ее звали, ту девушку?

Кристина.

Имя явно фальшивое, но в заведениях, где релаксируют после подписания многомиллионных контрактов западные бизнесмены, мало кто пользуется настоящими. Будь он самим собой, без дорогого костюма и дорогих часов, лже-Кристина не обратила бы на него никакого внимания. И презрительно скривила рот, если бы ему пришла в голову мысль угостить ее коктейлем. «Пшёл вон, задрот, помоечная крыса», – вот и все, что удалось бы прочесть в ее глазах. Но вчера глаза лже-Кристины излучали благосклонность, а когда он представился, в них зажегся жгучий интерес и детское любопытство: как будто кто-то, – по ту сторону ее глаз, – включил гирлянду на новогодней ёлке. И тотчас же осветилась пышная хвоя; и заблестели тысячами огней игрушки, – но самое главное спрятано внизу, у ствола: подарки.

Что ты решил преподнести мне, милый?

Ужин в ресторане отеля, коктейльная вечеринка на двоих в баре, непринужденная беседа, легкий смех, легкое соприкосновение рук, поцелуй в лифте и вопрос, заданный лже-Кристиной прежде, чем Он толкнул дверь номера:

– Мы не слишком торопимся, Вернер?

Не слишком, нет.

«Вернер Лоденбах» – именно это имя написано на визитке, перекочевавшей в сумочку лже-Кристины. Вот уже двенадцать часов он изображает из себя Вернера Лоденбаха, кто такой Вернер – не совсем ясно. Да и не особенно хочется вникать, меньше знаешь – крепче спишь. Роль не требует от него сверхусилий, даже знание немецкого языка необязательно. Обязательна – естественность и ломаный русский. И ломаный английский, простительный тому, кто всю жизнь говорит по-немецки. С ломаным английским (не говоря уже о русско

) никаких проблем нет.

Ведь он – профессиональный актер. Лишь по злой иронии судьбы не занявший того места под солнцем, которое по праву принадлежит ему.

Данил считает, что нужно набраться терпения, и удача обязательно улыбнется.

Она и впрямь улыбнулась. И до сих пор улыбается, двенадцать часов кряду.

Секс с лже-Кристиной был феерическим.

Она ушла два часа назад, еще час он провалялся в кровати, прижимаясь лицом к подушке и вдыхая запах ее духов. Вернер Лоденбах, кем бы ты ни был, привет тебе! Ты, как и большинство мужчин с платиновыми картами, прекрасно знаешь цену девушкам из эскорт-агентств. Они – часть твоей жизни, неизменный атрибут гостиниц, в которых ты останавливаешься; их фигуры одинаково безупречны, разнится лишь цвет глаз и волос, изредка – кожи, если судьба забрасывает тебя куда-нибудь в Гонконг или Кейптаун.

Или в Тимбукту.

Почему он вдруг вспомнил о Тимбукту? Данил мечтает отправиться туда – сразу же, как подкопит достаточное количество денег на поездку. Но деньги отказываются оседать в карманах Данила, и Тимбукту все отдаляется и отдаляется во времени и пространстве. Теперь он маячит где-то в районе пояса астероидов, а, может, и вовсе ушел за орбиту Плутона. Но для Вернера Лоденбаха ничего невозможного нет. Он мог бы оказаться в Тимбукту завтра, если бы захотел. Если бы он захотел – лже-Кристина могла бы позавтракать с ним и – возможно – пообедать. В загородном ресторане в районе Репино. Или в яхт-клубе, или на Крестовском острове: они с Данилом как-то подрабатывали официантами именно на Крестовском.

Но лже-Кристина выскользнула из постели в семь утра, слегка мазнув на прощание губами по щеке.

– Мы увидимся? – спросил он.

– Сегодня вечером. В баре, в семь часов.

– Отлично. Буду тебя ждать.

Никакого «сегодня вечером» не будет, но нужно отдать ему должное: он был убедителен в роли Вернера Лоденбаха. Во всяком случае, лже-Кристина не заметила никакого несоответствия между платиновой кредиткой (он несколько раз – якобы случайно – распахивал бумажник) и им самим. О чем они разговаривали в постели?

Ни о чем, что могло бы вызвать лишние подозрения.

– Чем ты занимаешься? – спросила лже-Кристина.

Он отделался общими фразами о некоей крупной российско-немецкой компании, где является топ-менеджером. Вернее, фраза была одна, и, чтобы закрыть скользкую тему, он добавил:

– Я не хочу говорить о работе.

– Поговорим о тебе?

– Поговорим о тебе.

– Давай вообще ни о чем не будем говорить. О’кей?..

Секс с лже-Кристиной был феерическим. Именно после него – опустошенный и абсолютно счастливый – Он ляпнул:

– Послушай, детка, а не махнуть ли нам в Тимбукту?

– Где это?

Действительно, где это? Данил столько раз рассказывал ему об этом чертовом Тимбукту, что сознание давно поставило блоки, а географические координаты (если они когда-нибудь и были озвучены) напрочь стерлись из памяти. Что ж, придется импровизировать на ходу. Тем более, что от самого названия за версту разит чем-то экзотическим.

Остров, затерянный в океане, белый песок на отмелях, прозрачная вода, шелест пальм и целые колонии крабов. «Пальмовые воры» – вот как они называются. Да, «пальмовый вор» – необходимое и достаточное условие рая на земле, которым, безусловно, является Тимбукту.

– …В тропиках.

– Что-то вроде Мальдивов?

– Что-то вроде, только лучше. Много, много лучше.

– А виза туда нужна? – лже-Кристине не откажешь в практичности. – У меня только Шенген.

– Шенген? Годится. Значит, ты согласна?

– Я подумаю.

– У тебя есть время до вечера.

Не будет никакого вечера. Он никогда больше не увидится с лже-Кристиной. В качестве Вернера Лоденбаха, разумеется; все остальные (его собственные) качества и свойства ей и даром не нужны. К визитке, небрежно опущенной в ее сумочку, он приложил пятьсот евро, хотя и не мог вспомнить обговаривалась ли сумма в самом начале вечера. Вернер Лоденбах в его представлении должен быть щедрым парнем, разве не об этом он мечтал всю жизнь – быть щедрым с женщинами? Жаль, что его мечте удалось осуществиться только сейчас, при помощи поддельных документов. Вернее, он сам подделка. Пальмовый вор, на двенадцать часов завладевший личностью незнакомого ему человека.

Все-таки, пятьсот евро – явный перебор. Можно было ограничиться тремя сотнями, и даже двумя, а недостающие купюры с лихвой заменяет обещание Тимбукту.

– Я солгала тебе, – шепнула лже-Кристина на прощанье, и он вздрогнул.

– Солгала?

– Это невинная ложь. Ты первый посмеешься, когда узнаешь правду.

– Я могу узнать ее сейчас?

– Вечером. В семь.

– Ты удивительная, – он сказал это совершенно искренне.

– Знаю. До вечера.

Интересно, сильно ли она огорчится, не увидев его в условленном месте? Будет ли раздосадована? Уйдет ли из бара одна или с очередным Вернером Лоденбахом, на этот раз – самым что ни на есть настоящим? Жаль, что время, отведенное для этой неожиданной роли, заканчивается. Через пятнадцать минут… Теперь уже через десять – он должен спуститься на сто

нку. Что еще он должен сделать? Передать портье конверт на имя Арсена Бартоша и выпить кофе в кофейне «Абрикосовъ». «Абрикосовъ» – вовсе не его прихоть, так было написано в инструкции, которую он изучил досконально прежде, чем уничтожить. Игра в шпионов, ха-ха, – когда-то он пробовался на небольшой эпизод в сериале с рабочим названием «Укус скорпиона». Роль просвистела мимо, но сценарий, с выражением зачитанный Данилу, доставил ни с чем не сравнимое удовольствие: Данил метко окрестил его «Джеймсом Бондом для нищебродов». Шпионы в этом опусе поступали ровно так же, как надлежит поступить ему: оставляли записки на ресэпшене и встречались в ресторанах с агентами влияния.

Никаких встреч в «Абрикосове» не предусмотрено, но он должен провести там, как минимум, двадцать минут, время от времени глядя на часы и просматривая газету «Деловой Петербург». После чего снова сесть в машину и двинуться в сторону Петроградки. Конечная точка маршрута – город-курорт Сестрорецк. Здесь он распрощается с кабриолетом, бумажником и часами, и получит причитающийся ему гонорар – двадцать пять тысяч рублей. Не так уж плохо, если вспомнить о секс-бонусе.

В номере остается дорожная сумка, с которой он прибыл сюда. Джинсы, легкий кашемировый джемпер, пара рубах, галстуки сдержанной расцветки и платки – шейный и носовые, с монограммой «WL». Из мелочей – несессер, флакон одеколона «Paco Rabanne», на четверть пустой. Из макулатуры – несколько журналов экономической направленности – «BusinessWeek», «Focus-Finanzen» и «Financial Times Deutschland». И еще почему-то совершенно легковесный полутинейджерский «Bravo», испещренный какими-то заметками и смешными рисунками, разбираться в которых у него не было ни времени, ни желания.

Бритвенный набор и зубную щетку он (согласно все той же инструкции) оставил в ванной: все должно выглядеть так, как будто Вернер Лоденбах вернется сюда. Ведь номер снят на несколько дней, а прошло только двенадцать часов. Кто окажется здесь ближе к вечеру – не его ума дело. Свой съемочный день (вернее – ночь) он отработал с лихвой.

– …Привет. Спишь? – сказал он, когда в трубке послышалось сопение и пошмыгивание Данила.

– Ты, что ли? А почему левый номер? Дай угадаю… Ночевал у какой-то шлюхи, твой телефон разрядился и пришлось воспользоваться шлюхиным…

– Что-то вроде того.

Не станет же он терять время, объясняя, что все совсем не так. Что телефон был выдан ему вместе с остальной экипировкой – новенький айфон-5S, предмет вожделений Данила, пункт номер два в его личном wish-листе. Скопить на него почти так же нереально, как съездить в Тимбукту, ведь Данил – страшный транжира. Как только у него появляется некое подобие крупной суммы, он тотчас же спускает ее на пустяки.

– Жду тебя через полчаса, на нашем месте.

Их место – небольшой скверик на Каменноостровском, со скульптурой посередине: две танцующие девочки (в просторечии – татушки, в честь почившего в бозе дуэта «Тату»); татушки крепко держатся за руки. Примерно так же держатся за руки они с Данилом, иначе и быть и не может: Данил – лучший друг, самый преданный, самый верный, не раз спасавший его от глухого отчаяния.

– Что-то случилось?

– Не по телефону.

– Хорошее или плохое? – продолжает допытываться Данил.

– Скорее хорошее. Через полчаса.

– Буду.

Вылезать из шкуры Вернера Лоденбаха – все равно что вылезать из-под теплого верблюжьего одеяла в промерзшей насквозь комнате: к этому еще надо приноровиться. Наверное, потому Он выглядел немного грустным в кофейне, – грустным и озабоченным. Все ли сделано правильно? Вроде бы все: письмо передано портье, вещи оставлены в номере. С собой он взял лишь барсетку (она шла в комплекте с дорожной сумкой). Именно там изначально лежали портмоне, документы, маленькая записная книжка и визитница. А еще – пачка жевательной резинки, зубная нить и какие-то таблетки. Если бы не лже-Кристина, Он обязательно ознакомился бы поподробнее – и с записной книжкой, и с визитницей. Но девушка, которой Он пообещал Тимбукту, не оставила ему времени на изыскания. Думать о ней гораздо приятнее, чем рыться в чужих вещах. Хотя… Она и есть чужая вещь, если посмотреть на ситуацию непредвзято. Она – вещь принадлежащая Вернеру Лоденбаху и таким, как Вернер Лоденбах.

Он втайне надеялся еще раз увидеть лже-Кристину. Пусть не сегодня, пусть когда-нибудь. Когда, наконец, Он станет знаменитым. Снимется у крупного режиссера, получит приглашение на фестиваль – Берлинский или Венецианский. И далее – со всеми остановками – Канны, чашка эспрессо в переговорной комнате, «мистер Спилберг очень извиняется, что вынудил вас ждать, он прибудет в течение пятнадцати минут». Главная роль у Спилберга – почти гарантированный Оскар. И Он, конечно, получит его, обойдя на финише вечного номинанта Л. ди Каприо, Джека Джилленхола и Колина Ферта.

Нужно подтянуть английский.

На красной дорожке обычно появляются с мужьями, женами, спутниками или спутницами. Кого выбрать – лже-Кристину или Данила? А, может, к моменту его триумфа появится к

о-то третий, четвертый и сто тридцать восьмой? У знаменитостей всегда масса поклонников.

Вот и Данил.

Бродит вокруг татушек, зевая и почесываясь. Какую бы глупость он не делал, какую бы несуразность – абсолютно все тянет на крупный план. В этом – его особенность, проявившаяся еще во времена учебы в театральной академии. Вот и сейчас, стоя на противоположной стороне Каменноостровского, в полусотне метров от скверика, Он видит зевания и почесывания Данила во всех подробностях.

Вынув из кармана телефон, Он снова набрал номер.

– Ты где? – спросил Данил.

– На месте.

– Это я на месте. А ты, я смотрю, и шлюху с собой прихватил.

– Только телефон. БМВ-кабриолет видишь?

– Э?

– Разуй глаза. Кабриолет здесь единственный.

Голова Данила закачалась, как цветок на стебле, – Он мог бы поклясться, что слышит, как хрустят Даниловы шейные позвонки.

– Хочешь сказать…

– Хочу сказать, что молодой красавчик и баловень судьбы внутри кабриолета – я.

– Гонишь.

– Ты поглупел за те три дня, что мы не виделись, Данил. Почему бы тебе не подойти и не убедиться.

– Что я поглупел?

– Что красавчик – это я.

Ровно через тридцать секунд Данил оказался у кабриолета и мертвой хваткой вцепился в дверцу машины.

– О-фи-геть! – только и смог выговорить он.

– Так и быть, прокачу тебя. У нас есть пятнадцать минут, чтобы искренне полюбить друг друга.

– Вечно я в самом конце очереди! И заслуживаю только пятнадцать минут.

Данил заслуживает гораздо большего – это несомненно. Иногда Он думает – почему у них ничего не получилось с Данилом, не склеилось? Если кто из них двоих и может претендовать на звание красавчика, – то это Данил. Вернее – красавицы, ведь Данил – девушка. По-настоящему ее зовут Марина Данилова, а Данил – имя, которое Он сам придумал ей. Они познакомились на вступительных экзаменах в академию и как-то сразу прикипели друг к другу. Какой он увидел ее в первый раз? Коротко стриженая блондинка с мальчишеской фигурой и маленькой грудью, с кучей кожаных браслетов и фенечек на худых запястьях. Она напомнила ему Шэрон Стоун, но – еще не вылупившуюся из кокона. Придет время, и кокон, крест-накрест обмотанный фенечками, треснет, – и миру явится настоящая, ослепительная Шэрон во всем блеске своей зрелой красоты. А пока Он будет держаться поблизости, чтобы не пропустить момент перерождения.

Жаль, что этот момент так до сих пор и не наступил.

И Данил остается Данилом – лучшим другом и своим в доску парнем. Хотя в самом начале их отношений Данил влюбился в него и целый год страдал от безответного чувства. Он терпеливо сносил обращение к себе в мужском роде, демонстративно крутил романы с малосимпатичными им обоим однокурсниками и даже заявил о своем предполагаемом замужестве.

– Ты не против? – спросил у него Данил накануне подачи заявления в ЗАГС Центрального района.

– Ради бога.

– Совсем-совсем не против?

– Это – твой личный выбор. Как я могу повлиять на него?

– Ну… Например, сказать, что я совершаю ошибку. И что мой жених – мудак и ничтожество.

Слишком сильные определения для дипломника актерского факультета, чьим единственным достижением является роль спившегося художника-авангардиста в одном из криминальных сериалов. Но если Данил настаивает…

– Твой жених – мудак и ничтожество, – послушно повторил Он.

– Значит, тебе не все равно, кто будет рядом со мной?

– Конечно, не все равно. Мы же друзья.

– А если я отпущу волосы, мы перестанем быть друзьями?

– Тебе идет стрижка.

– А… если я увеличу грудь, мы перестанем быть друзьями?

– Напихаешь туда силикона? Фу-уу…

– Дурак! – вспыхнул Данил.

– Просто не понимаю, что ты мне хочешь сказать.

– Я люблю тебя. Теперь понятно?

На щеки Данила взбежал румянец, глаза увлажнились, и сквозь матовую поверхность кокона неожиданно проступила Шэрон – в ослепительном блеске своей зрелой красоты. Неужели время метаморфозы пришло?

Нет.

Голливудская дива так и не решилась покинуть убежище, ее не устраивает суровый Russian климат – вот оно что! И Данил так и остался Данилом, своим в доску парнем, – несмотря на влажные, опушенные длинными ресницами девичьи глаза.

– И я тебя люблю.

– Такая любовь мне не нужна.

– Ну, какая-какая?

– Дружеская. Пошел ты к черту с такой любовью!

Он крепко ухватил Данила за плечи, притянул к себе и чмокнул в макушку.

– Я просто не в твоем вкусе? – прошептал Данил. – Не соответствую твоим представлениям об идеальной любовнице?

– Никто не соответствует моим представлениям об идеальной любовнице. Но дело не в этом.

– А в чем?

– Ты же меня знаешь, Данил. Знаешь, как никто. Сколько длится страсть?

– Э-э…

– Два-три месяца, не дольше. А потом я начинаю скучать и расстаюсь с девушками без всякого зазрения совести. И это еще не все…

– Ну, да. Ты бегаешь от них и делаешь вид, что ничего между вами не было.

– Словом, веду себя, как мудак и ничтожество, – подытожил Он и рассмеялся.

– Тогда тебе следует жениться на мне. Мудаки и ничтожества – моя спец

ализация.

– Не выйдет. Ты – единственный человек, которым я дорожу. Хочешь стать обычной телкой, которую задвинут в дальний угол через пару месяцев?

– Хочу.

Что ж, придется быть честным до конца.

– Скажу тебе одну неприятную вещь, Данил. Пообещай, что не обидишься.

– Постараюсь. Валяй.

– Ты не привлекаешь меня сексуально. Не возбуждаешь, одним словом. Все, что угодно, – только не это.

– Я такая страшная? – Данил беззвучно заплакал. – Отвратительное, кошмарное чмо? Краше в гроб кладут?

– Ты красивая, очень красивая. Но, черт… У нас разный набор ферромонов. Не совпали, такое случается…

– Это у тебя разный. А с моим как раз все в порядке, – Данил попытался вырваться из его объятий, но, встретив отчаянное сопротивление, затих.

– Пусть так. С тобой все в порядке, а я – жертва генетической аномалии. Пусть так.

– Даже бутылка водки не спасет?

– Мы с тобой уже столько выпили, что надеяться на это глупо.

– Глупо, да. Глупо надеяться. Пусти меня.

– Сначала скажи, что не обижаешься и мы по-прежнему лучшие друзья.

– Пусти.

– Нет.

В тот вечер они крепко напились, а на следующее утро Данил исчез. И пропадал около недели, после чего как ни в чем не бывало объявился в его комнатушке, в старой питерской коммуналке на улице Воскова.

– Ты, наверное, решил, что я покончила с собой от неразделенной любви, – вместо приветствия сказал Данил, стоя на пороге.

– Честно? Были такие мысли.

– Не дождешься.

– Вообще-то я волновался. Даже заявление в милицию написал, – соврал Он.

– Я тронута.

– Впредь не заставляй меня переживать по пустякам.

– Постараюсь. Мы ведь друзья.

– Лучшие. Свадьба, как я понимаю, отменилась? Или вы тайно венчались в кафедральном соборе города Псков, а потом проехались по Золотому кольцу?

– Ты же знаешь, я буддистка, так что – никаких соборов, тем более – кафедральных. А женишку пришлось дать отставку.

– Потому что он – мудак и ничтожество?

– Потому что он – прекрасный человек. Зачем обрекать его на страдания? Это было бы негуманно.

Никакого напряжения в голосе Данила не чувствовалось, никакого подвоха. Возможно, неделя понадобилась ему, чтобы понять всю бесперспективность своих притязаний. И согласиться на синицу в руке, если уж небесный журавль с пробитым стрелой рисованным сердечком недостижим. Во всяком случае, с тех самых пор они ни разу не возвращались к тягостному для обоих разговору. А их дружба стала еще нежнее, теперь в ней появилось что-то от братско-сестринской привязанности: они – одни во всем мире и могут надеяться только на себя и друг на друга. Данил не предаст, в лепешку разобьется, а сделает все, что Он ни попросит. Данил всегда выслушает и даст дельный совет, не будет смеяться над его самыми сокровенными мечтами, как он сам никогда не смеялся относительно завиральных Даниловых идей вроде Тимбукту. Вместе они пережили не самые сытые студенческие времена, вместе пробовались в десяток репертуарных питерских театров. Данил, в конечном итоге, осел в ТЮЗе, на второстепенных ролях тинэйджеров с трудной судьбой, а его приняли в штат театра им. Комиссаржевской и тоже – на второстепенные роли. Их недавняя идея организовать собственную антрепризу накрылась медным тазом еще на стадии читки камерной пьесы на троих: приглашенный третий актер вошел в алкоголический штопор и на читку не явился. А играть пьесу на двоих категорически отказался уже Данил: такие пьесы сплошь и рядом – о страсти или ненависти, а этого Данилу хотелось бы избежать. И в жизни, и на сцене.

Не такими уж хорошими актерами оба они оказались.

Зато официантами – отменными.

Их все чаще приглашали обслуживать корпоративы и дни рождения известных в городе персон. И не только в городе: как-то раз они попали на вечеринку одного из тех, кто давно и прочно обосновался на нефтяной трубе. Он даже не подозревал, что магнат, чье имя на слуху у всей страны, имеет шикарное загородное поместье под Сестрорецком.

– Упыри, – шепнул ему Данил, когда они исподтишка разглядывали гостей магната. – Сжечь бы напалмом всю эту нечисть – воздух стал бы чище.

– Не завидуй, – ответил он Данилу также шепотом. – И вообще: классовая ненависть нынче не в моде.

– Ну, да. В моде вот такие свиные рыла. Ну, да.

А ведь Данил был недалек от истины. Свиные рыла, козьи морды. Его и самого с души воротило от этих рыл: вот популярный депутат с лицом растлителя малолетних, не так давно объявивший крестовый поход в защиту морали и нравственности. Налегает на копченую оленину и подобострастно подхихикивает магнату. Вот – владелица одной из самых крупных концертных площадок города. Щелчка ее сухих, унизанных бриллиантами старческих пальцев достаточно, чтобы кому-то из артистов перекрыть кислород, а кому-то дать зеленый свет на всю оставшуюся жизнь. Вот крыло, представляющее городское Заксобрание – никчемные, стертые людишки. Вот известный своей пошлостью сладкоголосый тенор, сегодня он исполняет роль конферансье. Его конферанс так же пошл, как и он сам, а шуткам тенора все присут

твующие смеются не раньше, чем засмеется магнат.

Магнат, как правило, не смеется.

Справедливости ради, он – единственный! – кажется здесь приличным человеком. Седой, аккуратно постриженный, с проницательным взглядом и открытым, не лишенным приятности лицом. Каждая морщина на лице магната – дополнительное очко в корзину положительной кармы. В отличие от них с Данилом, магнат никогда не отирался на второстепенных ролях, зубами вырывая главные. Он – где-то там, на самом верху пищевой цепочки. А самые нижние, самые неприметные звенья этой цепочки – два полудурка-официанта. Неудачники, в свободное время подвизающиеся в театральной массовке.

– Никогда, никогда больше не буду обслуживать этих упырей, – клятвенно пообещал Данил после вечеринки. – И их проклятых денег не нужно.

– Можно подумать, тебе заплатили миллион, а не вшивых три тысячи. С чего бы такие ломки?

– Мир устроен несправедливо, и множить несправедливость я не хочу.

– Чего же ты хочешь? Стать магнатом?

– Хочу в Тимбукту.

– Свежая мысль. Кстати, если деньги упырей жгут тебе руки, можешь отдать их мне.

– Обойдешься.

В этом весь Данил – повозмущается-повозмущается, а деньги все равно возьмет. И, как миленький, побежит разносить тарелки на очередном упырином шабаше. Остается только ждать приглашения на него, ведь та вечеринка у магната была последней по времени. Она случилась ровно неделю назад, а еще через три дня ему позвонили. С предложением, от которого Он не смог отказаться: сыграть роль неведомого ему Вернера Лоденбаха.

Со звонившим (представившемся Гарри Арнольдовичем) они встретились тем же вечером. Коротко обрисовав ситуацию, получив согласие и передав задаток в десять тысяч, Гарри Арнольдович договорился о новой встрече-инструктаже. И – как будто растаял в воздухе, исчез.

А Он все никак не мог вспомнить, где видел этого хлыща Гарри. А ведь точно видел, ему откуда-то были известны и тихий, хорошо поставленный вкрадчивый голос, и такие же вкрадчивые манеры. И пышная залаченная шевелюра эстрадного конферансье. И дорогой перстень на мизинце, и совиные глаза.

Неприятный тип, и просьба странная. Но выбирать не приходится, особенно когда перед носом размахивают пачкой купюр.

Где же Он видел Гарри?

Теперь, когда роль сыграна и вот-вот опустится занавес, это не так уж важно.

– …Откуда у тебя такая тачка? – срывающимся от восхищения голосом просипел Данил.

– Так и будешь стоять? Или, все-таки, сядешь? – Он похлопал рукой по коже пассажирского сиденья.

– Можно, да?

Данил со всего размаху шлепнулся на сиденье, прямо на барсетку с телефоном и бумажником, и Он сразу же взял с места: взревел мотор, и в лица им ударил прохладный утренний ветер.

– Ааа! – заорал Данил. – Аааа! Класс! Вот это крутизна!..

Под торжествующие вопли Данила они промахнули мост через Малую Невку, небольшой сквер в самом начале Крестовского острова, еще один мост – через гребной канал. На подъезде к метро «Черная речка» Данил немного успокоился и снова приступил к допросу с пристрастием.

– Так откуда у тебя это шикарное авто, колись!

– Угнал, – просто сказал он.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Еще какие варианты?

– А у тебя?

– Первое, что приходит в голову, – ты стал альфонсом. И целых три дня без продыху ублажал какую-нибудь богатую старуху. Вот и материализовалась тачка. Верно?

– Почти, – фантазии Данила развеселили его. – Кроме одного. Это была любовь с первого взгляда и… это не была старуха.

– С чьей стороны? – спросил Данил.

– В смысле?

– С чьей стороны любовь с первого взгляда? Твоей – или?…

– Или, – не стоит портить Данилу ни пятнадцатиминутной поездки, ни так восхитительно начавшегося воскресного утра. – Ты же знаешь. Я не влюбляюсь в женщин. А только использую их для своих низменных целей.

– «Карп Савельич, вы негодяй!» – рассмеявшись, процитировал Данил бессмертного Гайдая. – И… как зовут твою пассию?

– Кристина.

– Странно. Кристинами обычно зовут содержанок.

– Тебе-то откуда знать?

– Жизненные наблюдения тинэйджера с трудной судьбой.

– Ясно. Какое имя тебя бы устроило?

– Ну-у… Васса. Рогнеда. Пульхерия Карловна.

Свободной рукой Он обхватил Данила за шею и прижал к себе.

– Осторожнее! – взвизгнул Данил.

– Все под контролем, не переживай.

– Куда едем?

– До «Пионерской».

– А потом?

– Потом я тебя высажу. И дальше двину один.

– Вообще-то, у меня нет ни копейки денег… – Данил скуксился, выпростался из его объятий и демонстративно отодвинулся к двери. – Предупреждать надо.

– Будут деньги, не скули.

– В глобальном смысле?

– Пока что – только на метро. Там где-то валялась барсетка…

– Да ты совсем обуржуазился, как я посмотрю!

Пошарив рукой по сиденью, Данил извлек барсетку и по-хозяйски расстегнул молнию. Первой вещью, которую он вытащил, оказался телефон.

– Еще и айфон! Пятая эска! Ты меня убил!

– Телефон не мой.

– Рогнедин?

– Кристинин. Положи на место.

Но расстаться с умопомрачительным девайсом было выше человеч

ских сил. Сил Данила, во всяком случае.

– Сэлфи! Мы должны непременно сделать сэлфи!

– Это что еще за хрень? – настороженно спросил Он.

– Темнота! Сэлфи – это собственная фотография. Ее выкладывают на фейсбуке, чтобы все могли любоваться нашей космической красотой.

– Нашей? – аккаунт в соцсетях Он не заводил принципиально.

– Ну, моей. Но ты тоже можешь отметиться.

– Это достаточное условие, чтобы ты, наконец, отвязался от чертова телефона?

– Необходимое.

– Хорошо.

Притормозив кабриолет за перекрестком у Ланского шоссе, Он несколько раз сфотографировался с Данилом: голова к голове, высунутые языки, скошенные к переносице глаза, бессмысленные улыбки на физиономиях.

– Теперь все? – спросил Он, когда спонтанная фотосессия подошла к концу.

– Почти. Один вопрос. Ты сейчас едешь к своей Пульхерии?

– К Кристине, – снова поправил Он. – Она забыла свой телефон…

– У тебя в коммуналке?

– Не хватай меня за язык! Она забыла свой телефон и кое-что еще.

– Машину? – иногда Данил бывает несносным.

– Выметайся. Хорошего понемножку. Увидимся сегодня в «Шляпе». Вечером, часов в девять.

«Шляпа» – джаз-кафе на Чайковского – была их с Данилом заповедным местом для встреч. Они открыли это кафе случайно, около полутора лет назад, и сразу же попали на умопомрачительный джем-сейшен. Два афроамериканца, трубач и перкуссионист, выдавали такое, что небесам было жарко. Как потом выяснилось, оба джазмена отбились на несколько часов от своего оркестра, дававшего гастроли в Питере. Оркестр носил славное имя Каунта Бейси.

Данил слушал залетных знаменитостей широко раскрыв рот и крепко зажмурив веки. А, вместе с ним, слушала их и Шэрон. Эта жаркая нью-Орлеанская и прохладная нью-Йоркская музыка, наверняка, были хорошо знакомы ей. Неужели прямо сейчас, обманутая первыми тактами «Stars Fell on Alabama», она выглянет из своего убежища?

Нет, одного трубача и одного перкуссиониста недостаточно. Да и целого краснознаменного оркестра имени Каунта Бейси не хватит, чтобы справиться с проклятым коконом. Раньше Он думал – всему свое время. И лишь теперь понял, что время – лишь один из компонентов. Второй компонент – место. Где-то же существует место, в котором Данил сбросит старую, потрепанную шкурку и, наконец-то, превратится в Шэрон?

Тимбукту!

После того, первого, вечера в «Шляпе» Данил неожиданно для себя (а в большей степени – для Него) стал страстным поклонником джаза. Утонченности и ума это ему не прибавило; – свободы?.. Но и без всякого джаза Данил был свободен. Во всех своих проявлениях – смешных, нелепых, благородных, требующих мужества, а иногда – самоотречения. Данил был свободен, пленницей оставалась лишь Шэрон.

– …Смотри, не опаздывай! – крикнул Он напоследок.

– Буду, как штык, – клятвенно заверил Данил уже с обочины. И добавил что-то еще.

Что-то вроде «Ты сделал мое утро». А, может, ты сделал мой день. А, может, ты сделал мою жизнь. Ветер и рев мотора отнесли концовку фразы куда-то в сторону проспекта Авиаконструкторов, а Он вдруг подумал, что актерского мастерства ему не занимать. Так все разложить по полочкам, так ни разу не выйти из роли, ни на секунду, ни на мгновение – даже внутри себя… Я играю даже теперь, когда совсем необязательно играть. Это дорогого стоит. А еще он подумал, что не дал несчастному Данилу денег на метро.

Рыцарь кубков

* * *

…Дрянное дело. Ай, какое дрянное дело. Мутное, гиблое.

Последние десять минут Вересень развлекал себя тем, что придумывал эпитеты для свалившегося на него расследования. Настолько срочного и экстраординарного, что Вересня выдернули из отпуска – первого за последние два года. Как будто во всем Управлении нет других следователей, не менее опытных, чем он. А все потому, что он трудоголик, не обремененный семьей, ломовая лошадь, владимирский тяжеловоз. Местным управленческим ахалтекинцам, гарцующим на виду у начальства, везет гораздо больше: на них со всех сторон не валятся висяки, они не собирают кубики из расчлененных трупов, пытаясь прочесть на залитых кровью гранях имя убийцы. Все это малоаппетитное варево, включая мертвых младенцев в мусорных контейнерах и убийства с особой жестокостью на почве расовой неприязни, достается именно ему, Боре Вересню. Кой черт владимирский тяжеловоз… Сивый мерин, вот он кто! Сжираемый слепнями сивый мерин. Ахалтекинцы смотрят на него свысока: еще бы, их удел – высоколобые заказные убийства и божественные, как хоралы Баха, экономические преступления. Ахалтекинцы ловят крупную рыбу и потому вооружены спиннингами за две тысячи евро, а иногда – и дороже. В то время, как Боря Вересень пытается поймать свою рыбешку на самодельную удочку со ржавым крючком.

То, что это дело – экстраординарное, Вересень понял, лишь прибыв на место происшествия. А ровно за полтора часа до этого ему позвонил старший советник юстиции Николай Иванович Балмасов.

– Приветствую! – прогрохотал Балмасов в трубку. – Говорят, ты в Сочи укатил?

– Собирался, но не доехал.

Доехать у Вересня получилос

лишь до Ольгино, самого близкого к Питеру пригорода. Настолько близкого, что его и пригородом не назовешь. До Невского, если повезет и не будет пробок, можно добраться за полчаса, но на Невском шумно, он полон праздношатающихся толп, забит машинами и экскурсионными автобусами. А в Ольгино, несмотря на проходящую рядом трассу «Скандинавия», царит относительная тишина. В Ольгино растут сосны, до Залива рукой подать, и – самое главное – там живет бывший Борин одноклассник Додик Саркисян. В отличие от бобыля Вересня, Додик с ног до головы обвешан родственниками: у него четверо детей (мал-мала-меньше), жена Рузанна и престарелые родители. Кроме этого, в не самом вместительном двухэтажном домишке еще финской постройки, проживают сестра Рузанны с двумя отпрысками, бабушка и дедушка Додика, а также – старший брат дедушки, Ашот, патриарх семейства. Сколько лет Ашоту – доподлинно неизвестно, Додик всякий раз называет самые разные цифры: девяносто восемь, сто один, сто четыре. Так или иначе – все вертится вокруг сотни. Возраст почтенный даже для воронов и галапагосских черепах, что уж говорить о людях! Именно Ашоту Боря Вересень обязан своим отпуском в Ольгино: несколько месяцев назад в далекой Франции, в департаменте Сена-и-Уаза обнаружилась еще одна ветвь разбросанного по всему миру семейного клана Саркисянов. Ашот получил приглашение погостить, а вместе с ним во Францию, на целых две недели, отправились и все остальные, включая малолетних детей. Не нашлось места лишь двум собакам (дворняжке и ирландскому сеттеру), а также трем кошкам. Именно за ними согласился присмотреть Боря Вересень. Денег на Сочи все равно было в обрез, к тому же он не любил самолеты, а еще больше – пыльные, крикливые поезда южного направления. Так что Ольгино можно было считать почти равноценной заменой: сосны ничуть не хуже пальм, а Залив – не хуже Черного моря, если, конечно, не всматриваться в него пристально.

Экология Залива хромает, это да.

– А… куда доехал? – осторожно поинтересовался старший советник юстиции Балмасов.

– До Ольгино, – честно ответил Вересень.

– Очень хорошо! Тут всплыло одно дельце…

– Я в отпуске.

– Само собой, само собой. Но дельце всплыло в прямом смысле.

– Это как?

– У нас утопленник. И как раз неподалеку от тебя. Чуть севернее, за Канельярве. Там, где карьеры. Ты на колесах?

– Я в отпуске. Что, больше некого послать?

– Совершенно некого. Да, может, там и дела-то на полчаса. Скатаешься, составишь протокол – и свободен, как ветер.

Вересень хорошо знал эти балмасовские мантры относительно получаса. Как правило, полчаса растягивались на долгие месяцы рутинной работы. И все эти месяцы Вересень бродил в потемках по заполненным вонючей жижей тоннелям, слабо надеясь, что вот-вот вспыхнет свет и картинка сложится. Какой бы отвратительной она ни была. Свет, конечно же, вспыхивал. Но не всегда – и тогда на Борю Вересня сваливался очередной висяк. И, хотя висяков у него было не так чтобы много (даже меньше, чем пальцев на одной руке за всю пятнадцатилетнюю карьеру в органах), но это оставляло неприятный осадок. Подрезало крылья. Как в случае двухлетней давности, со зверски убитой девушкой-моделью. Вересень до сих пор помнил ее имя – Катя Азимова. Изуродовавшие Катино тело подонки не посмели коснуться ее лица – таким ангельским оно было. Совершенная, неземная красота. Пристально, до боли в висках вглядываясь в это лицо, Вересень первый раз в жизни поклялся себе страшной клятвой, что обязательно найдет убийц.

Клятвопреступников в его семье не было никогда. Он оказался первым.

Поначалу дело Азимовой казалось не бог весть каким сложным, побудительные мотивы преступления лежали на поверхности: ревность, зависть, страсть, неразделенная любовь. Не стоило сбрасывать со счетов серийных убийц и просто сумасшедших. Маньяки отпали первыми: сексуальный мотив отсутствовал, а почерк убийства не соответствовал ни одной из находящихся в разработке серий. У остальных подозреваемых оказалось железобетонное алиби, к тому же, у Кати не было врагов. Даже змееголовые дивы подиума и рекламы относились к погибшей коллеге с теплотой. Теплота не была наигранной – уж в этом-то Вересень разбирался. Полный энтузиазма, он принялся изучать прошлое Кати, простое и ясное: школа-одиннадцатилетка в Челябинске, провал на вступительных в питерский ФинЭк, работа в модельном агентстве и – контракты, контракты. Вересень и представить себе не мог, что работа модели может быть такой изнуряющей. Чтобы не сорваться, нужно обладать недюжинным здоровьем и время от времени закидываться допингом.

Но, по уверениям всех знавших Катю, она не сидела на «колесах», не нюхала кокаин и в рот не брала спиртного. Бокал сухого вина на пати – вот и все, что она могла себе позволить.

– Вы должны понять, душа моя, – просвещала Вересня Катина приятельница Ванда. – Бухло – высококалорийный продукт. Что-то вроде… пирожков с повидлом. Можете представить себе модель, жрущую пирожки?

Помнится, тогда Вересня поразила эта ассоциация: пирожки с повидл

м. Скорее всего, она касалась его самого, – мужлана, что в нечищеных ботинках вперся в сферы, куда простым смертным вход заказан. Но если уж вперся – жуй свои рабоче-крестьянские пирожки и помалкивай.

Вересень бился с делом Кати Азимовой около года, с тоской наблюдая, как одна за другой рушатся все его версии. И, если уж сравнивать жизнь Кати с комнатой, – это была абсолютно стерильная, пустая комната. Медицинский бокс. Ни одного шкафа, в котором ночуют скелеты, ни одного комода с девичьими тайнами. Ни одного любовного письма на прикроватной тумбочке, – а ведь у Кати была масса поклонников! Банкир, топ-менеджер крупной компании, удачливый кинопродюсер, популярный радиоведущий, а фигуры помельче Вересень и вовсе умаялся считать: кто-то из администрации футбольного клуба «Зенит», кто-то из дирекции «Ленфильма», кто-то из помощников депутата Законодательного собрания, кто-то из медиа-тусовки. Ни с кем из них Катя не вступала в серьезные отношения, ограничиваясь флиртом и поцелуями при встрече. Это было странно, учитывая молодость и красоту модели. А так же специфику бизнеса: модельный век короток, и нужно быть полной идиоткой, чтобы не попытаться обеспечить себе безоблачное будущее. В качестве жены преуспевающего и влиятельного человека. Назвать Катю идиоткой не поворачивался язык, особенно, после того, как Вересень ознакомился с книгами, которые она читала: Сартр, Камю, Хорхе Луис Борхес, неподъемный том «Улисса», сборник рассказов Кортасара, несколько пособий по НЛП-практикам и – почему-то – толстенный каталог антиквариата аукционного дома «Сотбис».

Издание тянуло на подарочное, но дарителя Вересень так и не обнаружил.

Кто ты, Катя Азимова, школьница из Челябинска, с «Улиссом» подмышкой?

Этот вопрос Вересень задавал себе миллион раз, но ответ все не находился. Он даже пошел на должностное преступление и умыкнул несколько вещиц, когда-то принадлежавших Кате. Это были магниты с холодильника в ее квартире – с изображением городов, по случайному (а может, и не такому уж случайному) стечению обстоятельств связанных с ее последними контрактами: испанский медведь у земляничного дерева, старая амстердамская набережная и лондонский гвардеец. Кроме того, он присвоил себе одну из улик, найденных в Катиной сумочке на месте убийства. Это была книжка карманного формата с говорящим названием «Предательство Риты Хейворт». Вересню срочно пришлось лезть в Интернет, чтобы узнать, кто такая Рита Хейворт. Она оказалась американской актрисой сороковых и явно проигрывала Кате во внешности. Заодно Вересень пробил и автора: Мануэль Пуиг, латинос. Из тех надменных писучих латиносов, что слова в простоте не скажут. Несколько раз Вересень принимался за Пуига, но поток сознания автора нес его прямиком на скалы, о которые немудрено и череп раскроить. Книга не для средних умов, – решил он для себя, вот и Катя не справилась. Конечно же, Катя не дочитала Пуига совсем по другим причинам – трагическим. Последняя прочитанная ею страница была заложена закладкой. И одна фраза на этой странице неприятно поразила Вересня: «злой цыган, лицо как сажа, волосатая рука, он крадет хорошо одетых мальчиков, которые ходят одни».

Никакого отношения к печальной судьбе Кати Азимовой фраза не имела. Во-первых, совершилось не похищение, а убийство. Во-вторых, Катя была не мальчиком, и даже не девочкой, – девушкой двадцати трех лет от роду, пусть и хорошо одетой. При ее профессии очень сложно оставаться одной, как ни крути – профессия-то публичная! Да и пути цыганского табора никогда не пересекались с путями Кати.

Возможно, у нее был тайный воздыхатель?

Но тайный воздыхатель в медицинском боксе не просматривался. Или стоял за дверью, на которой четким шрифтом были выведены названия трех городов: Лондон, Мадрид и Амстердам (привет вам, магнитные двойники!). Последним в списке значился Мадрид, но мадридский контракт был прерван по неизвестной причине. Неизвестной не только для Вересня, но и для ближайшего окружения Азимовой. Лишь Ванда, рассматривавшая следователя как занятную зверушку, которой время от времени можно бросить кусок колбасы, сообщила, что Азимова поссорилась с кем-то из боссов рекламной кампании.

– Что значит – «поссорилась»? – спросила зверушка, меланхолично разглядывая колбасу.

– Откуда же я знаю? Меня в подробности не посвящали. Она прервала контракт, выплатила неустойку… А это, на минуточку, пятнадцать тысяч евро. Вот вы бы вынули из своего кармана пятнадцать тысяч евро?

Учитывая зарплату Вересня в тридцать тысяч заскорузлых рублей, вопрос звучал провокационно.

– По обстоятельствам, – уклончиво ответил он.

– Сложно придумать такие обстоятельства. Я не беру форсмажорный вариант разбойного нападения в переходе у станции метро «Удельная». А на Катерину, насколько мне известно, никто не нападал. Да, у нашей профессии есть определенные издержки… Об этом вам скажет любая модель. Но все как-то приспосабливаются. Слабонервным и особо чувствительным в нашем бизнесе не место.

– А она не была слабонервной?

– И чувс

вительной тоже, – отрезала Ванда. – У нее была хватка. И пойти она могла далеко. Хотя при этом оставалась порядочным человеком. Что довольно странно, честно говоря.

Вересень закивал головой, тут же вспомнив стопку книг по нейролингвистическому программированию. Он вспомнил и проклятого цыгана с волосатой рукой. Ничего удивительного в этом не было: смуглолицего черноволосого испанца иногда не отличишь от цыгана – а ведь контракт-то был мадридским!

– Тот босс, с которым она якобы поссорилась… Он испанец?

– Вроде нет, – Ванда на секунду задумалась. – То ли голландец, то ли скандинав. Вам лучше справиться в агентстве.

Но в агентстве, куда направил стопы окрыленный Вересень, его ждал форменный облом. Никаких документов по этому контракту не сохранилось, никто не мог вспомнить ни названия рекламной кампании, ни ее учредителей. И тогда Боря Вересень пошел напролом.

– Мне нужна командировка, – заявил он своему непосредственному начальнику Балмасову. – Это по делу Азимовой.

– Подвижки хоть есть?

– Могут быть.

– Могут быть, а могут – и нет? – уточнил Балмасов.

– Пятьдесят на пятьдесят, – в который уже раз проявил неуместную честность Вересень.

– И куда же прикажешь выписать тебе командировку?

– В Мадрид.

Балмасов крякнул и посмотрел на Вересня, как на умалишенного.

– Куда-куда? – переспросил он.

– В Мадрид, – на этот раз голос Бори звучал вовсе не так уверенно.

– А почему не на Сейшелы? Гулять, так гулять.

– Я, между прочим, туда не развлекаться еду.

– Ты пока никуда не едешь в принципе. Выкладывай, что у тебя.

Вересень, никогда не отличавшийся особым красноречием, изложил имеющиеся у него факты. И внутренне поразился тому, как куце и нелепо они выглядят. Какая-то оставшаяся за кадром ссора, какой-то прерванный контракт. Какой смысл было убивать Азимову, к тому же – выплатившую неустойку? Проблемы в модельном бизнесе решаются совсем по-другому.

Балмасов водрузил пальцы на столешницу и забарабанил ими первые такты из «Травиаты». Во всем Управлении знали, что это – дурное предзнаменование.

– С такими исходниками я не выпишу тебе командировку даже на станцию Дно, – сказал он. – Если, как ты говоришь, этот босс – голландец, вряд ли он живет в Мадриде. Тебе прямиком в Амстердам, парень. В Квартал красных фонарей. Поищешь там напарника.

– Зачем еще?

– Затем, что уровень следственной квалификации у тебя примерно такой же, как у голландской проститутки. Общий язык вы найдете.

– Это шутка? – на всякий случай поинтересовался Вересень.

– Шутка, – без всякой улыбки ответил старший советник юстиции. – Ты, Боря, парень хороший. И следователь вдумчивый. Но иногда тормозишь. Или вот… как сейчас. Приходишь с идеями, от которых хоть плачь, хоть смейся.

– Лучше обсудить.

– Считай, что уже обсудили.

– И?

– В Мадрид полетишь в свой плановый отпуск. Если захочешь. Можешь хоть в Амстердам. Или в эту… как ее… Гаагу. А если уж тебе так зудит чертов азимовский контракт… Отправь запрос нашим испанским товарищам. Глядишь, чего и выгорит. А там уже будем думать, что нам предпринять.

Запрос в Генеральную прокуратуру Испании Вересень отправил на следующий день (сутки ушли на перевод немудреного текста) и с энтузиазмом принялся ждать ответ. Но шли дни и месяцы, а ответ все не приходил. Наверное, он что-то сделал не так, – мысленно рассуждал про себя следователь. Неправильно составил бумагу или напрасно понадеялся на переводчика. В этом качестве выступил его коллега по работе, Костя Полухин по кличке «Иньеста». Такой же маленький и круглоголовый, как и главный диспетчер «Барсы», Костя прославился своей горячей, чтобы не сказать – горячечной – любовью ко всему испанскому. Если он надевал желтую рубашку, то галстук повязывал обязательно красный (в честь цветов национального флага Испании). Вместо традиционного «здравствуйте», Иньеста норовил воткнуть «ола!», а, прощаясь, громогласно объявлял «Аста луэго!». На телефоне Иньесты лет пять стоял зажигательный испанский хит «Камиса Негра»[1 - La Camisa Negra (исп.) – Черная Рубашка.], лишь совсем недавно замененный на более спокойную композицию. Она называлась «Ми амига».

Моя подружка.

Из этого можно было сделать только один вывод: Иньеста влюбился. Амигу (родом из Приозерска) он подцепил в испанской языковой школе «Аделанте», которую исправно посещал последнее десятилетие. Конечно, для Вересня было бы предпочтительнее, если бы амига оказалась носительницей языка. Тогда она смогла бы подкорректировать писанину Иньесты и придать ей аутентичный лоск. Очевидно, именно этого лоска и не хватило запросу. А еще – убедительности. Вот когда Вересень горько пожалел, что не имеет под рукой надменного латиноса Пуига. Уж тот наверняка выкатил бы бронебойные эпитеты и не менее бронебойные сравнения, и так заморочил бы испанцам голову, что они бы в лепешку разбились и до самого короля дошли в поисках истины.

«Пойдет дождичек, и трава начнет расти, чтобы бычки кушали, только вот невезуха моя чертова, сколько б дождь ни лил, мерт

ые бычки твоего папы все равно не оживут».

О, да.

Умом Вересень понимал, что дело вовсе не в запросе, и, ответь испанцы в течение пяти рабочих дней, это ничего бы не изменило. Еще один ложный след, свободно болтающийся конец веревки, к которой ничего не привязано.

Дело Кати Азимовой довело его едва ли не до нервного срыва. Убитая модель снилась Вересню каждую ночь: она потерянно бродила по своему медицинскому боксу, брала в руки воображаемые предметы, и даже указывала на них следователю. Но, поскольку предметы были воображаемыми, Вересень разглядеть их не мог. Как не мог разглядеть иногда появляющихся на стенах бокса надписей. Они возникали на секунду-другую и тотчас исчезали: буквам (русским и латинским вперемешку) не суждено было сложиться в слова. Несчастный Боря Вересень просыпался с головной болью и свинцовым привкусом во рту. И ощущением, что прошел мимо чего-то важного. Это важное лежало на поверхности, протяни руку и возьми, но взять не получалось. Кончилось все тем, что его вызвал Балмасов: для «последнего и решительного», как он выразился, разговора.

– Сколько дел у тебя в производстве? – спросил он.

– Пять, – ответил Вересень. – Вы же знаете, у нас вечно завал.

– Знаю. Как продвигаются дела?

– Продвигаются потихоньку.

– А у меня другие сведения, – по ушам Вересня ударила барабанная дробь «Травиаты». – Ни хрена они не продвигаются.

– Почему?

– Потому что Борис Евгеньевич Вересень вот уже год мусолит одно-единственное сраное убийство. И больше ничем заниматься не желает.

– Во-первых, не год, а девять месяцев…

– Вот именно. Давно пора разродиться, ты не находишь?

– Всему свой срок.

– Срок! – Балмасов наставительно поднял палец. – Срок – ключевое слово в нашей работе. Уже все сроки вышли, а никаких результатов я не вижу. И долго так будет продолжаться?

– Сколько потребуется, столько и будет, – набычился Вересень.

– У нас здесь не частная лавочка! У нас, между прочим, тоже есть план по раскрытию. Или ты забыл?

– Нет.

– Так я тебе напомню. А заодно напомню, что имеются еще четыре дела, на которые ты, фигурально выражаясь, положил с прибором. Я понимаю, модельные агентства, девочки-красотки и все такое… Есть от чего голову потерять.

– О чем вы?

– Ладно-ладно. Уж и пошутить нельзя… А вообще, выглядишь ты хреново, Вересень. И глаз у тебя совсем замылился.

– Да нет. Все в порядке.

– Со стороны виднее. Сделаем вот как. Возьми-ка ты пару-тройку свободных дней, поправь здоровье и постарайся ни о чем не думать. А когда вернешься – посмотрим.

– На что?

– На то, как нам быть дальше.

Вересень не первый год знал Николая Ивановича Балмасова. Амортизационная пара-тройка дней всплывала в тех случаях, когда старший советник юстиции окончательно решал для себя: один из его подчиненных не справляется с делом. И нужно передавать дело другому: со свежим взглядом, с нестандартным подходом; способному выпрыгнуть с уже накатанной колеи и проложить новую. В первую минуту Вересень даже почувствовал облегчение. Он устал от блуждания в потемках, устал от медицинского бокса, устал от повторяющихся снов. Катю Азимову нужно забыть, хотя бы на время, – иначе есть немаленький риск сойти с ума. Стать персонажем Мануэля Пуига, чье имя спрятано в самом конце книги. Там, куда – по тем или иным причинам – мало кто добирается.

«по щекам ее текут слезы, и она смотрит на сцену, где никого нет, потому что Фред Астер умер и уже не придет, и видит, как они вдвоем появляются прозрачные, это она представляет, что после его смерти они снова танцуют, и отходят все дальше и дальше, и делаются совсем крошечные, и кружатся где-то там, за деревьями, и их больше не видно, куда они, мам?»

О, да.

В те два дня и свершилось предательство. Но не предательство Риты Хейворт. Это он, Борис Вересень, предал Катю Азимову. Отказался от нее, оставил неотомщенной. И она, как будто поняв это, перестала являться Вересню во снах.

Он вообще перестал видеть сны – любые. Это случилось не сразу, не внезапно: поначалу его сны перестали быть густонаселенными. Люди – знакомые и незнакомые – покидали их поодиночке, по-английски, не прощаясь. Не велика потеря: ушли одни – придут другие. Но другие не приходили, обходя сны Вересня, как чумной барак. Потом наступила очередь предметов, потом – ландшафтов, потом – природных явлений. Последним, что увидел Вересень во сне, было озеро со свинцовой, избитой ливнем водой. А после этого наступила темнота.

Дело передали Иньесте, и первое время Вересень усердно, хотя и без прежнего огонька, помогал ему. Но и Иньесте, слывшему везунчиком и абсолютным чемпионом по раскрытиям, не удалось ничего поделать с тайной гибели Кати Азимовой.

– Мьерда[2 - Muerda (исп.) – дерьмо.], – резюмировал он в конечном итоге, и дело отправилось в стаю «глухарей».

…Почему Вересень вдруг вспомнил о Кате именно сегодня, после телефонного разговора с Балмасовым? Никакой видимой причины не существовало. И это не нравилось Боре. Как и то, что он проявил довольно прогнозируем

ю мягкотелость и согласился на поездку в Канельярве.

– Оперативная группа уже на месте, – сказал напоследок повеселевший Балмасов. – Ты ведь работал с капитаном Литовченко?

Вересень насторожился. Он неплохо знал Литовченко и как-то даже выпивал вместе с ним (литр «Зубровки» против 0,5 нефильтрованного темного пива). Выпитая в одно рыло «Зубровка» никак не сказалась на самочувствии Литовченко. Он передвигался по жизни, без всяких усилий таща на себе груз вредных привычек: капитан часто и помногу пил, питался исключительно шаурмой, выкуривал по две пачки дешевых сигарет в день, сквернословил, как сапожник, был невоздержан и даже буен в отношениях с женщинами. При этом внешний облик Литовченко мало чем отличался от облика героев картин знаменитого живописца Дейнеки: та же идеальная фигура, те же ослепительно белые зубы, те же роскошные густые волосы. Хоть сейчас на парад физкультурников, на борт корабля, в кабину самолета – «В небе – соколы Сталина!». Несмотря на слегка глуповатый плакатный вид, Литовченко слыл отличным и цепким оперативником, и совсем недавно стал временно исполняющим обязанности начальника убойного отдела.

Убойный отдел. Так-так.

– И что там делает убойный отдел? – спросил Вересень. – Вы же сказали, что в Канельярве всплыл утопленник. Разве нельзя было обойтись усилиями местного участкового? Или это какой-то неправильный утопленник?

– А бывают правильные? – огрызнулся Балмасов. – Ты же знаешь, толковых людей мало, особенно на местах. Куста пугаются, никакой инициативы. Вот и решили перестраховаться, вызвали Литовченко и его бригаду.

– Никого поближе не нашлось?

– Значит, не нашлось. Теряем время, Боря. Я запамятовал, ты на колесах?

– Да.

– Тогда дуй своим ходом и свяжись с Литовченко. Он сориентирует тебя на местности. Посмотришь, что к чему, а потом – милости прошу в Управление.

На этот раз о том, что он все еще в отпуске, Вересень благоразумно решил не напоминать.

Теперь оставалась лишь одна проблема: как снять с себя дурацкого парня.

Все это время дурацкий парень висел на шее Вересня, ничем не проявляя себя. Но как только Вересень сделал попытку отвязаться, тотчас завопил утробным голосом и слегка выпустил когти. Ничего удивительного – ведь дурацкий парень был котом.

Не совсем обыкновенным, конечно. Таких котов Вересень никогда не видел прежде: длиннолапый, с огромными ушами, с узкой треугольной мордой и слегка косящими глазами. Именно эти глаза небесно-голубого цвета и общее умильное выражение морды и вызвало к жизни выражение «дурацкий парень». Шерсти на коте было не так уж много, и она сплошь состояла из коротких, в несколько миллиметров, жестких волосков. Образ дополняли длинное тело и такой же длинный хвост, отдаленно напоминающий крысиный. В расцветке преобладал песочно-палевый с небольшими вкраплениями черного и белого. Черными у дурацкого парня были надбровья и подусники. Белыми – манишка на груди и пространство вокруг носа, а также нижняя часть лап, отчего казалось, что он расхаживает в носках.

Первое знакомство с котом прошло под присмотром Додика, оперативно вводящего приятеля в курс Ольгинской жизни.

– Это еще что за чудо? – спросил Вересень, застыв в недоумении перед дурацким парнем.

– Кот.

– Непохож.

– Кот-кот, – заверил Вересня Додик. – Порода петерболд.

– Петер… что?

– Петерболд. Смесь ориенталов и донских сфинксов. Слыхал про таких?

– Ориенталы – это…

– Восточные кошки. Видишь, какие глаза раскосые?

В этот момент раскосые небесно-голубые глаза в упор посмотрели на Вересня, и Боря почувствовал, как сердце у него ёкнуло, а в груди разлилось блаженное тепло. Такое с ним случалось нечасто. И – только с женщинами, которые ему нравились.

– Так он с востока?

– Не совсем. Урожденный москвич.

В силу питерского происхождения Вересень недолюбливал москвичей, но на кота это почему-то не распространилось.

– Приехал к нам из знаменитого питомника «Crazy Cat» и вот уже год живет не тужит.

«Безумный кот» – мысленно перевел Вересень. Ну, или сумасшедший. Но дурацкий парень вовсе не выглядел безумным, и даже особенно встревоженным не выглядел. Он деловито обнюхал ботинки Вересня, а потом подпрыгнул и уцепился когтями за полу пиджака. И, в секунду добравшись до Вересневской шеи, обхватил ее лапами и затих.

– Он всех незнакомых людей так встречает? – изумился Вересень.

Больше всего ему хотелось услышать «нет», что косвенно подтверждало бы его, Вересня, человеческую уникальность и непохожесть на других. Но простодушный Додик мгновенно разрушил эту, несомненно лестную для Бори, картину мира.

– Петерболды – они такие. Липучки по жизни. Как приклеится – фиг отцепишь.

– Понятно. И… как зовут липучку?

– Мандарин.

– Длинновато.

– Это ты не видел его метрики! По документам еще длиннее.

Дальнейший осмотр дома и вспомогательных помещений проходил с котом на шее. И Вересень постоянно отвлекался на тепло, идущее от дурацкого парня. Оно соединялось с теплом в его собственной груди (так никуда и не

евшимся) и создавало источник повышенного комфорта. Никогда еще Вересень не чувствовал себя так легко и спокойно. Вот чего ему не хватало в одинокой и неприкаянной, наполненной трупами и человеческим мусором жизни, – кота! А не завести ли и себе такого вот домашнего любимца? Он будет встречать Вересня с работы, прижиматься всем телом к его груди и смотреть на хозяина небесно-голубыми глазами.

Идея завести кота воодушевила Вересня до невозможности, но, не прожив и трех минут, угасла. А ей на смену пришло горчайшее осознание несправедливости бытия. Вересню был нужен именно дурацкий парень, никакой другой кот не устроил бы его в принципе. Но Мандарин давно «живет не тужит» в и без того немаленькой семье. Среди четырех детей (мал-мала-меньше), двух других кошек и двух совсем отдельных собак, и патриарха Ашота до кучи.

И почему только одним – всё, а другим – ничего?

– Что он ест? – спросил Вересень, осторожно погладив дурацкого парня между ушами.

– Мясо, – Додик шмыгнул носом. – Сырое. Предпочитает вырезку. Он вообще проглот.

– По фигуре не скажешь.

– Не думай, что мы недокармливаем. Им по породе положено быть худыми и длинными. Рузанка составит тебе подробную инструкцию, как их кормить и чем.

– Их? – Вересень несказанно удивился. – У Мандарина имеется брат?

– Вообще-то, у нас здесь есть еще животные, если ты заметил.

– Да-да, я помню.

– Не надоел еще? Давай-ка я его сниму.

Додик протянул руку, чтобы стряхнуть дурацкого парня с шеи Вересня, но Мандарин еще крепче вжался в Борину рубашку и грубым басом выразил протест.

– Да пусть пока висит, – Вересень постарался придать своему голосу максимальную снисходительность, хотя душа его ликовала. – Мне не мешает.

– Точно?

– Да. Бас у него тот еще.

– Противный голосина, чего уж там, – тотчас согласился Додик. – Если ему что-то не нравится – обязательно даст знать.

– А если нравится?

– Тоже даст знать. Сам увидишь.

Через полчаса, когда пришло время уходить, Мандарина от Вересня отлучали всем семейством. На помощь Додику пришла Рузанна, а затем – сестра Рузанны Ануш. Удивительно, но две крупные женщины и один жилистый мужчина никак не могли справиться с подростком-котом весом в неполных три кило. Мандарин больше не орал, он сопротивлялся молча, как и подобает мужчине. Как парню – пусть и дурацкому.

– Нет! Ну ты такое видела? – вопрошал Додик у жены.

– Видела.

– Это когда еще?

– Когда ты за мной ухаживал. Тоже никак не мог отклеиться. Тряпками тебя гнали, вениками, да все без толку.

– Ты преувеличиваешь, – Додик покраснел. – Все женщины склонны преувеличивать.

– Ну да. Я всегда преувеличиваю. Единственное, что никак не удается преувеличить, – это твою зарплату.

Разгорающуюся семейную ссору оперативно потушила Ануш. Дама романтического склада, несмотря на внушительные габариты и обильный темный пушок над губой. Она вынула из кармана старинный серебряный портсигар, а из портсигара – коричневую короткую пахитоску. Сделав первую затяжку, Ануш мечтательно произнесла:

– По-моему, это любовь с первого взгляда.

– Да, – подумав, согласилась Рузанна.

– Похоже, – поддержал жену Додик.

А Вересень заглянул в глаза дурацкого парня и тихо, но твердо сказал:

– Я вернусь завтра вечером. Обещаю тебе. А сейчас мне надо идти.

И Мандарин прекратил сопротивление и выбросил белый флаг! На секунду уткнувшись мокрым розовым носом в подбородок Вересня, он быстро спустился вниз и потрусил в сторону дома. И даже не оглянулся, хотя Вересень ждал до последнего. Сердце у него ныло: уж не обиделся ли дурацкий парень?

…Как показал следующий вечер – Мандарин не обиделся. И дело было не в свежайшей вырезке, которую Вересень принес, чтобы задобрить кота. К вырезке дурацкий парень приступил позже, а для начала – снова устроился на руках Вересня. И даже затарахтел обычную кошачью тарахтелку, свидетельствующую о том, что он удовлетворен положением вещей.

Почти две недели они прожили душа в душу. Мандарин ни на секунду не выпускал Вересня из поля зрения и спал в его постели, уютно устроившись на руке. Это создавало некоторые неудобства: рука у Бори постоянно затекала. Он терпел до последнего, а потом просто сбрасывал дурацкого парня и поворачивался к нему спиной. Мандарин тотчас же начинал орать шаляпинским басом и не успокаивался до тех пор, пока не находил искомую руку с другой стороны кровати. Иногда, он, вытянувшись, дремал на груди Вересня, но на качество снов это не влияло: сны были черны, как и прежде.

К стандартным развлечениям вроде лазерной указки, мячика или махалки с перьями Мандарин никакого интереса не проявлял. Куда занятнее, по его мнению, были прогулки на Залив. Для них Вересень приспособил старый матерчатый кенгурятник одного из детей Додика. Он нашел кенгурятник на вешалке в прихожей, прикрепил его к торсу и сунул в него кота. Дурацкому парню новое убежище понравилось, да и Вересень остался доволен: теперь у него были развязаны руки в самом прямом смысле слова.

На Заливе они проводили по нес

ольку часов в день. Их сопровождали собаки – старая, меланхоличная дворняга Найда и не в меру ретивый ирландский сеттер Черчилль, или попросту – Черч. Кличка никак не отражала сути Черча – пса глупого, суетливого и наплевательски относящегося к любой команде. Как-то раз Черч погнался за чайкой и исчез из поля зрения Вересня на целых два часа. Через сорок минут Вересень забеспокоился. Он сорвал голос, подзывая Черча, и сбил ноги, мечась по берегу в его поисках. Напрасный труд – пес и не думал появляться.

– Мы попали, – грустно сообщил он дурацкому парню, сидящему в кенгурятнике. – Додику это не понравится, не говоря уже о старине Ашоте. Придется клеить объявления. И молить бога, чтобы эта рыжая скотина нашлась до их приезда.

И тогда Мандарин ловко выпростался из кенгурятника, вскарабкался Вересню на плечо и, вытянув и без того длинную шею, завопил. Нет, это был не вопль – трубный глас! Мощный гудок, которым межконтинентальные лайнеры упреждают свое появление в порту. Сигнал воздушной тревоги.

Черч появился через три минуты. Вересню же понадобилось намного больше времени, чтобы прийти в себя. Он осторожно снял дурацкого парня с плеча, ухватил под передние лапы и легонько потряс.

– Как ты это сделал?

Кот молчал.

– Тогда второй вопрос: почему не сделал этого раньше? Видел же, что я глотку деру, как оглашенный…

Кот молчал.

– Самый умный, да? – не унимался Вересень.

Кот коротко рыкнул.

– Самый главный?

Теперь из маленькой кошачьей пасти выползло целое слово. Не слишком внятное, колеблющееся между «портупеей» и «порто-франко». Вересень склонялся к последнему, хотя порто-франко ничего толком не объясняло.

– Так вот, запомни. Главный здесь я. Усек?

Мандарин пошевелил гигантскими, розовыми на просвет, ушами, тронул изящной лапой небритую скулу Вересня и… улыбнулся. Именно улыбнулся, а не оскалился. Положительно, дурацкий парень был необыкновенным!

Сокровище, а не кот.

Мысль о скорой разлуке с ним (до возвращения армянской делегации с берегов Сены оставалось каких-то несчастных три дня) повергала Борю Вересня в уныние. И это еще мягко сказано – уныние! Тоска, вот что это такое. Глухая, сосущая тоска. С черной пустотой своих снов он уже давно смирился, но как смириться с пустотой жизни, в которой не будет дурацкого парня? Не слишком изобретательный мозг Вересня работал в авральном режиме, просчитывая все возможные варианты. Похитить животное? – исключено, он не преступник, наоборот – всю свою сознательную жизнь боролся с преступниками. Договориться с добрейшим Додиком, посулив ему денег? – нереально. Мандарин – любимец семьи, и не просто семьи, а армянской семьи. Армяне, как известно, очень чадолюбивы, а также – кото– и собаколюбивы.

Они не отдадут дурацкого парня. Ни за что.

Для чистоты эксперимента Вересень мысленно поставил себя на место Додика, его жены Рузанны, ее сестры Ануш и даже – на место романтического серебряного портсигара с пахитосками. Отдать Мандарина, говоришь? Что-что? Продать Мандарина?!

Вот вам бог, а вот – порог, дорогой товарищ.

Капитан Литовченко выразился бы еще нелицеприятнее.

Где-то к концу первой недели своего пребывания в Ольгино Вересень с удивлением заметил, что разговаривает с котом. Это мало походило на телеграфный стиль бесед с Иньестой или Николаем Ивановичем Балмасовым, и уж тем более – на официальное, под протокол, общение с подозреваемыми, потерпевшими и свидетелями. И на словесную кружевную канву, что плетется вокруг женщин, – тоже. Тем более, что кружевницей Вересень был отвратительной: путался, запинался, изрыгал банальности, сорил дебильными междометиями и словами-паразитами. Какая женщина это потерпит?

Правильно, никакая.

Да и внешность у Вересня оставляла желать лучшего. Далеко не красавец, но и не урод, а о глазах, носе и подбородке можно было сказать лишь то, что они находятся на своих местах. И больше ничего. Чуть более значительным его делала собственная профессия. Но разве с женщинами говорят о профессии, тем более связанной с самыми темными проявлениями человеческой сущности? Несколько лет назад Вересень-оптимист поспорил с самим собой (Вереснем-скептиком) на три литра темного нефильтрованного, что женится на любой, кто выдержит его в течение месяца регулярных свиданий. Не сбежит, не сообщит по телефону, что уезжает в длительную командировку в Сантьяго, или взяла отпуск по уходу за парализованной бабушкой, проживающей во Владивостоке. Оптимист с треском проиграл скептику, что не помешало Вересню выпить (под воблу и соленые сухарики) все три литра и навсегда закрыть для себя женский вопрос. Оно и верно: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее драгоценные мгновения на женщин, которые сами не знают, чего хотят. И судят о человеке по внешним проявлениям, не особенно стараясь заглянуть в его внутренний мир.

И, тем не менее, именно женщинам было посвящено первое Вересневское откровение в Ольгино. Сам не зная почему, он стал описывать дурацкому парню свой женский идеал. И уже в конце пятнадцатиминутного спича

ужасом обнаружил, что этим идеалом оказалась зверски убитая модель Катя Азимова.

Мандарин выслушал исповедь Вересня с сочувственным вниманием, после чего выудил из недр своего организма очередное слово-гибрид, балансирующее между словами «муть» и «м?ка». Вересень склонялся к последнему, что еще больше возвысило кота в его глазах. Рассказав об Азимовой, он оставил за кадром тот факт, что Катя мертва.

А дурацкий парень все понял. Если не о смерти, то о том, что Вересня с Катей связывают сложные, болезненные отношения, полные несбыточных надежд, неоправданных и не оправдавшихся ожиданий, упреков, прощений и прощаний – навсегда.

А еще Вересню показалось, что, если бы Мандарин умел разговаривать – это была бы уменьшенная кошачья копия надменного латиноса Мануэля Пуига. Так что хорошо, что кот в основном помалкивает, иначе общение с ним превратилось бы в Страшный суд. В конец света.

«в конце света они сгорят, на Паки свалятся бочки, и она умрет, а потом ее сожрут крысы, Рауля Гарсию разрубит пополам топором работник со склада, когда увидит, что он залез к нам во двор, а Луисито Кастро утонет в колодце с кипящей известью, и сверху на них на всех прольется огненный дождь, который сжигает только злодеев, а хорошие будут в Голландии, в полях с холмиками ждать Страшного суда»

О, да.

* * *

…На подъезде к Канельярве, над стареньким «Фольксвагеном» Вересня, разразился дождь.

Самый настоящий ливень, мощный и внезапный, хотя за несколько минут до его начала ничто не предвещало такого разгула стихии. День был солнечным и ясным, небо – безоблачным, и лишь у самого горизонта висела небольшая, похожая на овцу, тучка с чернильным подбрюшьем. Бросив на тучку рассеянный взгляд, Вересень вынул из кармана телефон, нашел в списке контактов номер Литовченко и нажал кнопку вызова. Капитан отозвался не сразу и не сразу ответил на Вересневское приветствие. С десяток секунд в трубке слышался отборный мат, перемежаемый указаниями, которые Литовченко кому-то раздавал.

– Концы соскальзывают? Так закрепите их получше, идиоты, вашу мать!.. Чтобы через пять минут колымага была на берегу, иначе я за себя не ручаюсь!..

Вересень оперативно включил лингвистические фильтры и подумал: хорошо, что он не взял с собой дурацкого парня, чьи нежные уши сразу бы свернулись в трубочки и опали, как сухие листья. И – поплыли, поплыли бы неведомо куда в мутном потоке ненормативной лексики и лагерной фени.

– Здесь Вересень, – спокойно произнес он, дослушав про колымагу.

– Угу.

– Я на подъезде.

– Угу.

– Хотелось бы уточнить вашу дислокацию.

Литовченко коротко и довольно толково объяснил, как проехать к месту происшествия, после чего Вересень спросил:

– Я так понимаю, к утопленнику прилагается колымага?

– Угу. Затонула вместе с ним. Приедешь – сам увидишь. Если, конечно эти уроды ее поднимут.

– Поднимут же когда-нибудь, – философски заметил Вересень.

Литовченко оказался не менее философичен:

– Угу.

В тот самый момент, когда и.о. начальника убойного отдела отключился, и грянул ливень. Теперь по небу неслись отары чернильных овец, а небесные сторожевые псы, невидимые с земли, направляли их в нужную сторону раскатистым рыком. Вода лилась по лобовому стеклу, и дворники не справлялись с ее потоком, хотя работали на полную мощь. Августовские ливни повышенной интенсивности отличаются тем, что быстро проходят. И Вересень решил подождать, пока дождь хотя бы немного стихнет. Он вдруг вспомнил, что в день, когда было найдено тело Кати Азимовой, тоже шел дождь. Не августовский – октябрьский, но не менее сильный. И – странный. То есть, для большинства людей, включая самого Вересня, он был самым обычным. И дождю не было никакого дела до простых смертных, что тоже вполне обычно. Но к Кате…

К Кате тот дождь отнесся с нежностью. Немилосердно колотящий по головам, плечам и спинам всех остальных, он почти не касался ангельского Катиного лица. А если и касался – это были едва заметные, ласковые прикосновения. Капли осторожно стекали с ее век, с кончиков губ, с крыльев маленького аккуратного носа, – и исчезали где-то под шеей, не оставляя после себя никаких следов. Дождь смыл кровь с Катиных ключиц, как будто ее и не было вовсе. Но этот жест отчаяния не оживил Катю Азимову, а всего лишь включил отсчет времени по расследованию ее дела.

Которое так и не было раскрыто.

Похоже, и дело неведомого Вересню утопленника тоже начинается с дождя.

…Он ни за что бы не проехал это место. Во-первых из-за обилия машин: здесь стояли два «уазика» – один принадлежал убойному отделу, а на бортах второго крупными буквами было выведено «МЧС». К заднему бамперу убойного лепился серебристый минивэн с надписью «Криминалистическая лаборатория». Еще один минивэн без опознавательных знаков застыл на противоположной стороне дороги. Остальные автомобили обсели обочины идущей вдоль озера грунтовки: два «Форда», одна «Мазда», один «Ситроен» с панорамным люком. Замыкала колонну видавшая виды «девятка» с тронутыми коррозией подкрылками.

корее всего, выкормыш отечественного автопрома принадлежит местному участковому, – решил про себя Вересень. Пристроившись в кильватере «девятки», он выбрался из машины и осмотрелся. К озеру вела довольно широкая песчаная тропа, обсаженная соснами. Сосны росли здесь повсюду, они защищали озеро от посторонних взглядов. Так что увидеть его поверхность можно было лишь с тропы. На тропе хорошо просматривались глубокие следы какой-то техники – то ли трактора, то ли бульдозера. Пройдя по ней метров пятьдесят, Вересень уткнулся в некое подобие пляжа, совсем небольшого, размером с волейбольную площадку. На пляже царило столпотворение, но Вересень нашел Литовченко сразу: тот стоял на лысоватой кочке, скрестив на груди руки, как Наполеон.

Наполеон, наблюдающий за состязанием по пляжному волейболу. Занятно.

Ливень, совсем было прекратившийся, зарядил снова, и Вересень, мельком взглянув на ландшафт, поразился тому, как похоже это озеро и этот дождь на дождь и озеро из его последнего сна. Найди десять отличий, что называется.

Но одно отличие, все же, было. И существенное. У самой кромки воды стоял небольшой подъемный кран на гусеничном ходу – это его траки оставили вмятины на тропе. От крана к воде тянулись стальные тросы, и в тот самый момент, когда Вересень подошел к Литовченко, над поверхностью возникла голова, упакованная в трубку и маску. Водолаз поднял руку со сложенными колечком большим и указательным пальцем, – и тотчас нырнул обратно.

– Давай! – заорал Литовченко таким зычным голосом, что ему позавидовал бы даже Мандарин.

Ровно через секунду кран заворчал, заскрипел и затрясся, а стальные тросы натянулись.

– Я думал, здесь МЧС командует, – сказал Вересень, протягивая руку для приветствия.

Капитан ответил Вересню коротким рукопожатием:

– Когда на горизонте возникает папаша Литовченко, вопросы о командовании отпадают сами собой.

– Ну, да, – подумав, согласился Вересень. – Что там?

– Сейчас увидим.

– А предварительно?

– Да пацаны здесь купались. И наткнулись на машину с водителем. Затонула метрах в двадцати от берега.

– И где эти пацаны?

– А вон стоят, – Литовченко ткнул пальцем в двух подростков. Они отирались возле самого берега и во все глаза наблюдали за происходящим. – Два дебила, мать их.

Вооруженный лингвистическими фильтрами Вересень спокойно перенес тираду капитана, в оригинале звучавшую вдвое длиннее. А подростки… Они вовсе не производили впечатление дебилов. Обычные парни лет тринадцати-четырнадцати, без всяких следов вырождения на лице.

– Почему дебилы-то?

– Потому что только дебилы могут принимать здесь водные процедуры. Это с виду озеро ничего себе. А дно у него паршивое, камни и ил. Метровый слой ила, плюс вода ни хрена не прогревается. Плюс омуты. Плюс у самого берега глубина три метра, а в середине и вовсе под сотню.

– А акулы здесь не водятся? – пошутил Вересень. – Или там гигантские спруты? Лох-несское чудовище опять же…

Но Литовченко юмора не оценил:

– Здесь даже рыба не водится. Мертвая вода. Местные это озеро за версту обходят.

– А они, значит, не местные?

– Дачники.

В это мгновение из воды, наконец-то, показалась машина. Тот, кто первым назвал ее колымагой, был тотально неправ. Все, припаркованные неподалеку, «Мазды», «Форды» и «Ситроены» с панорамными люками меркли в сравнении с этим ярко-красным красавцем-кабриолетом с черной кожаной крышей. С боков кабриолета стекали потоки воды, но это нисколько его не портило.

– Ох…ть, – только и смог выговорить Литовченко.

Офигеть, – тотчас перевел про себя Вересень, – охренеть. Хотя, как ни крути, вариант и.о. начальника убойного отдела был самым точным.

– Ну что, идем знакомиться? – сказал капитан, как только колеса коснулись земли.

– Идем.

Вересень примерно представлял себе, как выглядят утопленники. Так же, как моряки, что купились на пение сирен, сиганули за борт и за считанные минуты коснулись пальцами дна. И теперь стоят там, растерянные, бледные и черноволосые, с грустными глазами. Грусть их кажется немного преувеличенной, но таков эффект больших масс воды. Смотреть сквозь них – все равно что смотреть сквозь увеличительное стекло, чистая физика.

Вернее – оптика.

Но то, что открылось взору Вересня, и отдаленно не напоминало бледных моряков, а уж тем более русалок. Даже трупы, которых Вересень перевидал на своем веку немало, выглядели куда презентабельнее, чем человек, все еще сидевший за рулем BMW. Собственно, человеком это назвать было уже нельзя. Так, студенистая масса, облаченная в подобие одежды. От долгого пребывания в воде тело водителя посинело и вздулось. Но ужаснее всего выглядело то, что образовалось на месте лица: безглазое и безгубое месиво.

Одного взгляда на месиво было достаточно, чтобы Вересня вырвало.

Он оказался не единственным, кого настигла подобная физиологическая реакция. И лишь капитан Литовченко и судмедэксперт Кукушкин сохранили присутствие духа. Первый – в силу характера и общей небрезгливости, а второй – в силу специфики профе

сии.

– Что скажешь? – спросил Литовченко у судмедэксперта, с любопытством разглядывая труп.

– Ничего, – ответил Кукушкин.

– Так-таки ничего?

– Судя по состоянию тела, в воде он пробыл не меньше месяца. Все остальное – после детального осмотра.

– Смерть, хотя бы, была естественной?

– Покопаюсь в нем – скажу. Не раньше.

Моментально потеряв интерес к трупу, Литовченко сосредоточился на BMW.

– Хорошая тачка, – сообщил он содрогающемуся от рвотных позывов Вересню. – Месяц на дне пролежала, а все как новенькая. Сел и поехал. Умеют же делать бундеса! Это тебе не наши ведра. Сейчас пробьем номер и установим владельца. И будем ждать, что нам накукует Кукушкин. Авось пронесет.

– Пронесет? – переспросил Вересень.

– Угу. Хоть бы несчастный случай вырисовался, мать его! Напился брателло, въехал по пьяни в озеро, да там и заночевал. А еще надо участкового зарядить, пусть походит по округе, поспрашивает – не видел ли кто эту тачку с месяц назад. Игрушка-то приметная. Ну и ты… подключайся.

Дождь, наконец-то, кончился, и на противоположной стороне озера показалось предзакатное солнце. Его нежаркие лучи заиграли на хромированных деталях кабриолета – и впрямь не потерявшего ни шика, ни привлекательности. Именно в это мгновение Вересень с обреченной ясностью осознал: дело, в которое втравил его Николай Иванович Балмасов, обещает быть экстраординарным. И тому, о чем мечтает и.о. начальника убойного отдела капитан Литовченко, не суждено сбыться.

Это – все, что угодно, но только не несчастный случай. Возможно – самоубийство, хотя способ, который выбрал для себя несчастный водитель, вызывает массу вопросов. А вот к местности никаких вопросов нет: здесь она – ровная, как стол, без малейшего уклона. Просто так скатиться по тропе к озеру и въехать в него, не успев затормозить, – нереально.

– Подванивает тухлятинкой, да? – сказал Литовченко, и Вересень инстинктивно повернул голову в сторону мешка, в который именно сейчас упаковывали останки.

– Не то слово.

– Я бы сказал – смердит.

– Еще как, – ответил Вересень, хотя особого запаха почему-то не чувствовал.

– Вообще-то, я об этом гребаном деле. Еще намаемся мы с ним, помяни мое слово.

– Авось пронесет.

Литовченко достал из кармана грязный носовой платок и протер им заляпанный илом регистрационный номер кабриолета.

«а666кв». И впрямь тухлятина. Сатанизм чистой воды.

– Не пронесет, – с тоской в голосе произнес Вересень.

– Угу.

– Ладно. Пойду допрошу дачников.

…Подростков, нашедших кабриолет, звали Костюкевич Вениамин Сергеевич и Лосев Сергей Александрович. Веня и Сережа. Солировал в дуэте Веня, Сереже отводилась роль подмастерья и оруженосца. Оба проживали в дачном кооперативе «Буревестник», расположенном в семи километрах от озера. Сюда прибыли на велосипедах за семнадцать минут до полудня.

– Откуда такая точность? – удивился Вересень.

– У меня часы! – торжественно объявил Вениамин Сергеевич, сунув под нос Вересню огромный светящийся циферблат со множеством циферблатов поменьше, фосфоресцирующими стрелками и массой заклепок. Все это великолепие было забрано миниатюрной решеткой, а сами часы смахивали на иллюминатор корабля, за которым шла невидимая миру, но интенсивная жизнь.

– У него часы! – подтвердил Сергей Александрович. – Противоударные и водонепроницаемые, для глубоководных работ.

Если бы у Вересня в детстве были такие часы, возможно, вся жизнь его сложилась совсем иначе. И уж, безусловно, он не расставался бы с ними ни на минуту, выискивая все новые и новые поводы для приложения сил необычного часового механизма. И пялился на него каждые три минуты, а то и чаще.

– Откуда же у тебя такая роскошь?

– Подарок! – Вениамин Сергеевич важно надул щеки. – У меня дядька – водолаз на Северном флоте. Он в Мурманске живет.

– У него дядька – водолаз из Мурманска, – никакой самостоятельности суждений в речи Сергея Александровича не просматривалось.

– Он с ними на пятнадцать километров в море спускался. Там давление – двести тысяч атмосфер. А часам – хоть бы хны, ни на одну секунду не отстали.

О давлении в двести тысяч атмосфер Вересень судить не мог, а вот пятнадцатикилометровой морской глубины не существовало в принципе, даже знаменитая Марианская впадина заканчивалась на отметке в одиннадцать километров. Но сообщить об этом добровольным помощникам следствия Вересень не решился.

– Значит, в одиннадцать часов сорок три минуты утра вы приехали сюда из дачного кооператива «Буревестник»?

– Ну, да, – хором ответили подростки.

– А что, других водоемов нет? Поближе к дому?

– Полно. Но там народу тьма. И вообще они… безыдейные.

– Безыдейные? – удивился Вересень. – А какая может быть идея у водоема?

– Мелкие они, – подумав, сказал Вениамин Сергеевич. – А мне нужна глубина.

– Ему нужна глубина, – эхом откликнулся Сергей Александрович.

– А здесь глубина в самый раз?

– Ага. И нет никого. Самое то. Я ведь собираюсь водолазом стать, как дядька.

– Он собирается водолазом стать, – сн

ва вклинилось эхо.

– Похвальное устремление, – одобрил Вересень. – И что, часто вы здесь бываете?

– Каждый день.

– В этом самом месте?

– Ага. Оно удобное.

– И каждый день погружаетесь на глубину?

– Я погружаюсь, – в очередной раз надул щеки Вениамин Сергеевич. – В часах.

– Он погружается, – в голосе Сергея Александровича послышалась гордость за друга. – В глубоководных часах.

– И сегодня ты нырял так же, как всегда?

– Ага.

– Не заплывал дальше, чем обычно? Не менял места?

– Вроде нет.

– И как же ты обнаружил машину?

– Само собой получилось, – Вениамин Сергеевич засопел. – Я об нее чуть лоб не расшиб.

– Нужно быть осторожнее, – запоздало посоветовал Вересень. – Выходит, ты сразу понял, что это машина?

– Не сразу. Подумал, что моторка. Или катер. А вы бы что подумали?

Что лодка или катер в контексте озера выглядят куда естественнее, чем двухместный кабриолет.

– А потом нащупал колеса, – продолжил Вениамин Сергеевич. – И даже дверцы подергал. Но они не открывались. Серегу я в поселок послал, а сам здесь остался. Вот и все.

– И в котором часу это произошло?

Вениамин Сергеевич снова поболтал мурманским подарком перед носом у Вересня:

– В одиннадцать часов сорок восемь минут.

Вересень задумался. Между прибытием на место команды доморощенных водолазов и находкой кабриолета прошло всего лишь пять минут. Две можно списать на подготовку к погружению, что в случае с Вениамином Сергеевичем означает раздеться до трусов. Остаются еще три. Их хватит только на один нырок.

– А теперь сосредоточьтесь, Вениамин Сергеевич, – Вересень серьезно и даже строго посмотрел на водолаза-любителя. – И постарайтесь максимально полно и точно ответить на мои вопросы. Вы прибыли сюда в одиннадцать сорок три по полудню?

– Да, – подросток Костюкевич облизнул пересохшие губы.

– В котором часу вы зашли в воду?

– В одиннадцать сорок шесть.

Что ж на берегу-то не сиделось? – хотелось спросить Вересню, но данный вопрос к сути дела не относился.

– А когда произошло погружение?

– В одиннадцать сорок семь.

– А кабриолет вы обнаружили в одиннадцать сорок девять? Две минуты под водой? Говорят, вода здесь холодная.

– Я и три могу. Тренированный.

– Он и три может, – несанкционированно поддакнул подросток Лосев. – И на холод ему начхать – у него дядька из Мурманска.

– Верю. Значит, на машину вы наткнулись почти сразу?

– Как только нырнул и ко дну приблизился. Говорю же, чуть лоб не расшиб!

– А с таким понятием, как техника безопасности вы незнакомы, Вениамин Сергеевич?

– Почему незнаком?

– А если бы действительно лоб расшибли?

– Я эту акваторию вдоль и поперек облазил, – надулся Вениамин Сергеевич. – И вчера тоже здесь погружался. И третьего дня. Не было здесь никакой машины!..

В лобовом стекле убойного «уазика», где Вересень снимал показания с граждан Лосева и Костюкевича, показалась физиономия капитана. Литовченко постучал согнутым пальцем по стеклу.

– Скоро ты? Есть новости.

– Почти закончили.

Прежде чем выйти из машины, Вересень передал свеженаписанный протокол подросткам.

– Вот, ознакомьтесь. Прочтите внимательно и распишитесь.

– А чего писать?

– «С моих слов записано верно». И подпись.

Оказавшись снаружи, Вересень застал последний акт BMW-драмы: погруженный на площадку эвакуатора кабриолет медленно проплыл мимо него.

– Ну, что за новости? – спросил следователь у капитана.

– Личность утопленника установлена. Поздравляю.

– Меня?

– Нас всех. Потерпевший – иностранец.

– Лихо, – только и смог выговорить Вересень. – Этого нам еще не хватало.

– Некто Лоденбах. Вернер.

– Откуда стало известно?

– При нем была барсетка с кое-какими документами. Валялась на пассажирском сиденье.

Вспомнив черно-фиолетовый студень за рулем, Вересень недоверчиво присвистнул:

– И ничего им не сделалось за месяц пребывания в воде?

– Состояние не самое идеальное, чего уж там. Но этот Лоденбах – немец, понимаешь?

– Нет.

– У немчуры всегда все в порядке.

– Да уж, в порядке…

– В том плане, что его документы лежали в специальной штуке из пластика. И карточки в портмоне пластиковые.

– Карточки?

– Кредитки. Плюс паспорт и водительские права. Плюс записная книжка и визитница. Эти сохранились хуже. Плюс часы. «Ролекс», между прочим.

Часы. Вересень немедленно вспомнил о часах-иллюминаторе подростка Костюкевича. Не будь этих глубоководных часов, еще неизвестно, куда бы направили свои стопы Вениамин Сергеевич и Сергей Александрович, – к какому именно водоему. И кабриолет в мертвом озере простоял бы еще месяц, а то и полгода. А то и вовсе обрел бы покой среди ила и камней.

– А что дебилы? – поинтересовался Литовченко у следователя.

– Парни оказались ценными свидетелями, – вступился за подростков Вересень. – Они здесь купаются каждый день. Именно в этом самом месте. И утверждают, что еще вчера никакого автомобиля не было.

– Это и есть ценное свидетельство, мать его?

– Я бы не стал сбрасывать их пока

ания со счетов.

– А как быть с Кукушкиным? – тут же напомнил Литовченко. – Труп месячной давности, так он сказал. И ты это слышал. Кукушкин – лучший в своем деле, и никогда не ляпает языком, если в чем-то неуверен.

– Это да, – погрустневший Вересень был вынужден согласиться с капитаном. – Кукушкин – профессионал, чего уж там.

– Так что мы имеем? С одной стороны – бредни двух малолетних дебилов, с другой – выводы уважаемого судмедэксперта.

– Выводы ведь еще не окончательные…

– Вересень, мать твою!..

Лингвистические фильтры заработали на полную мощь, отсекая такое количество грязи и нечистот за единицу времени, что Боря Вересень всерьез забеспокоился об их сохранности.

– Месяц – базовый вариант! От него и пляшем, – продолжал громыхать Литовченко. – Один или два дня в ту или другую сторону ничего не решают. Если бы кабриолет оказался здесь сегодня ночью, труп, мать его, выглядел бы совсем иначе. Это, я надеюсь, объяснять не надо?

– Не ори, – теперь уже и Вересень повысил голос, что делал чрезвычайно редко. – Давай дождемся окончательных выводов по этому… Вернеру Лоденбаху. Вот и все.

– Хорошо. Старик Кукушкин нас рассудит. В барсетке, кстати, еще и ключ обнаружили. Электронный, от гостиничного номера. Думаю, это может нам помочь.

…В шесть утра Вересня разбудил телефонный звонок. Не открывая глаз и стараясь не потревожить дурацкого парня, Боря выпростал руку из-под одеяла, потянулся к мобильнику и одним щелчком перевел его в вибро-режим. Старший советник юстиции ждет его с докладом только к одиннадцати утра. Первое совещание по делу Вернера Лоденбаха было перенесено с вечера на утро в связи с поздним окончанием работ на месте происшествия. Только Балмасов мог вытащить Вересня из койки, а на все остальные звонки можно и положить. С прибором, как выражается Вересневский начальник. Дождавшись, пока телефон угомонится, Вересень повернулся на другой бок, чтобы продолжить прерванный сон. Но тут уже засуетился Мандарин. Он принялся нарезать круги по кровати, а потом и вовсе запрыгал на груди Вересня, высоко подбрасывая все четыре лапы.

– Да что ж такое? – закряхтел Вересень. – Покоя нет ни днем, ни ночью!..

У следователя были все основания для недовольства. Он вернулся в Ольгино в двенадцатом часу, после утомительного хождения по прилегающим к озеру населенным пунктам, главным из которых был Каннель-ярве. Опрос местных жителей ничего не дал: никто не видел красный кабриолет ни предыдущим вечером, ни месяц назад, ни на Ивана Купала, ни в родительскую субботу. Так же бесплодно прошли день летнего солнцестояния и день весеннего равноденствия. Зато Вересень узнал массу ненужных ему подробностей относительно Канельярве и близлежащих хуторов. Несколько раз здесь наблюдался массовый падеж НЛО, дважды пролетал на вертолете губернатор Полтавченко, трижды – «Русские витязи» (шли ромбом), а однажды над чудо-деревенькой завис дирижабль с (тут рассказчики понижали голос до шепота) с президентом Путиным на борту.

– Ну, про Путина… это, конечно, гон, – успокоил Вересня участковый Ларин, владелец убитой «девятки». – Художественное преувеличение, то есть. А под всем остальным подпишусь.

– И под НЛО? – Вересень даже рот приоткрыл от удивления.

– Факты – упрямая вещь. Посадка НЛО заснята пятью очевидцами. Эти снимки даже по телеку показывали, по каналу ТВ-3. Первый мистический, слыхали?

– Нет.

– Возьмите на заметку, если интересуетесь сверхъестественным.

Если что и можно было назвать мистическим и сверхъестественным, так это – появление красного кабриолета в водах мертвого озера. Но здесь Вересню вряд ли мог помочь упомянутый Лариным Первый мистический.

– У нас народ ученый, – горделиво подбоченясь, заявил участковый. – Не забалуешь у нас. В каждом доме видеокамера, у каждого сопляка – смартфон. Мы здесь всякое перевидали. Слет байкеров, ролевая игра «Властелин колец», историческая реконструкция битвы при Ватерлоо…

– Здесь? – поразился Вересень. – Кому только в голову пришло?

– Понятия не имею. Но говорили, что ландшафт один в один. В прошлом году «Бентли» застрял в двух километрах отсюда, в апреле «Феррари» побилась… Без жертв, правда. На Пасху фура из Польши перевернулась, яблоки везла. Еще «Майбах» помню. Какая-то блондиночка заплутала, вместо Репино к нам прибилась. Пришлось сопроводить, во избежание недоразумений.

Вспомнив о блондиночке, страдающей топографическим кретинизмом, Ларин мечтательно прикрыл глаза. А следователь подумал, что неприметный с виду Канельярве живет жизнью, которой мог бы позавидовать любой крупный мегаполис.

– И всему… Заметьте, всему есть документальное подтверждение, товарищ Вересень. Пленочка, фоточка, фильмец на Ютьюбе. Без ведома общественности у нас и муха не пролетит. Бывают, конечно, черные дыры. На старуху – проруха, так сказать.

– Что еще за черные дыры?

– Новогодние праздники, – вздохнул участковый. – От Рождества до старого Нового года. Тут уж не до грибов. Выпивает народ, а детки по домам сидят, в телек пялясь. Или в компь

терные игры режутся. Так что могли чего и пропустить…

– Ну, зимние забавы меня интересуют мало. Речь о последнем месяце. В этих рамках и будем двигаться.

– Так тут как ни двигайся… Больше, чем сказал, народ уже не скажет. Если бы кто увидел ваш кабриолет – уже бы сообщили. Это не «Майбах», конечно, но авто приметное…

– И все-таки, я настоятельно прошу вас собрать максимум свидетельств. Вдруг что-то окажется полезным для следствия.

– Само собой, товарищ Вересень. Само собой.

…Телефон завибрировал снова.

Возможно, Вересень и в этот раз проигнорировал бы звонок, если бы не дурацкий парень. Вспрыгнув на тумбочку, Мандарин одним прицельным ударом лапы сбил мобильник прямо на грудь Вересню. И тому ничего не оставалось, как разлепить глаза и сконцентрироваться на дисплее.

Звонил капитан Литовченко.

– Спишь, мать твою?!

– Шесть утра, вообще-то, – мягко напомнил Вересень.

– Вот именно, уже шесть утра. Давай-ка, задницу в руки – и дуй к Кукушкину. Я к нему еще с вечера завернул, да так там и остался.

– Твои проблемы, – Вересень все еще сопротивлялся неизбежному.

– Нет, чувак. Это наши общие проблемы. Чертов утопленник, мать его, подложил нам свинью. Собственно, я в этом почти не сомневался…

– Что за свинья?

– Его сунули в бэху уже после того, как укокошили. Убийство, одним словом. Кукушкин как раз с этим разбирается. Так ты едешь?

– Да. Скоро буду.

Прежде чем отправиться в город, Вересень покормил кошек (чьи имена вылетели у него из головы еще в первый день пребывания в Ольгино) и по-быстрому выгулял собак. На всё про всё у него ушло не больше пятнадцати минут. И все эти пятнадцать минут дурацкий парень вел себя совершенно спокойно. Но стоило Вересню взять свою видавшую виды рабочую сумку, как Мандарин заволновался. Для начала он попробовал угнездиться на шее Вересня, но номер не прошел. Отцепив от себя дурацкого парня и уже привычно подхватив его под лапы и заглянув в небесно-голубые глаза, Вересень твердо произнес:

– Мне нужно на работу. А ты остаешься за старшего. Будешь следить за порядком.

Как показывал предыдущий опыт, это срабатывало: серьезный и уважительный мужской разговор, без сюсюканья и сантиментов. И, вроде бы, сработало и на этот раз. Мандарин успокоился, дал поставить себя на пол и даже потерся длинным телом о брюки Вересня, что должно было означать: «все понял и приступаю к исполнению обязанностей».

– Вот и ладушки! – облегченно вздохнул Вересень и, выскользнув за дверь, повернул ключ на два оборота.

Тут-то все и началось.

Трансатлантический лайнер немедленно обрел имя, и имя это было «Титаник». И не просто «Титаник», а «Титаник», только что столкнувшийся с айсбергом. И нескольких секунд не прошло, как трагедия приобрела эпический размах. Солировал корабельный гудок, вой которого не стихал ни на мгновение. От этого воя у Вересня лопались перепонки, но он мог поклясться, что слышит и другие звуки: взрывы котлов, визг лебедок, треск переборок и трапов, звон разбитого стекла. Но самым ужасным были предсмертные вопли и крики людей, оказавшихся в ловушке на нижней палубе. До Вересня доносились обрывки молитв на разных языках, а также проклятья, посылаемые Богу. И над всем этим плыла незатейливая вальсовая мелодия корабельного оркестра. Но когда оркестр грянул «Боже, храни королеву», нервы у Вересня не выдержали.

Трясущимися руками он отпер дверь и рывком распахнул ее.

Вой тотчас же прекратился вместе со всеми остальными звуками. А на пороге сидел Мандарин и смотрел на Вересня невинными раскосыми глазами. До сих пор стойкое идиоматическое выражение «азиатское коварство» ровным счетом ничего не значило для Вересня. Но теперь он оценил его в полной мере.

– Совсем офигел? – спросил Вересень у дурацкого парня.

Кот беззвучно открыл пасть и тут же закрыл ее.

Где-то поблизости заходились в лае Ольгинские собаки: похоже, мини-Титаник уже перебудил половину поселка. И перебудит весь, если Вересень уйдет, наплевав на вопли с нижней палубы. Дальнейшее нетрудно себе представить: толпа народа возле подворья Саркисянов и обвинения в издевательстве над животными.

– Хочешь выставить меня живодером? Чтобы поползли слухи, что здесь с котов шкуру заживо сдирают?

Кот молчал.

– Не ожидал от тебя, если честно. Думал, мы друзья.

Кот молчал.

– Если я уйду… Ты ведь снова начнешь светопреставление, так? Глотка у тебя луженая…

Кот улыбнулся уже знакомой Вересню чеширской улыбкой.

– Ну, хорошо. Скажи тогда, чего ты хочешь.

Вересень и глазом моргнуть не успел, как дурацкий парень повис на кенгурятнике.

– Чтобы я взял тебя с собой?

Несколько секунд Вересень колебался, взвешивая все «за» и «против». Оба варианта неприемлемы, но какой-то неприемлем чуть менее. Оставить все, как есть, – «Титаник» обязательно вплывет в сонные воды Ольгино с самыми непредсказуемыми (вернее – предсказуемыми) последствиями. Взять Мандарина в пропахшее тысячью смертей логово Кукушкина… Неизвестно еще, как это отразится на нежной кошачьей душе. Впрочем, т

кая ли уж она нежная?

– Сам напросился, – проворчал Вересень, напяливая на себя кенгурятник. – И не говори потом, что я не предупреждал…

Стоило Вересню завести мотор, как Мандарин снова попытался прилипнуть к шее. Но эти попытки были пресечены в зародыше.

– Так не пойдет, друг мой. Я управляю транспортным средством, и мешать мне вовсе не обязательно. Поищи себе другое местечко.

Через минуту «местечко» было найдено: вскарабкавшись на плечи Вересня, дурацкий парень улегся там на манер горжетки. Теперь все четыре длинные лапы свешивались с плеч следователя (по две на плечо), а кошачья морда подпирала его левую скулу. Вересневский, вечно неприкаянный, затылок охватило блаженное тепло, и Боря сдался.

– Хорошо. Попробуем так. До первого поста ГИБДД, разумеется. Ты ведь не пристегнут…

Первый пост ГИБДД начинался сразу же за Ольгино, но его они благополучно миновали. В этот ранний час автомобилей на трассе было мало, и лишь на светофоре у въезда в Петербург образовалась небольшая пробка. Рядом с «Фольксвагеном» Вересня застыла «Лада-Калина» нелепого бирюзового цвета, все пассажиры которой, как по команде, уставились на Вересня и его живую «горжетку». А потом синхронно достали смартфоны и нацелили их на «Фольксваген».

Уроженцы Канельярве, не иначе, подумал Вересень. А вслух сказал:

– Ну вот, у тебя есть шанс стать звездой. Ролик на Ютьюбе, миллион просмотров за первые две недели и участие в программе «Рассказы натуралиста».

Дурацкий парень коротко вякнул, что, должно быть, означало несогласие.

– Нет? – удивился Вересень. – Рейтинг программы не устраивает? Не знаю тогда… Может, «Две звезды»? Причем – обе твои. Я не претендую.

И снова послышался недовольный рык.

– «Минута славы»?

Ни одну из этих программ Вересень в глаза не видел, но их отголоски изредка доносились до него: женское поголовье Управления любило обсуждать телепередачи в курилке. Следователь в этих обсуждениях не участвовал, поскольку за последние четыре года у него в активе было лишь два телепросмотра. «Мост над бездной» (авторский цикл искусствоведа Паолы Волковой) и документальный фильм о паразитах по каналу СТС, ввиду особой циничной кровожадности идущий в ночное время. Паразитов Вересень постарался немедленно стереть из памяти, а вот «Мост над бездной» ему понравился: в тот вечер Паола Волкова рассуждала о картине Пикассо «Герника».

«Минута славы» тоже не устроила Мандарина, и тогда Вересень выкатил свое главное стратегическое оружие:

– «Мост над бездной»?

Длинные мягкие усы дурацкого парня ласково пощекотали ухо, и Вересень понял, что попал в точку. А поняв, изумился:

– Так ты интеллектуал, друг мой?

Идиотский вопрос. Конечно же, интеллектуал. Знаток истории искусств, истории кораблекрушений и общей истории человечества.

Сокровище, а не кот.

Злость на утреннюю выходку Мандарина давно прошла, и теперь Вересень думал лишь о том, как подготовить дурацкого парня к предстоящему спуску в преисподнюю имени Отто Генриховича Кукушкина.

– Мы с тобой еще не говорили о моей работе, Мандарин, – осторожно начал Вересень. – Это – непростая работа. Это тебе не холодильники втюхивать…

Следователь тут же осекся, поняв, что сболтнул лишнее. Втюхиванием холодильников и прочей бытовой техники занимался Додик, числившийся старшим продавцом в одном из магазинов крупной сети «Эльдорадо». Именно Додик был подлинным хозяином Мандарина, не то что Вересень (сбоку-припеку), и хоть чем-то унизить Додика вовсе не входило в планы Бори.

– Ты не подумай… Продавать всякую технику – очень почетное занятие. И сложное, между прочим. Без психологии и знания новейших технологий и шагу не ступишь. Ведь техника несет людям что? Правильно – радость и облегчение. А в моей работе никакой радости нет. И облегчения от нее не дождешься. Разве что – удовлетворение, когда пойман очередной негодяй. Но для того, чтобы он был пойман, нужно потрудиться. Полазать по горло в кровище, нахлебаться дерьма. Увидеть такое, от чего потом сутками не заснешь. И жить не хочется. А хочется удавиться, лишь бы кошмар закончился. «Мост над бездной», говоришь? Наш мост – слишком ненадежный, того и гляди, обрушится. Рассыплется прямо под ногами. Но пока ничего, ползем кое-как к спасительному берегу. Страшно, а ползем..

Мягкая, с розовыми подушечками кошачья лапа легла на губы следователя, и Боря тут же понял, что перебрал с пафосом. Он и без того никогда не был Цицероном, а теперь и вовсе впал в непроходимую, плохо перевариваемую банальщину. Вот если бы на месте Вересня оказался надменный латинос Пуиг! Он бы быстро все объяснил дурацкому парню, да так, что до костей бы пробрало.

«Мита утопила его голову под водой, когда мыла, и поэтому не было слышно, как Тото разговаривает, это он умирал, задыхаясь, и делался серо-белым. Тото вовсю старался вынырнуть и подышать, но Мита топила его, она ведь взрослая и сильнее, топила до самого белого дна ванны, Тото смотрел вверх на мать открытыми глазами, выпученными и синими от удушья, лицо все больше синело,

и руки искали, во что бы вцепиться ногтями, но кругом была вода, лучше вцепиться ногтями в простыни, тогда становится легче – но вот он умирает, и больше не старается спастись, и лежит серо-белый. А еще задается, что он в школе круглый отличник. Так ему и надо за упрямство».

О, да.

…Преисподняя имени Отто Генриховича Кукушкина была холодна и залита мертвенно-бледным светом ламп дневного освещения. Вересень не любил это место еще и потому, что в нем, ни на секунду не затыкаясь, звучали барды советского и постсоветского разлива. Кукушкин же, напротив, был фанатом КСП[3 - Клуб самодеятельной песни.], и за тридцать лет не пропустил ни одного Грушинского фестиваля[4 - Фестиваль самодеятельной песни им. П. Грушина. Ежегодно проводится под Самарой.]. Он и сам был не дурак сбацать на гитаре песню по заявкам слушателей, но всякий раз это оказывалась одна-единственная песня – «Лыжи у печки стоят».

– А давай Владимира Семеныча, Кукушкин! – подначивали Отто опера во время дружеских попоек.

– Легко, – тут же соглашался судмедэксперт. – Высоцкий – наше все. Что поем?

Предложения поступали самые разные, в зависимости от текущего настроя слушателей. Кто-то настаивал на философской лирике, кто-то требовал «Где деньги, Зин», кто-то – за душу берущую «Я несла свою беду», и непременно – с надрывом и со слезой. После пятнадцатиминутных препирательств песня наконец-то выбиралась и Кукушкин, закатив глаза под веки, брал на гитаре свой фирменный ля-минорный аккорд.

И – с надрывом и со слезой – пропевал «Лыжи у печки стоят».

Где-то к концу первого куплета за столом воцарялась нехорошая тишина. Но Кукушкина не прерывали – из уважения к возрасту и заслугам перед правоохранительными органами: Отто Генрихович и впрямь был блестящим специалистом. Но после финальной фразы («Где-то лавины шумят») и финального же ля минора, всегда находился кто-то, кто пробовал пенять Кукушкину:

– Это же не Высоцкий!

– Разве? – удивлялся Кукушкин.

Все последующие попытки воспроизвести Высоцкого заканчивались «Лыжами», как и попытки исполнить песни из репертуара Леонида Утесова, Леонида Агутина и певицы Жасмин, а также групп «Битлз», «Аквариум» и «Виагра». Некоторые, особо продвинутые остряки, требовали от Кукушкина и кое-что посолиднее, позаковыристее – вроде Тома Вэйтса или Боба Дилана. Но и эти уважаемые деятели шоу-бизнеса оказывались погребенными под лавинами. А в место их упокоения Кукушкин привычно втыкал лыжные палки.

…Вересня и Мандарина встретил приятный баритон, доносившийся из небольшого музыкального центра, что стоял на рабочем столе Кукушкина. «Неутешительные выводы приходят в голову по осени», – задушевно выводил баритон. Несмотря на то, что до начала сентября оставалось еще полторы недели, песня показалась Вересню пророческой.

Пространство стены над столом занимала выставка фотографий. Вернее, экспозиций было две: постоянно действующая и временная. К постоянно действующей относились забранные в рамку портреты с подписями: Клячкин, Визбор, Городецкий, Егоров, Ада Якушева, братья Ивасенко, супруги Никитины. Портреты часто были групповыми, числом пять и более человек, и где-то на краю снимка обязательно маячил Отто Генрихович с гитарой. Костяком временной экспозиции служили фотографии жертв, прилепленные на скотч. Причем Кукушкин мог пристроить очередного мертвеца рядом с Визбором или Адой Якушевой. И это всегда вызывало в Вересне внутренний протест: ладно Визбор – он, все-таки, альпинист, горнолыжник и вообще – крепкий мужчина, но Ада Якушева-то – женщина!..

Кроме Кукушкинского рабочего стола с музыкальным центром, микроскопом и кучей пробирок, в помещении находились короткая, застланная пледом кушетка, несколько разнокалиберных стульев и еще один стол – прозекторский. На нем спал сейчас, раскинув руки, капитан Литовченко.

– Привет! – сказал Вересень, стараясь не смотреть на стену с покойниками, обсевшими, как мухи, всеми уважаемых авторов-исполнителей.

Кукушкин, что-то писавший в талмуде толщиной с подарочное издание Ницше, поболтал в воздухе пальцами.

– Хочешь увидеть нашего утопленника? – спросил он.

– Повременю.

– А кофе хочешь?

– Пожалуй.

– В термосе. Если, конечно, Литовченко все не выжрал. Чашку возьми в лаборатории. Я минут через пять закончу и буду к твоим услугам.

Термос стоял у Литовченко в изголовье, из чего Вересень тут же сделал вывод, что за чашкой можно не ходить. Тем более, что в редко мывшихся емкостях судмедэксперта можно было найти все, что угодно: от пули со смещенным центром до частичек мозгового вещества.

– Что-нибудь интересное есть?

– И весьма, и весьма, – почти пропел Кукушкин.

И, хотя разговаривали они вполголоса, даже эта легкая тень беседы разбудила Литовченко. Он рывком приподнялся на столе и потряс буйной шевелюрой. А потом, не мигая, уставился на кенгурятник, из которого торчали уши дурацкого парня.

– Не понял. Ты что это приволок, Боря? Совсем ох…

Вересень инстинктивно заслонил кенгурятник рукой: как он и предполагал, события развивал

сь по самому худшему сценарию.

– Что это за хрень?

– Хрень у нас генерируешь ты. Причем в промышленных масштабах. А это – кот.

– Ты бы еще слона, мать его, приволок.

– И попрошу тебя при нем не выражаться.

– Да ладно!

Литовченко гнусно, с оттягом заржал. И смех этот был такой силы, что его ударная волна достигла Пантеона великих бардов. Вопреки ожиданиям Вересня, слабым звеном оказались не женщины (Ада Якушева, Галина Хомчик и Татьяна Никитина), а вполне себе жилистый Клячкин. Он рухнул прямо на пробирки, потянув за собой троих адептов песни «А я еду за туманом» и Отто Генриховича с верной гитарой.

Кукушкин, отставив талмуд, бросился спасать Клячкина и себя самого тридцатилетней давности, а Литовченко все ржал и ржал, и никак не мог остановиться.

– Может, твой кот попросит меня не выражаться, мать его? – изнемогая от смеха, проквакал капитан. – Давай! Пусть попросит! Давай!..

В ту же секунду над кенгурятником показалась змеиная голова Мандарина. А из его пасти вырвалось то, что никогда не всплывало в высоколобом цикле программ «Мост над бездной». Да и в программах попроще – тоже. Уловить смысл высказывания дурацкого парня Вересню помешали лингвистические фильтры, но высказывание было мощным. Настолько мощным, что Литовченко поперхнулся и уставился на Мандарина.

Никогда еще Вересень не видел и.о. начальника убойного отдела таким растерянным.

– Ох… ь, – прошептал он.

Дурацкий парень в долгу не остался, и перекличка портовых грузчиков продолжалась еще около минуты. И закончилась полной победой Мандарина. После чего пристыженный Литовченко подошел к Вересню и заискивающе спросил:

– Как зовут?

– Кого?

– Его, – взглядом указал капитан на дурацкого парня.

– Мандарин.

– Слушай… Наш человек.

– Если ты об этом…

– Ни боже мой! – почему-то испугался Литовченко. – Просто – наш человек. А можно его погладить?

– Не знаю даже…

– Да не буду я больше… выражаться.

Скрывшийся было в своем матерчатом убежище Мандарин показался снова. Капитан смотрел на него, как зачарованный.

– Никогда таких не видел… Это вообще кот?

– Больше, чем кот.

– Вот и я так подумал, – с благоговением прошептал Литовченко. – Так погладить можно?

– Договаривайтесь сами.

– Не цапнет?

– Тебе ли бояться?

Набрав в легкие воздуха и крепко зажмурившись, капитан протянул загрубевшие пальцы к черепу дурацкого парня и осторожно коснулся его. Мандарин перенес прикосновение спокойно и даже издал несколько звуков, отдаленно напоминающих тувинское горловое пение.

– Может, представишь нас друг другу?

Не ожидавший от грубого и неотесанного мужлана (каким всегда был Литовченко) подобной светскости, Вересень на секунду растерялся.

– Э-э… Конечно. Это – Мандарин. А это – капитан Литовченко, исполняющий обязанности начальника убойного отдела.

– Ну зачем так официально? Для друзей просто Виктор.

Вересень вдруг подумал, что никогда не обращался к капитану по имени – исключительно по фамилии и по званию. А на другом обращении Литовченко и не настаивал – видимо, вовсе не жаждал видеть Борю Вересня среди своих друзей. И совсем иное дело дурацкий парень: не подпасть под его обаяние невозможно. Вот и капитан Литовченко готов отказаться от ненормативной лексики, лишь бы понравиться Мандарину. По слухам, даже женщинам не удавалось справиться с дурными привычками капитана, а ведь женщинам подвластно все. Или почти все.

А то, что неподвластно, – подвластно котам.

Мандарин, как представитель кошачьих, явно демонстрировал это. И в душе Вересня зашевелилась ревность. Чувство не очень знакомое и потому не сразу поддающееся классификации. Зато другое чувство было ему хорошо известно.

Страх.

Уж его-то Вересень изучил вдоль и поперек. Сколько себя помнил, Боря всегда чего-то боялся. В детстве – Всадника без головы, в отрочестве – прыщей и дурных дворовых компаний. С юностью пришли опасения относительно девушек. Следователь Борис Вересень побаивался своего непосредственного начальника – старшего советника юстиции Балмасова. А также консьержек, парковщиков, метрдотелей ресторанов и продавцов в обувных магазинах, когда они обращались к нему с невинной просьбой «Могу я вам чем-нибудь помочь?». Настоящим кошмаром для Вересня была вахтерша бассейна Олимпийского резерва «Заря», куда он иногда ходил поплавать перед работой. Всякий раз она подолгу изучала Вересневский абонемент, как будто это был и не абонемент вовсе, а китайская грамота. Но придраться никак не получалось, и тогда в спину Вересня летело сакраментальное: «Ходють тут всякие… Хозяйство свое полоскать! Никакой хлорки на вас не напасешься!» Справедливости ради, робость одолевала Вересня исключительно во внеслужебное время. Но, если этого требовали интересы дела, Боря перерождался. Он становился смелым и даже бесстрашным, и ему было совершенно наплевать, кто перед ним, – консьержка или отморозок с пятью ходками за плечами.

Капитан Литовченко тоже слегка смахивал на отморозка, но при этом личностью слыл незаурядной и харизма

ической. Добрая сотня задержаний с применением огнестрела, несколько пулевых ранений и одно ножевое, именные часы и денежные поощрения от руководства. А грамот от того же руководства у него набралось столько, что пришлось оклеивать ими кухню.

Вместо обоев.

По сравнению с легендой сыска, как будто сошедшей с полотен А.А. Дейнеки, Борис Вересень и впрямь выглядел неважно. Канцелярская крыса против боевого мангуста – на чьей стороне симпатии сторонних наблюдателей, можно даже не спрашивать. Уж не совершил ли он роковую ошибку, притаранив сюда Мандарина? Что, если дурацкий парень поступит так же, как поступил две недели назад – обхватит лапами бычью шею Литовченко и прилипнет к нему навсегда? От этой безрадостной перспективы у Вересня защипало в глазах и засосало под ложечкой.

К счастью, опасения оказались напрасными.

Мандарин посмотрел на и.о. начальника убойного отдела снисходительно, хотя и с симпатией. После чего вытащил правую лапу в белом носке и протянул ее в сторону капитана. Тот аккуратно пожал ее и с чувством произнес:

– Ты смотри, что делается! Польщен, польщен! Добро пожаловать в команду, Мандарин!..

Общий приподнятый настрой сцены был несколько подпорчен Кукушкиным. Отто Генрихович хмыкнул, прокашлялся и выдал на-гора ехидное замечание:

– Что цирк-то устраивать? Кота они в команду приглашают! Вы для этого сюда пришли? Может, обратите, наконец, внимание, на скромного судмедэксперта? Оцените то, что он в клювике вам принес?..

В клювике у Кукушкина находился довольно внушительный массив данных, извлеченных из детального осмотра, а затем и вскрытия утопленника. Самое главное Вересень уже знал: прежде, чем погрузиться в воды озера, гражданин Германии Вернер Лоденбах схлопотал пулю. Оставалось выяснить недостающие подробности.

– Нуте-с, пройдемте к телу, друзья! – в голосе Кукушкина послышались игривые нотки.

– А без этого никак нельзя? – взмолился Вересень.

Судмедэксперт брезгливо улыбнулся, а следом осклабился и Литовченко. Если бы не Мандарин, Боря оставил бы эти гримасы и кривые ухмылки без всякого внимания. Но дурацкий парень, наполовину высунувшийся из кенгурятника, нервно поводил ушами, пытаясь понять, что же происходит. Выглядеть слабаком в глазах кота вовсе не входило в планы следователя, и поэтому он смирился с неизбежным.

Тело так тело.

– Сейчас, я только кота устрою. Не тащить же его в прозекторскую..

Подойдя к кушетке, Вересень сбил плед на манер гнезда, после чего погрузил в импровизированное гнездо кенгурятник. И, хотя дурацкий парень не проявлял никаких признаков беспокойства, все же нагнулся и шепнул:

– Будь молодцом. Я скоро.

…В прозекторской – квадратном, обложенном белым кафелем помещении – горели все те же лампы дневного света. Еще одна лампа, похожая на операционную, нависала над столом, где лежало то, что осталось от утопленника. К ребру стола был прикручен длинный, в два колена, стальной кронштейн, на вершине которого болталась большая лупа.

Вересень вошел в прозекторскую последним, плотно притворил за собой дверь, да так и остался стоять возле нее, ежась от холода. Температура здесь едва дотягивала до семи-восьми градусов, но это в случае Вересня можно было считать благом: холод слегка купировал запах, идущий от полуразложившегося тела.

– Как же ты здесь работаешь? – шумно удивился Литовченко. – Тебе молоко нужно давать за вредность!

– А то, – Отто Генрихович потупился. – Согласен и на водку. Итак, что мы имеем на сегодняшний день. Мужчина, белый…

– Синий, – поправил капитан.

– Мужчина, белый, – снова забубнил Кукушкин, не обратив никакого внимания на реплику капитана. – Рост сто восемьдесят три сантиметра. Возраст… Около тридцати. Или чуть за тридцать. Смерть, как я и предполагал, наступила месяц тому назад, если быть совсем точным – между двадцатым и двадцать первым июля. Утопленником в классическом понимании он не был. Он был застрелен, и в воду попал уже потом.

– Откуда известно? – снова встрял Литовченко.

– Характерное состояние легких. Количество жидкости в них указывает на то, что наш бедняга не тонул. Из правого виска я извлек пулю. Она-то и стала причиной смерти. К сожалению, сохранность тканей не позволяет сказать, с какого расстояния был произведен выстрел. Но, думаю, что с близкого.

– Стреляли в упор? – спросил Литовченко.

– Поручиться не могу.

– А где пуля?

Кукушкин ткнул пальцем в стеклянную колбу с пулей, стоявшую тут же, на столе. Литовченко подхватил колбу и поднес ее к увеличительному стеклу.

– Калибр 44, Магнум, – со знанием дела произнес он. – Вещь не то чтобы редкая, но экзотическая для наших широт. Такие патроны используются в револьверах, боевых и охотничьих. Причем штатовского производства. А поскольку Штаты нам обходятся дорого… во всех смыслах… То и ствол, соответственно, недешевый.

Мини-лекция неожиданно приобрела геополитический оттенок, и Кукушкин постарался вернуть беседу в конструктивное русло.

– Сие мне неизвестно. Штаты или не Штаты. Да хоть бы королевство Бу

ан, – сказал он. – А вот по факту смерти могу сообщить еще кое-что. На лице, запястьях и лодыжках покойного остались микроскопические следы полимерного вещества.

– Какого еще вещества?

– Скотч.

– Хочешь сказать, что прежде, чем продырявить башку, парня упаковали в скотч?

– И связали. На одежде мною обнаружены синтетические волокна.

– Веревка?

– Не совсем обычная. Структура волокон говорит о том, что использовали тонкие морские канаты, так называемые лини.

– Так и вижу эту картинку, – хохотнул Литовченко. – Парня приглашают в круиз, на паром Санкт-Петербург – Хельсинки…

– Тогда уже на яхту. Это могли быть и части бегучего такелажа.

– Какого такелажа? – наконец, подал голос Вересень.

– Бегучего. Для маневрирования парусом.

Известие о яхте и ее оснастке привело Литовченко в восторг:

– Это же еще круче! Яхта, полная мочалок в бикини!

– Никакой немец не устоит, – Вересень вздохнул.

– И не только немец, – добавил капитан, щелкнув языком.

– Ну, если там и были… как вы выражаетесь, мочалки, – Отто Генрихович задумчиво поскреб подбородок. – То очень быстро их сменили другие люди. Серьезные.

– С убойной силы револьвером…

– Не только. Физические сильные. Его ведь еще надо было скрутить, а он сопротивлялся.

– Откуда известно?

– Науке все известно. Конечно, будь состояние нашего визави не таким плачевным, я бы многое мог рассказать о его последних часах и минутах…

– Давай немногое, Генрихович. Не тяни.

– Из-под ногтя среднего пальца правой руки извлечен обрывок нитки красного цвета. Шерсть.

– Нападающий был в шерстяном свитере? – уточнил Литовченко.

– В свитере или куртке из ламы. Один из нападающих.

– То есть, сработал целый коллектив?

– Не исключаю такой возможности. Плотность мышц покойного говорит нам о том, что он был физически сильным человеком. Либо профессиональным спортсменом, либо…

– Либо шастал в качалку, в этот… как его… фитнес-клуб. Знаю я таких уродов, мать их! – Литовченко неожиданно осекся и поправил сам себя. – Таких поклонников здорового образа жизни. Которые кубики на животе считают.

– Возможно, были и кубики. Но не это самое интересное. В воде из легких есть незначительная примесь хлорки.

– И… что это означает?

Перед лицом Вересня неожиданно всплыла круглая и лоснящаяся, как блин, физиономия вахтерши из бассейна Олимпийского резерва. «Ходють тут всякие… Хозяйство свое полоскать! Никакой хлорки на вас не напасешься!»

– Что Лоденбаха первоначально макнули в бассейн, – сказал он.

– Правильно мыслишь, Боря, – одобрил гипотезу следователя Кукушкин. – Макнули. А, может, и продержали какое-то время.

– Уже мертвого? – Литовченко вскинул бровь, что должно было означать крайнюю степень удивления.

– Еще раз повторю. В воду ваш клиент попал, будучи застреленным.

– Но это же фигня, Генрихович! К чему такие сложности? Чувака убивают, а затем, почему-то топят тело в бассейне. Но и этого мало. Перевозят в водоем в ста километрах от города. В чем логика?

– Ты у меня спрашиваешь?

– У тебя. Ты же – наука.

– Боюсь, на этот вопрос судмедэкспертиза тебе не ответит.

– Нет, правда, – все никак не мог успокоиться Литовченко. – Ну, пришпилили вы чувака – так заройте его в лесу, чтобы ни одна собака не нашла. Или сожгите к чертовой матери в том же кабриолете. Цементом залейте, гашеной известью. В соляной кислоте растворите в конце концов! Да мало ли есть способов избавиться от тела? Умаешься считать. Так нет же, выбрали самый дурацкий. Нормальные люди так не поступают…

– Нормальные люди вообще в убийства не ввязываются, – заметил Вересень.

– Спорный тезис.

– Даже спорить с тобой не буду.

– Вот что я вам скажу, мои юные друзья, – Отто Генрихович взглянул на следователя и капитана покрасневшими от бессонной ночи глазами. – Эти люди – может, и ненормальные, но точно не идиоты. И нервы у них – дай бог нам всем такие! В мягких тканях потерпевшего наблюдается некоторое количество микроорганизмов и простейших, характерных для водной среды данного водоема. Но их значительно меньше, чем должно быть. На порядки.

– Чем должно? И что это означает? – хором переспросили Вересень и Литовченко.

– Что в эту – естественную – среду его поместили не так давно.

– А точнее?

– Я думаю, где-то во временном промежутке от десяти до двадцати четырех часов.

– А до этого его где мариновали? В бассейне?

– Не знаю.

– Да что ж такое? – Литовченко сделал несколько кругов по прозекторской, а потом подскочил к столу с покойником, нагнулся над ним и процедил сквозь зубы:

– Что же с тобой произошло, парень?

– Боюсь, он тебе не ответит, – грустно улыбнулся Кукушкин. – Ответы придется искать вам самим.

– Ясно. Это все, что ты можешь сообщить нам?

– На… – тут Кукушкин отогнул рукав халата и посмотрел на часы. – Восемь часов тринадцать минут сегодняшнего утра – всё. Подробный отчет я составил.

Втроем они вернулись в кабинет Кукушкина, и Вересень на секунду похолодел, не обнаружив дурацкого парня в гнезде. Вп

очем, Мандарин тут же нашелся: он сидел на краешке Кукушкинского стола, вытянув шею в сторону музыкального центра. Баритон пел про соседку и про «не наточены ножи», и дурацкий парень внимал этой незатейливой, но жизненной истории с видимым удовольствием. Глаза его были прикрыты, а огромные уши чуть заметно вибрировали. Примерно так должен выглядеть настоящий меломан, – решил про себя Вересень, а Кукушкин…

На Отто Генриховича эта мизансцена произвела неизгладимое впечатление. Он на цыпочках подкрался к Мандарину и несколько секунд наблюдал за котом. А когда повернулся к Вересню и Литовченко, на его лице сияла широкая улыбка.

– Ну, надо же, – прошептал Кукушкин. – Да он ценитель!

– Еще какой! Обожает бардов. Ничего другого слушать не желает, – соврал Вересень.

– Вот! Что я говорил! Настоящее искусство найдет путь к любому сердцу. Даже кот понимает. Не то, что вы…

– Ну, это же необычный кот.

– Сокровище, – поддержал Вересня Литовченко.

– Пожалуй, что так. Сокровище, – подытожил Отто Генрихович. – Ты того, Боря… Заходи. Вдвоем заходите, с сокровищем. Музыку послушаем, о жизни поговорим.

Неизвестно, находит ли путь к любому сердцу искусство, но дурацкий парень изучил этот путь вдоль и поперек. В его кратчайшем варианте. Первой жертвой Мандарина пал сам Вересень, второй – и.о. начальника убойного отдела Литовченко, – и вот уже судмедэксперт Кукушкин собственноручно выносит ключи от вверенной ему крепости, чтобы положить их к лапам дурацкого парня. Если все будет продолжаться такими темпами, то поклонников у Мандарина наберется на целую армию, – как у экс-звезды футбола Дэвида Бэкхема или Анджелины Джоли. Вересень подумал об этом мельком, поскольку голова его была забита совсем другим: странной историей с бассейном, бегучим такелажем и пулей 44-го калибра.

– А что, он и вправду только бардов слушает? – спросил Литовченко, когда они, наконец-то, покинули Кукушкинскую преисподнюю.

– Спроси у него сам, – ушел от прямого ответа Вересень.

– Хитрец! Вы оба хитрецы… Ты куда сейчас?

– Не знаю. До начала совещания еще два с половиной часа…

– А давай-ка кофе дернем где-нибудь. Ну и обсудим сложившееся положение. Может, появятся здравые мысли.

– Здравые – точно не появятся. Но обсудить можно, – Вересень скосил глаза на Мандарина, свернувшегося калачиком в кенгурятнике. – Только не за кофе. Мне нужно смотаться в Ольгино. Составишь нам компанию?..

* * *

…Электронный ключ, найденный рядом с телом Вернера Лоденбаха, открывал номер 17 в небольшом и считающемся вполне респектабельном частном отеле «Викинг». Он занимал недавно отреставрированное здание в историческом центре города, с видом на Фонтанку. До сих пор «Викинг» не попадал в поле зрения правоохранителей, а костяк его постояльцев составляли, в основном, иностранцы-бизнесмены и менеджеры крупных компаний со смешанным капиталом. Двенадцать одноместных номеров, пять двухместных, четыре полулюкса, два люкса и одни апартаменты. Кроме того, в «Викинге» имелась собственная небольшая парковка, ресторанчик на первом этаже (отменная кухня, шеф-повар – француз) и бар с террасой на крыше здания. Этот бар, несомненно, был изюминкой отеля, по документам принадлежащего двум братьям из Кандалакши. У братьев была говорящая фамилия Негодяевы, еще в девяностые они поднялись на продаже леса и к гостиничному бизнесу имели весьма опосредованное отношение. Впрочем, ходили слухи, что Негодяевы – фигуры подставные, а настоящим владельцем является кто-то из городской администрации.

Обогащенный этими знаниями Вересень появился в «Викинге» около половины второго дня, сразу после совещания у Балмасова. А до совещания они с Литовченко успели съездить в Ольгино и оставить там Мандарина.

– Да тебя раскулачивать пора, – сказал капитан, с интересом разглядывая пряничную Саркисяновскую фазенду с прилепившейся к ней корабельной сосной. – Я и не знал, что ты в Ольгино живешь.

– Я здесь временно. Дом – не мой. Приятель с семьей уехал во Францию на пару недель. А я отпуск на Заливе провожу. И присматриваю за животными.

– Присматриваешь? – насторожился Литовченко. – А кот-то твой?

– Кот – мой, – снова соврал Вересень. Второй раз за сегодняшнее утро. Однако дурацкий парень вранье не осудил, скорее – одобрил. Он змеей выполз из кенгурятника и обхватил Вересня лапами за шею. Глядя на эту идиллическую картину, Литовченко рассмеялся:

– Ну, да. Кот точно твой. Чей же еще.

Больше всего Вересень боялся, что утренняя сцена с «Титаником» повторится, и бедолаге Литовченко предстоит стать свидетелем последних душераздирающих минут жизни лайнера. Но все обошлось: Мандарин вел себя молодцом, он сразу же отправился по своим кошачьим делам. И только после того, как надул в лоток и опустошил миску с кормом, вернулся к Вересню и капитану.

Попрощаться.

– До вечера, – Вересень подхватил кота и заглянул в его небесно-голубые глаза. – Будь молодцом.

– Приятно было познакомиться, – добавил Литовченко. – Еще увидимся.

Через минуту они уже подходили к маш

не. Прежде, чем завести мотор, Боря бросил прощальный взгляд на дом и прислушался. В доме царила тишина. Поди, пойми этого Мандарина!.. Что там у него за мысли в маленькой треугольной голове?

Еще сложнее было понять логику людей, убивших Вернера Лоденбаха. Что бы ни говорил Литовченко об идиотском способе сокрытия трупа, интуиция подсказывала следователю: ничего идиотского, а тем более – спонтанного во всем этом нет. Каждый шаг продуман до мелочей, все подчинено единому замыслу. И лишь поняв суть замысла, можно будет распутать весь клубок. А пока у них с капитаном нет даже обрывка нити этого клубка.

Красная, из ламы, – не в счет.

– Итак, что мы имеем на сегодняшний момент? – Литовченко вставил в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. – Яхта, бассейн, красный кабриолет.

– Элементы сладкой жизни…

– Именно. Кстати, забыл спросить. У тебя здесь курить можно?

– Ты уже куришь.

– Это я так, для проформы… С другой стороны имеется парень по имени Вернер, по паспорту – гражданин Германии. А гражданин Германии – это тебе не бомж с Сытного рынка. Он пересек границу, соответствующая отметка в паспорте имеется. Для чего он пересек границу?

– Мало ли. Деловая поездка, туристический вояж, частный визит. Может быть все, что угодно.

– Согласен. Не может быть только одного: чтобы его не хватились. Коллеги по работе, принимающая сторона в гостинице, друзья или родственники. Мои ребята еще вчера вечером пробили все отделения полиции. Никаких заявлений об исчезновении Вернера Лоденбаха не поступало. В Россию он прибыл девятнадцатого июля. А двадцатого, самое позднее – двадцать первого – был уже мертв. Что произошло за эти сутки? С кем он успел встретиться?

– Как минимум, с теми, кто его убил.

– А как максимум?

Вересень задумался.

– Случайные люди, – после небольшой паузы сказал он. – Те, кому совершенно безразлична его судьба. Встретились-поболтали-разошлись. Работники отеля, постояльцы, официанты, бармены. Они могли запомнить Лоденбаха. Или тех, с кем он вступал в контакт. С этих товарищей и надо начинать.

– Жидковато, – с сомнением покачал головой капитан. – Он ведь мог и не в гостинице встречаться. И даже скорее всего.

– Попробовать все равно стоит.

– Кто ж спорит. Только от постояльцев проку все равно не будет. Все-таки, месяц прошел. Как показывает опыт, никто так надолго в гостинице не зависает.

– А если командировка длительная?

– Фирма ищет им квартиры. Квартиру снимать всяко дешевле. А иностранцы – они счет денежкам любят, без надобности копейки лишней не выложат.

– Тогда сосредоточимся пока на персонале. Эх, жаль, фотографий у нас нет. С ними дело пошло бы веселее. Покойника в его нынешнем виде даже мать родная не признала бы, что уж о других говорить… А та, что на паспорте, точно не подойдет?

– Ты же сам ее видел, – Литовченко засопел и сделал глубокую затяжку. – Качество так себе, толком ничего не разберешь. Даже штампы сохранились лучше. Прям на удивление.

В сознании Вересня забрезжила мысль – настолько нехорошая, что додумать ее до конца никак не получалось. Она напоминала Боре Всадника без головы, неумолимо приближающего к его детской постели. Еще секунда – и Всадник подхватит его безжизненной ледяной рукой, и перебросит поперек седла. И Борина голова окажется рядом с его собственной головой, притороченной к луке. Остается, правда, вероятность, что, – если Боря проявит мужество и не заорет во всю Ивановскую, тем самым выдав себя, – Всадник проедет мимо. И тогда, с близкого, но безопасного расстояния, можно будет пронаблюдать за ним – во всем его мертвом великолепии. Увидеть все страшные и притягательные подробности. И кое-что понять: о природе страха и о природе смерти тоже.

Нынешняя мысль Вересня относилась к природе преступления. Не вообще, а конкретно этого. Отложенное во времени и продуманное до мелочей, оно казалось Вересню идеальным. Хотя мировая практика показывала, что идеальных преступлений не бывает. Идеальное преступление мог бы совершить Господь бог, если бы захотел. Только он держит под контролем все – от цепочки ДНК до колец Сатурна. Все – означает всё абсолютно, включая и такой фактор, как случайность. Не обладающим всевластием остальным (тем, кто не Господь бог), – везет гораздо меньше. Всех возможных случайностей им не предусмотреть, и именно эти случайности гадят хорошо спланированные преступления. Всегда найдется какой-нибудь олух, который что-то видел. Или идиотка с коровьими глазами, которая что-то слышала. Или неприметный и неприятный тип, сохранивший Самую Важную Улику, даже не зная, что это – Самая Важная Улика. Он мог сто раз выбросить ее, он должен был выбросить ее, но почему-то не сделал этого. Даже вещи иногда выступают на стороне правосудия: обрывок счета, картонка со спичками, потускневший серебряный медальон, кусок обоев с номером телефона. С другой стороны, бывает и другой тип случайностей, со знаком минус. Это происходит, когда за дело берется следователь-растяпа, не способный сложить два и два. Или не способный поверить,

что два и два – это пять. А ведь именно таковы были условия задачки, предложенной преступниками. Если бы растяпа мог понять это – он бы распутал дело. Разве не это произошло с самим Вереснем в истории с Катей Азимовой? Он – только он, никто другой, оказался той случайностью со знаком минус, которая позволила состояться идеальному преступлению.

– …О чем задумался? – спросил у Вересня капитан.

– Да так. Странно все это.

– Вот я и говорю – странно!

– Что мы имеем? Труп, который невозможно идентифицировать. От лица ничего не осталось, от отпечатков тоже. Ни одной дельной приметы, за которую можно уцепиться. Ну, молодой мужик, ну, спортсмен. Таких – миллионы здравствующих и тысячи, что числятся в розыске. Если бы труп попал нам без отягчающих в виде документов и машины, – что бы ты сказал о нем?

– Геморр на наши задницы, что же еще!

– А еще что?

– Верный глухарь.

– Вот и я о том же. Кому-то понадобилось, чтобы всплыл именно Вернер Лоденбах. И именно там, где он всплыл. И чтобы мы зафиксировали это.

– Зришь в корень, – погрустнел Литовченко.

– Меня смущает чертов месяц. Зачем он нужен?

– Ну… Чтобы клиент дозрел, так сказать. До нужной кондиции. Нет?

– Может быть. А, может, были и еще какие-то сопутствующие факторы. О которых мы пока не знаем.

– Даст бог, узнаем.

Оптимизма капитана Вересень не разделял, но, все же, сказал:

– Будем надеяться.

– Да и Кукушкин, глядишь, еще чего-нибудь подкинет. Зубы покойничку заговорит так, что будьте-нате.

– Зубы?

– Зубы-то у старины Вернера в целости и сохранности.

– Хоть одна хорошая новость, – оживился Вересень. – Надо бы к нашему немецкому запросу добавить еще и пункт о зубах. Какого дантиста посещал герр Лоденбах, какой премоляр пломбировал, ставил ли коронки. Идентификатор не хуже отпечатков.

– При условии, что покойник имел дело со стоматологом.

– Дожить до тридцати и не разу не посетить стоматолога – надо постараться.

– Вот я и стараюсь.

– Ты-то здесь причем, капитан?

Литовченко всем корпусом повернулся к Вересню, вынул сигарету изо рта и осклабился:

– Ну, как?

– Голливуд.

Зубам капитана и впрямь можно было позавидовать: ровные, крупные, сахарно-белые, словно созданные для рекламы зубной пасты и сопутствующих товаров – ополаскивателей, вибро-щеток и ирригаторов. Ни одного темного пятнышка, ни одного изъяна.

– Все свои. Тридцать пять лет на службе Отечеству без пломб и кариесов. А зубодеров только в кино видел. И остальных лекаришек тоже. У меня такая установка: первый врач, который ко мне подойдет, будет патологоанатомом. Желательно Кукушкиным.

– С таким здоровьем ты до ста двадцати проживешь, – улыбнулся Вересень. – Кукушкин ждать умается.

– Ничего. Найдет, чем себя занять. Отвлечется на ля минор… Слушай, а вы с Мандарином где живете?

– Э-э… На Петроградке. Рядом с Австрийской площадью. Улица Мира.

– Ты мне потом адресок запиши. Забегу как-нибудь в гости.

Глупо надеяться, что такой основательный человек, как капитан Литовченко, забудет о своей просьбе. Рано или поздно он разживется домашним адресом Вересня, нарисуется на пороге однокомнатной берлоги и… не увидит там Мандарина. Что лепетать в этом случае, как выкручиваться, Вересень не знал. Но даже не это расстраивало его. А то, что с дурацким парнем придется расстаться ровно через три дня. Как перенесет расставание Мандарин – неизвестно, а то, что Вересня ждут тоскливые дни и еще более тоскливые ночи без теплого тельца под боком – тут и к гадалке не ходи. Да еще этот чертов труп, нырнувший в неустановленный бассейн, а вынырнувший в озере у поселка Канельярве…

Положительно, Вересня ждала черная полоса в жизни.

И отель «Викинг» лишь усилил это ощущение.

Прежде чем провести разведку боем, Вересень постоял на противоположной стороне улицы, наблюдая за входной дверью. Дверь была капитальная, дубовая, с узкими бойницами из тонированного стекла. По обе стороны от двери стояли веселенькие апельсиновые деревца в кадках (при ближайшем рассмотрении оказавшиеся искусственными), а над ней висела видеокамера.

Уже хорошо.

Вывеска справа от входа (синий фон, золотые буквы) отличалась лаконичностью:

V I C I N G

? ? ? ?

Пересчитав звезды, Вересень взялся за ручку и попытался прорваться внутрь, но не тут-то было! Дверь не поддалась. Прямо как в борделе, подумал он, или в подпольном казино. Или в кафе-шантане периода сухого закона. Нравы в подобных заведениях суровые: если задержишься перед входом дольше положенного, есть немаленькая вероятность, что из бойницы высунется волосатая, вооруженная кольтом рука.

Конечно, с четырьмя звездами это коррелируется мало, но от черной полосы, в которую вступил Боря Вересень, можно ожидать чего угодно.

После двухминутного унизительного топтания на месте, ему пришла в голову счастливая мысль поискать кнопку звонка. Она нашлась прямо под вывеской, и уже через мгновение раздался сухой щелчок: сработал механизм дистанционного отпирания замка.

Путь был свободен.

За д

ерью Вересня встретил довольно просторный, уставленный цветами холл. Цветы на этот раз были настоящими и поражали своим – едва ли не тропическим – разнообразием: гибискус, олеандр, орхидеи, амариллисы. Но настоящим украшением холла служили лотосы. Они плавали в небольшом фонтане наперегонки с разноцветными японскими карпами – кои.

Кожаные кресла, низкие столики со стеклянными столешницами, сквозь которые хорошо просматривалась «начинка»: цветочные лепестки, миниатюрные сады камней, старинные монеты, искусно уложенные драпировки – весь интерьер «Викинга» отсылал к колониальному стилю. И не к той дешевке, которой набиты этнические магазины типа «Ганга» и «Розы Мира». Каждая вещь была подобрана со вкусом, ради любой из них не грех было бы и экспедицию снарядить, и трястись в повозках, запряженных остророгими белыми буйволами.

Если бы на ресэпшене сидел Будда, Вересень нисколько бы не удивился.

Но за стойкой из красного дерева обнаружилось вовсе не божество, а самый обычный парень с бейджем, на котором было написано «КИРИЛЛ».

– Слушаю вас, – сказал Кирилл, когда Вересень подошел к стойке.

Поздоровавшись, следователь протянул Кириллу свое удостоверение. И, пока портье изучал его, попытался составить психологический портрет стража при колесе обозрения Сансары. Кириллу было не больше двадцати пяти: лицо приятное, но совершенно не запоминающееся. Его легко представить студентом, еще легче – офисным терпилой, что впадает в спячку с понедельника по пятницу и оживает только к выходным. Ему подошла бы бейсболка разносчика пиццы и черно-белый прикид официанта, а вот с поварским колпаком вышла накладка: он никак не хотел налезать на прилизанную голову Кирилла. После колпака были последовательно отвергнуты бескозырка, строительная и пожарные каски, парик Петра Первого и парик Марии-Антуанетты, жокейская шапочка, казачья папаха и кепка-«аэродром». Когда Вересень перешел к тиаре папы римского (почему-то севшей на голову портье, как влитая), Кирилл, наконец-то, поднял глаза на визитера.

– Слушаю вас, – без всякого выражения повторил он.

Глаза! Только теперь Вересень понял, что этот мальчик никогда не будет разносить пиццу, да и в офисе долго не задержится. А если и задержится, то на самых верхних его этажах. И все это обеспечит Кириллу взгляд – умный, холодный и бесстрастный.

– Меня интересует номер семнадцать.

Кирилл молчал.

– Если быть совсем точным – человек, который снимал его в период с девятнадцатого по двадцать первое июля сего года.

– Увы. Сведений о постояльцах мы не даем. Это зафиксировано в правилах отеля.

– Вы внимательно изучили удостоверение? – Вересень налег грудью на стойку. – Там написано: Следственный комитет Российской Федерации.

– Я умею читать.

– Как гражданин РФ вы обязаны содействовать органам дознания. Предоставить интересующую меня информацию не так уж сложно, не правда ли?

– Несложно. Но мне нужна бумага, на основании которой я могу действовать.

– Удостоверения недостаточно?

– Нет.

– Не будьте формалистом, Кирилл. Вы же понимаете, что через час я вернусь с двадцатью бумажками. Давайте не тратить ни мое, ни ваше время.

Несколько секунд портье раздумывал, глядя куда-то сквозь Вересня. Там, на противоположной стене, висело многофигурное панно с табличкой «Битва Раваны с царем Хайхаев», которое следователь заприметил еще на входе. Исход битвы был пока неясен, и все зависело от Кирилла – к какому лагерю он примкнет.

– Ну, хорошо. Я поищу в компьютере.

Поиски заняли чуть больше времени, чем рассчитывал Вересень. И, тем не менее, ровно через полторы минуты Кирилл оторвался от компьютера и произнес:

– Лоденбах. Человека, который занимал номер семнадцать в июле этого года, звали Вернер Лоденбах. Прибыл вечером девятнадцатого июля.

– А убыл? – быстро спросил Вересень.

– Номер был забронирован на четыре дня. Следовательно, убыл он двадцать третьего.

Это противоречило выводам, сделанным судмедэкспертом Кукушкиным: двадцать третьего июля Лоденбах был уже мертв и никак не мог выписаться из гостиницы.

– Я бы хотел поговорить с человеком, который был на ресэпшене в то время, когда господин Лоденбах выписывался.

Кирилл снова углубился в компьютерный дебри, и на лице его промелькнула досада.

– Что-то не так?

– Все в порядке.

– Так где я могу найти этого человека?

– Двадцать третьего июля дежурил я, – ровным, бесцветным голосом сказал Кирилл.

– Прекрасно. Вот и поведайте мне о Вернере Лоденбахе.

– Честно говоря, подробностей я не помню.

– Совсем никаких? – Вересень сочувственно покачал головой. – В вашем отеле не так уж много номеров.

– Хлопот хватает и без того.

– Неужели подрабатываете горничной?

Юноша презрительно улыбнулся, показав длинные зубы, которые напомнили Вересню акульи. Он явно что-то скрывал, но скрывал не слишком умело. Пожалуй, рановато ему таскать тиару. Не по Сеньке шапка. Вересень перегнулся через стойку и, почти интимно, прошептал:

– Выкладывай все, как есть.

– Я же сказал, что не оч

нь хорошо помню этот момент.

– Провалы в памяти? Ну, так я живо ее освежу. Двадцать третьего числа… В день твоего дежурства Лоденбаха и близко не было в гостинице. Я прав?

Нет, Кирилл не испугался. Он просто взвесил все возможные риски. И наименьшим из них было принять сторону Вересня, который придерживался нейтральной позиции в битве между Раваной и царем хайхаев.

– Ладно. Я скажу все, как есть.

– Сделай одолжение.

– Утром двадцать третьего июля он позвонил.

– Лоденбах?

– Да. Сказал, что в связи со сложившимися обстоятельствами не успевает вернуться вовремя.

– Что за обстоятельства?

– Он не уточнял. Просто попросил выписать его задним числом. В номере еще оставались его вещи…

– Какие именно?

– Сумка. Всякие мелочи. Зубная щетка, бритвенный станок, несессер. Лоденбах спросил: не буду я столь любезен собрать их и перенести?

– В камеру хранения?

Кирилл на секунду задумался:

– Не совсем. Он продиктовал адрес, по которому нужно их доставить.

– И часто клиенты обращаются к вам с такими просьбами?

– Это – частный отель, в котором чрезвычайно внимательно относятся к клиентам. Мы ценим своих гостей и всегда идем навстречу их пожеланиям.

– В тот раз так все и произошло?

– Да. Я согласился привезти вещи по адресу. Во внерабочее время, разумеется.

– И, разумеется, небескорыстно?

Раздался едва слышный лязг. Это Кирилл щелкнул своими акульими зубами.

– Чаевые до сих пор никто не отменял, не так ли?

– Конечно. Продолжайте.

– Да нечего продолжать. После смены я отвез вещи. Конец истории.

– И куда именно вы их отвезли?

– На улицу Марата, дом двадцать два. Квартира… Номер я не помню, но, если стоять спиной к лифту, она будет справа. Первая, у лестницы.

– Этаж?

– Третий.

– Подъезд?

– Самый ближний к музею Арктики и Антарктики. Заблудиться невозможно.

– Кому вы передали вещи?

– Женщине. Брюнетка с длинными волосами, в солнцезащитных очках. Я еще удивился. На лестничной площадке было не слишком светло, к чему очки?

– В квартиру вас не пригласили?

– Конечно, нет. Я позвонил в дверь, та женщина ее открыла и взяла вещи. Всё.

– Она ничего вам не сказала?

– Поблагодарила и извинилась за причиненное беспокойство.

– А вы ни о чем ее не спросили?

– У нас не принято расспрашивать клиентов.

– Она ведь не совсем ваша клиентка, не так ли?

– Если бы я был следователем прокуратуры, возможно, и поинтересовался бы чем-нибудь. Но в нашей работе, чем меньше болтаешь, тем лучше. И вообще… Передача вещей не повод завязать беседу.

– Да, – вынужден был согласиться Вересень. – Чаевые передала вам она?

– Что вы прицепились к этим чаевым?

Вопрос с оплатой доставки почему-то сильно нервировал Кирилла, из чего следователь сделал вывод, что их размер был достаточно большим, чтобы не посвящать в детали дела вышестоящее руководство. Но их явно не хватило, чтобы ушлый портье скрыл манипуляцию с вещами от представителя правоохранительных органов.

– Еще раз уточним детали, Кирилл. Двадцать третьего утром звонил сам Лоденбах?

– Да. Во всяком случае, он представился Вернером Лоденбахом. Сказал, что занимает номер семнадцать. Как видите, тут все сходится.

– Он ведь немец, не так ли?

– И что?

– Просто пытаюсь понять, на каком языке вы общались. Вы знаете немецкий?

– Конечно, – на лицо Кирилла взбежала самодовольная улыбка. – А еще – английский. Немного говорю по-французски и по-испански. Могу объясниться на итальянском.

С таким счастьем – и прозябать в гостинице, пусть и четырехзвездочной, – мысленно удивился Вересень.

– Коплю деньги на Эм-Би-Эй, – как будто прочитав его мысли, сказал портье. – Мечтаю о Массачусетском университете. Но с Лоденбахом мы разговаривали по-русски.

Что такое таинственная аббревиатура Эм-Би-Эй, следователь уточнять не стал, – чтобы лишний раз не вызывать у поганца Кирилла чувство внутреннего превосходства. Наверняка какой-то хитро сделанный сертификат, дающий право выбиться из серой массы и примкнуть к интеллектуалам.

– Лоденбах беспокоился о вещах. Чтобы те не пропали. А говорил он с сильным акцентом. Но понять, чего он хочет, не составило труда.

Вещи. Такой парень, как Кирилл, наверняка, перетряс их всех, до последней нитки. Конечно, вряд ли хотя бы одна нитка застряла в этих акульих зубах, – для этого молодой человек слишком осторожен. Но поинтересоваться содержимым багажа Вернера Лоденбаха ему ничто не мешало.

– Расскажите мне о вещах, Кирилл.

– Каких вещах?

– Которые вы отвезли на Марата. Вы ведь собирали сумку в номере.

– Да не было там ничего особенного. Туалетные принадлежности, как я уже сказал. Несколько журналов… э-э… по экономике и финансам, на немецком и английском. И еще какой-то журнал. Я бы сказал – развлекательный.

– Специфически развлекательный? – уточнил Вересень.

Кирилл покраснел.

– Почему? Обычный. Про музыку, про кино. Такие любят подростки. Самих вещей было немного. Джинсы, свитер, две рубахи. Пара галстуков, шейный платок. Вроде все.

 Негусто.

– На четыре дня вполне достаточно.

– Ну, а какие-нибудь бумаги? Ежедневник, записная книжка?

– Нет.

– Ноутбук, планшет?

– Кто же оставляет в номере планшет? – искренне удивился Кирилл. – Такие вещи держат при себе.

– Ну, хорошо. А самого Вернера Лоденбаха вы видели?

– Вы разве не поняли? Вещи забрала женщина.

– Я не имею в виду тот день, Кирилл. Может быть, раньше? В гостинице?

И снова послышался акулий лязг.

– Один раз. Двадцатого утром, около девяти.

– Ведь это не вы оформляли его накануне. Не так ли?

– Да. Он заселился в другую смену, – вынужден был признать портье.

– Как вы поняли, что это именно Вернер Лоденбах?

– Он представился.

– Зачем?

– Ему нужно было передать письмо.

– Кому?

– Фамилия на конверте была странная. Похожая на венгерскую. То ли Барток, то ли Бартош. Ага! Арсен Бартош. Точно.

Вересень не слишком удивился тому, что портье помнит о не самых значительных событиях месячной давности: у человека, который владеет несколькими иностранными языками, отличная память по определению.

– Письмо у вас?

– Нет, конечно. Его забрали в то же утро.

– Кто?

– Видимо, тот человек, которому оно было адресовано. Арсен Бартош.

– Можете описать его?

Кирилл прикрыл глаза:

– Лет пятидесяти – пятидесяти пяти. Плотный. Седой. Очень хорошо одет. Похож на дона Корлеоне.

– На кого?

– Фильм «Крестный отец» с Марлоном Брандо видели? Вот он похож на главного героя. Я еще подумал тогда – настоящий мафиози. Серьезный человек. Не то, что этот Лоденбах.

– А что не так с Лоденбахом? – насторожился Вересень.

– Да нет… Все так. Не знаю, как объяснить, – вздохнул портье. – Понимаете, публика у нас солидная, номера дорогие. Простой смертный… да и бизнесмен средней руки позволить себе такой номер вряд ли сможет.

– А Лоденбах смахивал на бизнесмена средней руки?

– На человека, который не туда попал.

– В каком смысле? Он вел себя неуверенно? Неадекватно?

– Нет.

– Он чего-то боялся?

– Этого я тоже не заметил.

– Что же тогда?

– Это – мое внутреннее ощущение, понимаете? Вот этот Бартош смотрелся здесь естественно. А тот парень… Лоденбах… Не очень. Как будто официант решил прикинуться Джеймсом Бондом. Я ясно выразился?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/viktoriya-platova/zmei-i-lestnicy-2/?lfrom=201227127) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

La Camisa Negra (исп.) – Черная Рубашка.

2

Muerda (исп.) – дерьмо.

3

Клуб самодеятельной песни.

4

Фестиваль самодеятельной песни им. П. Грушина. Ежегодно проводится под Самарой.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить