Наследие Дракона
Дебора А. Вольф

Король Атуалона слаб, и дни его правления сочтены. Его сын Левиатус не может быть наследником трона, ведь он не в силах хранить сон драконов, который издревле хранил его отец. Поэтому король отправляет его с посольством в Зееру на поиски давно пропавшей жены короля, а также их общей дочери Сулеймы, которая должна стать наследницей трона. Храбрая воительница не желает возвращаться в королевство – лишь смертельное ранение приводит ее к отцу. Королевство уже оказалось на грани войны с краем Синданом. Но оба государства падут, если проснутся великие драконы. Когда-то они основали этот мир, однако их усыпили магической песнью. Время на исходе, в руках наследницы трона – спасение мира от хаоса…

Дебора А. Вольф

Наследие Дракона

Wolf D. A.

The Dragon’s Legacy

© Deborah A. Wolf, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

Данная книга – литературное произведение. Все встречающиеся в ней имена, лица, организации, места и события являются вымышленными или представлены в авторском переосмыслении. Любое сходство с реально существующими или существовавшими людьми, событиями или местами следует считать случайным совпадением.

С большой любовью посвящаю эту книгу своим детям – Питу, Роуэн, Элиссе и Кире, – которые сделали меня лучше.

Действующие лица

Аадл (Истаз Аадл): зееранийский верховный наставник.

Аараф (Сказитель Аараф): зееранийский сказитель и бард.

Аасах (Аасах сюд Лайил): священнослужитель Иллиндры, заклинатель теней и советник Ка Ату.

Адалия: воительница мах’зула.

Ани (Истаза Ани): зееранийская верховная наставница; также последняя известная д’зееранийка.

Аннила (Аннила Джа’Акари): молодая зееранийская воительница, сверстница Сулеймы и Ханней.

Аннубаста (см. «Хафса Азейна»).

Аскандер (Аскандер Джа’Акаринуи): первый стражник зееранимов.

Ашта: странствующий мантист, постигающий науку под присмотром ученого мастера Ротфауста.

Барду: дейченский принц.

Баста (кошка): кимаа Хафсы Азейны.

Башаба: бывшая наложница Ка Ату; мать Питоса (покойного), Матту и Маттейры.

Белланка (Матрона Белланка): атуалонская матрона.

Белзалиль-лжец: древний злой дух, ныне запертый в клинке из драконьего стекла.

Бораз (Бораз Джа’Сайани): зееранийский стражник.

Бретан Мер (Бретан Мер Нинианн иль Мер): торговец солью и союзник Атуалона из Салар Мерраджа; сын Нинианн иль Мер.

Бригус: член драйиксовской стражи.

Валри: воительница мах’зула.

Вивернус: Ка Ату, атуалонский король-дракон.

Даввус: легендарный народный король.

Давидиан: легионный генерал Атуалона.

Дару: юный подмастерье Хафсы Азейны.

Девранэ: легендарная дочь Зула Дин; была похищена Даввусом, королем людей.

Дейшен Байчен Пао: первый император-деймон, правитель Синдана.

Дейшен Тиаху: нынешний император-деймон, правитель Синдана.

Деннет: дочь Нурати.

Дейенна: молодая женщина, которая пытается сбежать из Атуалона.

Доува: служитель бань в Атуалоне.

Дуадл (Дуадл Джа’Сайани): зееранийский стражник и мастер чурримов.

Гавриа (Гавриа Джа’Акари): зееранийская воительница.

Гай Хан: дейченский принц.

Гинна: атуалонская прислужница.

Гапуата (Истаза Гапуата): зееранийская наставница Теотары Джа’Акари.

Гекатес: атуалонский драйиксовский стражник.

Джамандэ: (покойная) младшая наложница Серпентуса, сверженного атуалонского короля-дракона.

Джазин (Джа’Атанили’Ай Джазин): зееранийский юноша и будущий стражник.

Джиан (дейчен Джиан, Тцун-ю Джиан): молодой дейченский принц.

Джинчуа (фенек): кимаа Сулеймы.

Джорах: зееранийский ремесленник.

Йаэла: ученица Аасаха.

Иешу: атуалонский ткач.

Изара (Изара Джа’Акари): зееранийская воительница.

Измай: зееранийский юноша; сын Нурати.

Иппос: главный смотритель конюшен Атуалона.

Истаза Ани (см. Ани).

Истазет: воительница мах’зула.

Зула Дин: трикстер – легендарная воительница, дочь первых людей.

Кабила (Кабила Джа’Акари): зееранийская воительница.

Калани: зееранийская девушка.

Каркаш Дхвани: могущественный дейченский принц, советник императора.

Ксенпей: йендеши Джиана.

Лавания: зееранийская воительница и сверстница Сулеймы.

Левиатус (Левиатус ап Вивернус Не Ату): сводный брат Сулеймы, сын Ка Ату; Левиатус является сурдом – принцем, не обладающим магическими способностями.

Макил: зееранийский стражник.

Мардони: дейченский принц.

Мариза: мятежная Джа’Акари. Некогда изгнанная и объявленная Кха-Акари, теперь она примкнула к мах’зула.

Мариса: служанка в Атуалоне.

Маттейра: дочь Башабы, бывшей наложницы Ка Ату. Сестра-близнец Матту, а также сестра покойного Питоса.

Матту (Матту Пол-Маски): сын Башабы, бывшей наложницы Ка Ату. Брат-близнец Маттейры и брат Питоса.

Нарутео (дейчен Нарутео): синданизский юноша. Рожденный от дея, одногодок Джиана.

Нептара (Умм Нептара): дочь Нурати.

Нинианн иль Мер: хозяйка Озе

а, родоначальница кланов Салар Мерраджа, города торговцев солью; мать Бретана Мера, Сутана Мера.

Нурати (Умм Нурати): первая мать зееранимов; мать Таммаса, Нептары, Измая, Деннет, Рудии и еще не названной новорожденной дочери.

Перри: синданизский юноша; рожден от дея, одногодок Джиана.

Питос: (покойный) сын Серпентуса, низвергнутого атуалонского короля-дракона.

Рама (Рама Джа’Сайани): зееранийский стражник и смотритель за лошадьми из Айша.

Реодус: молодой атуалонец, член драйиксовской стражи Левиатуса.

Ротфауст (ученый мастер Ротфауст): сказитель Атуалона, хранитель преданий и легенд.

Рудия: дочь Нурати.

Саммай: зееранийский ребенок.

Санторус (верховный лекарь Санторус): атуалонский патрон и верховный лекарь.

Сарета (Сарета Джа’Акаринуи): высокопоставленная воительница-зееранийка.

Саския (Саския Джа’Акари): зееранийская воительница и сверстница Сулеймы.

Сулейма (Сулейма Джа’Акари): зееранийская воительница, дочь Хафсы Азейны и Вивернуса.

Сунзи: дейченский принц.

Сутан Мер (Сутан Мер не Нинианн иль Мер): сын Нинианн иль Мер.

Тадеах: (покойная) дочь Башабы и Ка Ату.

Талилла (Талилла Джа’Акари): зееранийская воительница.

Таллех: маленький зееранийский мальчик.

Таммас (Таммас Джа’Сайани): зееранийский стражник, старший сын Нурати.

Теотара (Теотара Джа’Акари): уважаемая Джа’Акари.

Теппей: дейченский принц.

Тца-лен: йендеши Нарутео.

Тюнгпей (Тцун-ю Тюнгпей): синданизская ныряльщица за жемчугом, избравшая в любовники иссука; мать Джиана.

Умм Нурати (см. Нурати).

Файрусса (Файрусса Джа’Акари): зееранийская воительница.

Хадид (старший кузнец Хадид): старший кузнец зееранимов.

Ханней (Ханней Джа’Акари): сверстница и близкая подруга Сулеймы.

Хафса Азейна: народная повелительница снов и супруга короля Атуалона. В редких случаях: Аннубаста.

Хианг: деревенский мальчик из Бижана.

Чар (Чарон): хранительница Эйд Калмута.

Элени: смотрительница «Смеющегося мимика» в Байид Эйдтене.

Эцио: атуалонский главный казначей.

Словарь специальных терминов и географических названий

Айам Бинат: отрезок времени весной, во время которого молодые зееранийские женщины соревнуются друг с другом за любовное внимание мужчин.

Акари (Дракон Солнца Акари): согласно легенде, Акари – драйик (мужская особь дракона), который летает по небу, принося миру жизнь и свет и пытаясь пробудить свою спящую возлюбленную Сайани, Дракона Земли.

Аклаши: игра, предполагающая скачки на лошади, использование овечьей головы и довольно большое количество шума.

Араиды: огромные разумные пауки, живущие в глубинах заброшенных городов Кварабалы.

Арахнист: человеческий маг, который поклоняется араидам и исполняет их волю.

Атуалон: западное королевство, основанное на берегах Нар Бедайяна; вотчина королей-драконов.

Атукос (Город Снов, Город Спящего Дракона): принадлежащая королю-дракону крепость из драконьего стекла, названная в честь горы, на которой ее воздвигли.

Атулфах: са и ка, объединенные для создания песни всего живого.

Байжу: религиозный орден синданизских монахов.

Байид Эйдтен: торговый город возле устья Дибриса, известное логово негодяев и разбойников; самая южная торговая точка на охраняемых Атуалоном дорогах.

Байидун дайелы (также известны как «неспящие» или «немые»): воинственные маги, которые служат Ка Ату.

Бейт Ускут: молодежный квартал в Эйш Калумме.

Бинтши: разумное летающее животное с предрасположенностью к психическим манипуляциям; плотоядное; считается, что принадлежит к китам (см. ниже).

Бохика: богиня-патронесса солдат.

Вашаи: крупные разумные саблезубые кошки. Вашаи являются кинами, потомками первых рас.

Великий Соляной Путь: торговый путь, протянувшийся от границ Кварабалы на западе до восточных городов Синдана.

Верховная наставница/наставник (истаза/истаз): взрослые представители зееранимов, которые отвечают за воспитание и обучение молодежи в племени.

Виверн: разумный летающий кин.

Гайана: зееранийские пары, которые поклялись друг другу в верности и сохраняют относительную моногамию.

Гайатани: первый наложник зееранийской девушки.

Деи: раса одаренных магией людей, которые обитают в Сумеречных Землях.

Дейжу: наполовину дейки, наполовину люди, синданизский аристократический класс (женщины).

Деймон: общеупотребительное слово, описывающее любую зловещую сущность (также деймонское отродье).

Дейчен: наполовину дей, наполовину человек – синданизская каста воинов (мужчин).

Дейшен: наполовину дей, наполовину человек, член синданизской императорской семьи.

Дельфа (Большая Сестра): одна из двух лун; имеет двадцативосьмидневный цикл.

Джа’акари: зееранийская воительница, которая отвечает за безопасность племенных земель, защищая их от внешних угроз.

Джа акари: зееранийское высказывание, переводимое как «клянусь солнцем»; в свободном переводе означает «быть полностью открытым и честным, ничего не скрывать».

Джа’сайани: зееранийский стражник, который отвечает за поддержание пор

дка и безопасности на местах.

Джа сайани: зееранийское выражение, которое расшифровывается как «клянусь землей»; в свободном переводе означает «жить настоящим».

Джеханним: мифическое дьявольское вместилище огня и серы; также название горного хребта к западу от реки Дибрис и к востоку от Кварабалы.

Джинберри: влаголюбивая ягода, которая произрастает на берегах Дибриса во время сезонного разлива.

Дзеерани: странствующие сказители, лекари и торговцы.

Дзеераним: член клана Дзеерани.

Дибрис: река, которая протекает через Зееру, поддерживая многообразие живых организмов.

Диди (Маленькая Сестра): одна из двух лун; имеет четырнадцатидневный цикл.

Дикая Охота (также известна как «Охота»): смертельная игра, в которую играет Охотница, могущественное существо, следящее за соблюдением правил в Шеханнаме.

Драйиксовская стража: элитное армейское подразделение, которому поручена охрана членов королевской семьи Атуалона.

Заклинатель костей: д’зееранийский лекарь.

Зеера: пустыня к югу от Великого Соляного Пути, известная поющими дюнами, неблагоприятным климатом и варварскими племенами.

Зееравашани: зееранимы, имеющие ментальную связь с вашаями.

Зееранимы: народы пустыни.

Иллиндра: кварабализское божество сотворения мира, огромная паучиха, которая развешивает звезды на свою паутину жизни.

Иссук: сумеречные лорды и леди, имеющие клановую принадлежность к морю и способные превращаться в морских медведей.

Истаза/истаз: верховная наставница или наставник в зееранийских племенах.

Йендеши: тренер, ментор и хозяин дейченов и дейжу.

Йош: наименование злого духа или божества, которое правит в Джеханниме.

Ка: мужская половина атулфаха, известная как дыхание духа; проявляется у большинства людей в виде обостренного восприятия окружающего пространства.

Ка Ату: король-дракон Атуалона (в данный момент им является Вивернус).

Каапуа: река в Синдане.

Кварабала (также известна под названием Выжженные Земли): регион настолько жаркий, что его жителям-горожанам приходится селиться глубоко под землей.

Кварабализский: из Кварабалы.

Кимаа: духовный двойник человека в Шеханнаме.

Кины: разумные существа, которые произошли от первых рас и по общему мнению находятся в родстве с драконами – считается, что к ним принадлежат вашаи, виверны и мимики.

Кит: термин, используемый для существ, которые превосходят интеллектом животных, однако не обладают разумом кинов и людей.

Китрен: зееранийка или зеераниец, связанные с вашаем, и наоборот.

Король-дракон: Ка Ату, монарх Атуалона (в настоящее время им является Вивернус).

Кости Эта: овеянные дурной славой развалины или памятники в Зеере, составленные из грубых, образующих круг высоких закрученных колонн красного и черного камня.

Костяной царь: относится к крупным хищникам. Костяные цари являются огромными плотоядными существами, которые во время охоты на своих жертв полагаются на мастерство маскировки, скорость и ментальную магию.

Кха-Акари: зееранийская воительница, изгнанная из рядов Акари.

Кханбул (Запретный Город): вотчина синданизского императора.

Кхутлани: зееранийское выражение, означающее «запретный».

Лашаи: искусственно измененные полулюди, прислуживающие дейченам и йендеши.

Львиная змея: огромная ядовитая двуногая змея с гривой, обитающая в Зеере.

Мадраж: арена и место собраний зееранимов.

Мастерица/мастер: зееранийские мужчины и женщины, которые обучились определенному мастерству – кузнечному делу, рисованию, зодчеству, ткачеству и т. д.

Мах’зула: общество зееранимов, ведущих исключительно кочевнический образ жизни и подчиняющихся древним законам пустыни.

Мимики: представители кинов; живут и охотятся в стае. Издали очень похожи на черных лошадей.

Мин Йаариф: торговый порт на западном берегу Дибриса.

Мутай Гон-Йу (Горы, Усмирившие Дожди): горная гряда в Синдане.

Надсмотрщицы/надсмотрщики скота: люди, отвечающие за здоровье и благополучие племенных лошадей и чурримов.

Нар Бедайян: море к западу от Атуалона.

Нар Итихаан: море к востоку от Синдана.

Нар Кабдаад: море к востоку от Зееры и к западу от Синдана.

Не Ату: член королевской семьи Атуалона.

Ниан-да: десятидневный фестиваль в Синдане. Любой рожденный в это время ребенок считается зачатым в Ночь Равнолуния отпрыском дейского мужчины; все без исключения привозятся в Кханбул в возрасте шестнадцати лет.

Нисфи: зееранийское племя.

Племя: зееранийский клан. Также используется для описания всех племен как единой общности.

Повелитель снов: зееранийский шаман, который может странствовать по Шеханнаму и управлять им.

Пустынный Путь: в зееранийской мифологии путь, по которому проходят умершие.

Риверы: похожие на насекомых люди, которые были искусственно изменены араидами; их укус ядовит.

Рихарр: зееранийское племя.

Рожденный от деев: потомок деев.

Рыжий риджбек: крупные (весом в пять фунтов) пауки, обитающие в подземных колониях. Безопасны, если их не тревожить. Яйца риджбеков считаются в Зеере делик

тесом.

Са: сердце души. В более широком понимании – эмпатия и гармония.

Сайани (Дракон Земли Сайани, Спящий Дракон): согласно легенде, Сайани – это дива (дракон женского рода), которая спит под поверхностью мира в ожидании, когда возлюбленный Акари разбудит ее своей песнью.

Салар Меррадж: город добытчиков соли, выстроенный на берегах озера мертвой соли. Вотчина семейства Меров – песчаные духи: формы, созданные из заметенного ветром песка.

Саларианцы: жители города, владеющего соляными шахтами – Салар Мерраджа.

Сандеринг: катастрофа, произошедшая приблизительно за тысячу лет до описываемых в книге событий.

Синдан: империя, которая простирается от Нар Кабдаада на западе до Нар Интихаана на востоке.

Синданизский: из Синдана.

Снафу: божественный покровитель неудачников.

Старшины: главы правящих семей Атуалона.

Страна Снов (см. Шеханнам).

Сумеречные леди/лорды: дейская аристократия.

Сумеречные Земли: земли, которые некогда были частью мира людей, но после отделились; пристанище деев.

Сурдус: не слышащий песни атулфаха.

Тай Бардан (Ледяные Горы): горный хребет в Синдане к востоку от Кханбула.

Тай Дамат (Кровавые Горы): горный хребет в Синдане на Великом Соляном Пути к северу от Кханбула.

Тарбок: стадное животное величиной с козла, в большом количестве обитающее возле рек и оазисов.

Туар: закрывающее тело с головы до ног одеяние, которое носят зееранийские стражники. Состоит из головной повязки и вуали, кафтана длиной до лодыжек, свободного покроя штанов; все синего цвета.

Уска: крепкий алкогольный напиток, популярный в Зеере.

Утрак: зееранийское племя.

Хайра-Кхай: зееранийский фестиваль весны.

Чужестранцы: термин, используемый зееранийцами для обозначения людей, не проживающих в Зеере.

Чурра (мн. ч. – чурримы): крепкое пустынное травоядное млекопитающее, используемое зееранийцами как вьючное животное и рассматриваемое как достойное средство передвижения для чужеземцев.

Шахад: зееранийское племя.

Шену: популярная в Зеере настольная игра.

Шеханнам (Земли Снов): потусторонний мир, место снов и дивных существ.

Шонгвей: разумное плотоядное морское существо.

Шофар: (мн. ч. – шофароты): духовой инструмент, сделанный из рога животного.

Шофар акибра: магический инструмент, изготовленный из рога золотого барана.

Эйд Калиш: торговый город, остановка на Великом Соляном Пути, знаменитая своим черным рынком и торговлей рабами.

Эйш Калумм («Город Матерей»): зееранийская речная крепость.

Эт: кварабализское божество разрушения, чье дыхание творит тьму между звездами.

Эховит: тот, кто слышит атулфах.

Эхуани: зееранийский термин, который расшифровывается как «красота в правде».

Главные действующие лица повествования

АНИ – верховная наставница зееранийских племен. Не имея собственных детей, Ани отдает всю силу материнской любви своим юным подопечным.

ДАРУ – юный сирота из племени зеерани, подмастерье Хафсы Азейны. Появившийся на свет недоношенным, Дару остро чувствует тонкую линию, которая отделяет жизнь от смерти.

ДЖИАН – рожденный от дея синданизский юноша, по закону вынужденный покинуть родину и присоединиться к другим потомкам деев в Запретном Городе, где его ожидает таинственная участь.

ИЗМАЙ – юноша из племени зееранимов, мечтает о том, чтобы нарушить традицию и стать джа’акари, несмотря на то, что воинами в их племени становятся только женщины. Младший сын Нурати, первой матери племени зееранимов.

ЛЕВИАТУС – сын Ка Ату, короля-дракона. Левиатус был рожден «сурдусом», глухим к магии Атуалона, и потому лишен права наследовать отцовский трон. Левиатус беззаветно предан своей семье, народу и королю и делает все для того, чтобы сохранить стабильность в Атуалоне.

НУРАТИ – умм Нурати, первая мать племени зееранимов, мать шестерых выживших детей и самая могущественная женщина в Зеере. Она не остановится ни перед чем, чтобы обеспечить счастливое будущее своих детей и своего народа.

СУЛЕЙМА – дочь повелительницы снов Хафсы Азейны. Заветная мечта этой девушки – стать джа’акари, народной воительницей, и эта мечта может наконец стать реальностью.

ХАННЕЙ – молодая воительница, лучшая подруга Сулеймы. Ханней воплощает в себе все достоинства джа’акари: это храбрая, красивая и благородная девушка.

ХАФСА АЗЕЙНА – будучи самой могущественной повелительницей снов племени зееранимов, Хафса Азейна заплатила высокую цену за возможность сбежать от собственного прошлого и защитить свою дочь Сулейму.

Пустынный Путь

Ветер появился в одинокой мелодии, рождаемой флейтой девочки-пастушки. Некогда ловкие пальцы, танцующие по гладкой поверхности полированной кости, стали теперь далеким прошлым, сладкое дыхание юности давно рассеялось в пыли и войне, покрытое дряхлой пеленой памяти. Но солнце оставалось неизменным и как прежде разливалось по землям зееранимов сладкой и густой волной, словно мед из золотого кувшина.

Рожденное из песни, томлений и магии юных дев, солнце скользило по мягкой поверхности желтых

юн, пробуждая песнь в песках, поднимая целую рать томящихся крошечных песчаных духов, которым предстояло погибнуть, не успев превратиться во что-либо еще. Они отплясывали свой танец и умирали, не испытав ни капли сожаления.

Порывы ветра растрепали и подняли высохшие ветки терновника, до смерти напугав зайчиху, которая выпрыгнула из укрытия – и тут же попала ястребу в когти. История старой как мир борьбы снова обагрилась кровью, и ястреб с триумфальным криком поднялся над завершенным шедевром.

Утро несло отголоски предсмертного дыхания ночи, последнего заячьего вздоха и умолкающей песни девушек. Несмотря на то что Теотара давно перестала обращать внимание на знаки и ей было уже безразлично, в каком направлении скакать (к теням или к солнцу, да хоть в драконью пасть), услышав вопль ястреба, она невольно задержала дыхание. Это в свою очередь привело к тому, что ее многострадальная левая нога непроизвольно дернулась и старая надежная кобыла споткнулась и немного сбилась с пути, повернув на восток. Старуха лишь пожала плечами и послушно сменила направление.

Когда все дороги ведут к гибели, с одинаковым успехом можно ехать навстречу утру, – решила она.

Как только Теотара и ее лошадь сменили направление, ветер тоже переменился. Теперь он пел о смерти, пел оду крови и огню. Заккия запрокинула голову назад, глубоко вдохнула и выдохнула с шумным многозначительным хрипом. Даже после стольких лет испытанная в битвах кобыла, едва почуяв смерть, готова была скакать, выплясывать и изо всех сил сражаться за собственную жизнь. Много лет назад всадница лишь посмеялась бы и, с готовностью приняв вызов, пустила бы лошадь в самую гущу любой заварухи. Даже удивительно, что они обе дожили до столь преклонных лет.

Теперь они приближались к Костям Эта, месту гибели и неусыпно поджидавшей человека опасности. Ходила молва, что в этих местах водились разбойники, которые брали пленников, для того чтобы впоследствии продать их на невольничьих рынках. Возможно, она встретит по дороге парочку таких людей и немного очистит мир от этой скверны. То будет последняя битва под этим солнцем, а потом можно будет спокойно растаять в дымке, словно песчаный дух. Теотара улыбнулась и обратилась мыслями к своему верному спутнику, своей единственной любви, плоти и крови.

Ну что, присоединимся к танцу, мой Саффрай?

Но Саффрай был мертв. Он первым ушел по Пустынному Пути, оставив ее в одиночестве. Горе снова охватило все ее существо, и тяжесть страдания потянула вниз. Напрасно звала ее душа, точно воин, который тянется за отрезанной ногой.

Заккия немного заплутала, низко свесив голову. Выпитый ими на пару чай с сонным молочком подарит лошади и всаднице три дня обманом выторгованной жизни и мягкий отход к вечному сну. Шли вторые сутки их трехдневного пути… Совсем скоро они смогут отдохнуть. Теотара с Заккией верой и правдой служили своему клану и племени, и никто из живущих не посмел бы бросить им ни слова упрека, если бы они решили уклониться от новой угрозы, какой бы она ни была.

Неужели, прожив столь тяжелую жизнь, они не заслужили легкой смерти?

От этой мысли Теотара засмеялась и пришпорила кобылу. Требовать от старого воина уклониться от опасности? С таким же успехом можно было попросить звезды на полночном небе приглушить свое сияние или ястреба не гнаться за зайцем. Даже в последний день ее жизни…

Особенно в последний день ее жизни.

Мутаани, – подумала Теотара. – И в смерти есть красота. Каждый воин проговаривал эти слова, но только теперь она наконец поняла их смысл.

Они подъехали к Костям, и Теотара не удивилась, увидев стервятников. Ей следовало заметить их раньше. Будь прокляты ее мутные глаза! Будь проклята слабость, дрожавшая в ее руке! И будь проклята любая предстоящая напасть, желающая поживиться ее тощим скелетом. У Теотары оставалось еще достаточно зубов, чтобы самой жевать мясо, довольно силы, чтобы натянуть тетиву и поднять меч. Пески Зееры замерзнут и онемеют в вечной тишине, прежде чем Теотара Джа’Акари испугается кучи камней.

Даже той самой кучи камней.

Кости Эта были пустынным местом, темными камнями в позолоченной оправе. Угнездившись в горячих песках, они, казалось, дарили желанное укрытие от солнца, были местом, где можно упокоить усталые кости. Окидывая взглядом острые скальные верхушки, путник мог решить, что здесь когда-то возвышался город, возможно, до Сандеринга, в те времена, когда эти земли еще цвели в прохладе и зелени. Человек мог бы подивиться тому, что, несмотря на долгий путь, во время которого так хотелось найти место для отдыха, утомленные дорогой лошади лишь выгибали спины, ржали и поднимались на дыбы при одном виде этих закрученных каменных колонн. Мудрый путник обращал внимание на знаки, которые давал ему четвероногий компаньон, и направлялся в обход камней.

Однако же мудрые путники, равно как и старые воины, были явлением столь же редким, как дождь. Мудрые люди сидели по домам и мирно старели, и лишь глупцы становились путешественниками или воинами и умирали молоды

и.

Теотара вытащила меч из ножен. Может быть, у Пустынного Пути ее поджидает Саффрай? Осталось недолго, – пообещала она спутнику своего сердца. – Совсем недолго.

Воздух между камнями был не просто прохладным, он казался живым. Камни переливались и танцевали, будто миражи на горизонте, и земля подрагивала от их прикосновения. Теотара повела недовольную кобылу мимо каменных, в черно-красную полоску колонн, которые выбивались из плоти земли, точно изможденные щупальца чудовищного паука. Когда старая воительница ступила в призрачную тень, у нее по спине пробежал холодок. Эта земля, эти камни испили полную чашу ярости и крови и жаждали получить еще. Она почувствовала прикосновение смерти – ее запах витал в воздухе, ее песнь доносилась с жарким дыханием пустыни, окутывавшей Кости.

Сердце Теотары сжалось, когда из-за равномерного цокота копыт Заккии донесся посторонний звук. Звук безнадежности, слабый и потерянный, бледный, точно последняя струйка дыма, покидающая очаг мертвеца. Теотара услышала плач человеческого младенца.

И сдержала порыв тут же ринуться туда. Этому звуку могли подражать многие хищники. Она прикрыла глаза и позволила своему ка, дыханию ее духа, выскользнуть из тела, чтобы прощупать и проверить окружающее пространство. Теотара почувствовала ледяной интерес Костей и крошечные теплые жизни птиц-падальщиков. Но не ощутила присутствия ни людей, ни крупных хищников, ни какой-либо другой сущности, которая могла бы угрожать ее жизни.

Женщина снова открыла глаза и нахмурилась. Здесь что-то произошло, возможно, очень и очень недавно, но какой бы страшной ни была эта опасность, она прошла стороной. Заккия как будто согласилась с хозяйкой. Кобыла повела ушами сначала в одну, затем в другую сторону, потом повернула голову назад и слегка укусила всадницу за ногу.

Теотара оттолкнула морду кобылы и нахмурилась, щурясь на солнце, которое уже поднималось над Костями Эта. Здесь, в самом дальнем и темном углу стояла кучка крашеных повозок из тех, в которых передвигались по Великому Соляному Пути северные торговцы. Теотара заставила Заккию замедлить ход и, когда та подошла поближе, увидела неподвижные раздувшиеся туши вьючных животных, лежащие между разбитых повозок. Один из падальщиков сверкнул перьями на солнце и, расправив крылья, издал ликующий крик. Теотара спрятала меч в ножны. Кому придет в голову сражаться с камнями и грифами?

К битве они припозднились, но Теотара продолжала слышать жалобный плач человеческого младенца. Работа для нее здесь еще найдется. Если не можете истребить врага, – часто говорила она юным воинам, – спасите живых. Не можете спасти живых, утешьте умирающих. Помогите их духам отойти в мир иной с помощью поднятого кубка, песни и пряного дыма. И не забудьте проверить тела на предмет ценных вещей.

Теотара вздохнула, перебросила онемевшую ногу через спину старой кобылы и скользнула на землю, постанывая – женщине казалось, что в ее колени вонзились мириады раскаленных иголок. Она могла распорядиться последними тремя отведенными ей днями так, как пожелает. Могла бы выбрать дорогу к Нар Кабдааду, и тогда багряные лепестки умирающего солнца расцветали бы у них на глазах, когда они допивали бы последнюю чашку чая. Теотаре всегда хотелось побывать у моря, вдохнуть соленый воздух и услышать шум прибоя. Ей говорили, что море поет чудесные песни. Что водная гладь простирается так далеко, что ее невозможно охватить взглядом.

Как бы это было прекрасно!

Старая воительница оставила дремлющую кобылу на солнце и принялась махать тощими руками, отгоняя толстого красного грифа, который в ответ зашипел и расправил крылья. Теотара втянула воздух сквозь зубы и вздохнула. То, что служило грифу обедом, прежде было стадом чурримов – пятнистых стройных и гибких животных. Чурримы ценились, потому что были сильнее и выносливее лошадей. Теперь же они превратились в кучу испорченного мяса, их грациозные ноги и нежные уши валялись на земле, поломанные и разорванные. При этом умерли чурримы не так давно. Будь она самую малость быстрее, явись на час раньше…

Были бы у нее крылья, она бы и к морю улетела.

Теотара отвернулась от убитых животных и стала осматривать повозки. Это была кучка ярких маленьких домиков на колесах, изготовленных из дерева, с крошечными дверцами и смазанными маслом оконцами, а покрытые красным лаком крыши напомнили ей о широкополых шляпах джинберрийских фермеров. Узкие деревянные колеса были созданы для шумных многолюдных дорог, а вовсе не для мягких, поющих и постоянно меняющихся песков Зееры. Бродячие зееранимы канули в Лету, их нет давным-давно, остались лишь пыль и поющие кости… И все же перед ней – тяжелые деревянные возы, точно сброшенные прямо с неба.

Как они сюда попали? Куда подевались управлявшие ними люди? В воздухе висел тяжелый запах свежей смерти, и Теотара отчетливо различала брызги густой крови, чьи-то волосы и ошметки частей тела. По всему выходило, что кто-то разбил кому-то голову о борт ближайшей телеги. Духи недавно умерших стонали, но тел нигд

не было. Даже повелитель снов оставляет тела.

Значит, это магия, иного объяснения быть не может.

Теотара почувствовала, как по волоскам у нее на затылке пробежало электричество. Она подобралась поближе, с каждым шагом все больше мечтая вернуть острый ум и еще более острые клыки своего Саффрая. Приблизившись, женщина заметила, как сильно были изувечены прекрасные повозки. Такие царапины могли оставить когти львиной змеи или другого крупного виверна. У одной из повозок была пробита крыша, а тонкие деревянные колеса разлетелись в щепки. В воздухе стоял странный запах железа и серы, напомнивший Теотаре о горячих источниках Утраки. Наименее поврежденная повозка горела. Из разбитой двери вилась одинокая струйка дыма, и именно оттуда доносился плач младенца – если только там и правда был младенец, а не какое-нибудь дьявольское заклятие.

Старуха не боялась смерти, но всегда недолюбливала магию. Собравшись с духом, Теотара закрыла глаза и зарылась в песок носками своих любимых изношенных сандалий из мягкой кожи. Она вновь разрешила своему ка раскрыться, словно это был цветок терновой розы, или лапы потягивающейся после сна кошки, или поцелуй рассвета в последний длинный день. Теотара открылась для внешних ощущений и почувствовала, как наполнились желудки стервятников. Ее любимица Заккия, родственная душа, трепетала в последней краткой искусственной жизни, ее дух угасал, точно угли вчерашнего костра. Да и собственный дух охотницы, искалеченный и сломленный, истекал кровью из незаживающей раны. Во мраке плакала половинка ее души.

Саффрай, любовь моя, самой мне с этим не справиться…

Теотара с усилием абстрагировалась от причины собственного горя. Здесь для нее еще найдется работа.

Она открыла свой ка нависающему небу и ничего не почувствовала. В окружающих песках тоже ничего не обнаружилось. В трех разбитых повозках и пространстве вокруг них Теотара ощутила стайку новых призраков, злых, но бессильных. Зато в четвертой повозке…

Лежала крошечная и яркая жизнь. Человек. Раненый.

Нет, там было две жизни.

Или… все же одна. Одна крохотная свеча, горящая во тьме.

Затем снова две. Яркое пламя и огонь, отходящий в тень. Живое дитя и умирающий взрослый.

Теотара распахнула глаза и тут же зажмурилась от внезапного головокружения, помедлила, сделав короткий шаг, прежде чем стряхнуть с себя нахлынувшие чувства, и направилась к дымящейся повозке, где, испытывая ужас и страдая, лежал плачущий младенец, безуспешно пытавшийся разбудить свою мать. Несомненно, это были чужестранцы, малокровные, слабые, едва ли способные выжить в пустыне хотя бы день. И вместе с тем они оказались именно здесь, в трех днях езды от Шахада, и женщине оставалось жить не больше дня. У Теотары не было надежды даже для себя, что уж говорить о том, чтобы давать ее другим. Жалкий глоток воды да сомнительная честь пребывания в ее обществе на Пустынном Пути…

А я-то думал, что ты воительница! Мысль казалась старой и пустой, как будто она проделала долгий путь, прежде чем достичь старушечьей головы.

Теотара заставила себя остановиться. Ее сердце гулко забилось в груди. Саффрай?

Там, где есть жизнь, найдется место и надежде. Неужели не ты меня этому научила? Глупый человек…

Саффрай, любовь моя…

Я буду ждать тебя, китрен. Теотара скорее почувствовала, чем услышала кошачий смех. По крайней мере, некоторое время. Мы отправимся по Пустынному Пути бок о бок… Но сначала ты должна спасти ребенка.

С этими словами он исчез.

Теотара подошла к горящей повозке и распахнула сломанную дверь. Женщина увидела крошечное личико, бледное и измазанное сажей и слезами. Волосы у малышки были красные, точно закат, а рядом с ней в беспамятстве лежала женщина с волосами, как лунный шелк. Обе, казалось, побывали на бойне. Да, это были тонкокожие чужестранцы, и хоть в женщине еще теплилась жизнь, она определенно находилась на волосок от гибели.

Там, где есть жизнь, найдется место и надежде. Старуха посмотрела на ребенка и представила долгую дорогу в Шахад. Может, женщина и умирает, но ребенок жив… и, если подумать, она, Теотара, тоже.

Там, где есть жизнь, найдется место и глупости. Сердце Теотары, продолжая биться в груди, толкало ее на безрассудство.

Призрачная надежда

– Дальше нам ехать не стоит, – произнес Хамран, останавливая своего стройного данского жеребца. – Ступив на эти земли, мы пересечем границу.

Они действительно успели отъехать далеко от реки, и Кеммету уже чудилось, что его лица касается жаркое дыхание Джеханнима.

– Неужели ты испугался кучки работорговцев? – спросил Дюна Джа’Сайани, отбросив с лица синий туар и с ухмылкой поглядев на повелителя снов. – Они ежедневно вторгаются в наши земли. Самое время и нам проникнуть в их владения.

Хамран смерил ухмыляющегося стражника ледяным взглядом. Он столько лет был повелителем снов в племени нисфи, что насмешки Дюны Джа’Сайани его нисколько не пугали.

– Мы потеряли их след, – заметил Хамран, – а служба джа’сайани завершается там, где кончаются земли п

емени. Нам следует вернуться и дать возможность джа’акари начать преследование, если они сочтут это необходимым.

– Что значит «потеряли след»? – Дюна перегнулся через седло и сплюнул на землю. – Откуда нам знать, что это не всего лишь твой испуг, старик?

– Кеммет утверждает, что их нигде не видно, а он может заметить даже ястреба в пасмурный день, до того силен его ка.

Кеммет вжался в седло, точно пригвожденный взглядами двух могущественных мужчин.

– Они скрылись, – кивнул он.

– Каким образом? Улетели, что ли? Или спрятались под землю? А может, отправились на рыбалку? Люди просто так не исчезают. – Дюна бросил косой взгляд на Хамрана. – А может, все эти работорговцы – тоже повелители снов и умеют пробираться в Шеханнам?

Кеммет пожал плечами.

– Все, что я знаю, – их больше нет. Я не чую их дыхания на ветру.

Кое-что он все же почувствовал (или же ему просто показалось), но решил не давать воли собственным страхам и сомнениям. Кеммет впервые сопровождал повелителя снов во время столь важного задания и не хотел, чтобы хозяин или джа’сайани подумали, что он еще не дорос до такого ответственного поручения.

– Темнеет, – заметил Хамран. – Акари поворачивается к нам спиной.

Дюна устремил в небо многозначительный взгляд.

– И правда поворачивается. Но я нахожу удовольствие в путешествиях под светом лун. Неужели ты боишься темноты, повелитель снов? Разве ты не избрал тени в качестве своих вечных спутников? В землях снов ты наверняка встречал кое-что похуже стайки работорговцев.

Заметив, как изменилось лицо Хамрана, Кеммет еще сильнее вжался в седло. Все знали, что злить повелителя снов – дело опасное. Но его страх был еще хуже злости. Кеммет видел, что старик испуган, по тому, как тот сжимал удила, по тому, как его кобыла потряхивала сбруей. Если испугался сам повелитель снов, – подумал Кеммет, – значит, остальные должны просто-напросто дрожать от ужаса.

Где-то на границе его сознания тоже трепетал страх. Уже шесть лет Кеммет служил подмастерьем у повелителя снов. Он вырос на рассказах о Шеханнаме, столь жутких, что замирало сердце, однако до сих пор ничто из испытанного им в зеленых землях не послужило поводом для тревоги. Кеммет уже начал подумывать о том, что ни этот, ни тот миры не несут в себе той опасности, о которой ему рассказывали.

Однако когда день испустил последний вздох, старые сказания о войне и пороке стали обретать реалистичность. Температура упала, ветер стих, воздух казался затхлым, и не только оттого, что Дракон Солнца Акари перелетел за линию горизонта. С порывом ветра Кеммет почувствовал незнакомый запах, от которого по внешней стороне его рук пробежали мурашки. Он и его спутники целый день скакали во всю прыть, чтобы поймать парочку работорговцев, проникших на их территорию. Незадолго до полудня всадники оказались за отрогами кровавых камней, с которых начинались предгорья Джеханнима, и с тех самых пор Кеммет чувствовал неприятное покалывание в шее, словно стал зайцем, которого приметил кружащий в небе ястреб. Он решил не говорить ничего ни повелителю снов, ни стражнику, боясь прослыть слабаком, но теперь пожалел о своем решении. Больше всего на свете ему хотелось развернуться и ускакать домой, и пусть стражник насмехается над ним в свое удовольствие, пусть называет его трусом.

Дюна Джа’Сайани был любимцем своего народа и грозой для чужестранцев. Вдоль обозначавших границы Нисфи межевых камней тянулись шесты с головами их врагов. Эти шесты в шутку прозвали Стеной Дюны, и что правда то правда – работорговцы не умыкнули из племени ни одного ребенка с тех самых пор, как родился Кеммет. Дюна был воплощением качеств истинного стража – он был высокого роста, силен, бесстрашен, с опаленной на солнце кожей, которую не спасал от загара даже накрывавший его от макушки до лодыжек ярко-синий туар, и мускулистыми руками. Дюна был настоящим зееравашани. Он ехал на жеребце по кличке Быстроногий Рудио. Его кошка-вашай по имени Таллакар осталась в деревне нянчить свой свежий приплод. Да и чего бояться, когда их ведет такой богатырь, как Дюна?

Однако страх никак не хотел уходить, и выбить его из себя силой не представлялось возможным.

– Долг стражника – проследить за тем, чтобы никто не забрался на нашу территорию, и ты уже, считай, справился с задачей, – заметил Хамран. – Работорговцы давно сбежали за пределы наших земель и продолжают улепетывать без остановки. Раз мальчик не чует их присутствия, значит, их уже и след простыл. Теперь наш долг – вернуться в племя и доложить джа’акари обо всем, что мы увидели.

Но Дюна и слушать его не хотел.

– Скажи-ка, мальчик, чувствуешь ли ты что-нибудь сейчас? Хоть что-нибудь?

Кеммет бросил взгляд на повелителя снов, но лицо его наставника застыло, превратившись в каменную маску.

– Тут что-то есть… – наконец, помедлив, произнес он.

– Да?

– Это не человек… что-то другое. Вон там, за теми развалинами. – Кеммет указал на черное пятно: выступавшее на темнеющем небосклоне переплетение сухих веток и каменных обломков

– Не человек, говоришь? Что же тогда? Какой-нибудь крупный хищник? Может, кин? Или стадо тарбоков?

Кеммет пожалел, что не может, подобно Акари, мысленно дотянуться до горизонта.

– Не думаю, что это кин. Я еще никогда не чувствовал ничего подобного.

Дюна хмыкнул и снова закрыл лицо платком.

– От тебя не больше толку, чем от старика. Что ж, давайте-ка посмотрим, что ты там учуял. Могу поспорить, что мы наткнемся на парочку бледнолицых торгашей рабами и мне еще до утра удастся насадить на колья пару голов. Хет! – Он пришпорил жеребца, и тот пустился рысью.

Кеммет посмотрел на Хамрана, но тот лишь нахмурился и жестом велел ему следовать за джа’сайани. Старик ехал в хвосте, тихо ругаясь себе под нос. Услышав, как мастер буркнул «вот беззубый кретин!», Кеммет чуть прибавил ходу. Что бы ни ожидало их впереди, страшнее дурного настроения повелителя снов оно уж точно быть не могло.

Наступила ночь. Луны Диди и Дельфа озаряли их путь щедрым сиянием; высоко в небе плясали яркие звезды. Земля по эту сторону барханов казалась мрачной и враждебной. Дюны безмолвствовали под колючим ветром. Кеммет с тоской подумал о жарком костре и горячей пище, а еще о том, как хорошо было бы после вечерних забот сыграть партию в шену. И с чего ему вообще взбрело в голову, что приключения придутся ему по вкусу?

Где-то вдали закричал бинтши.

Рудио остановился, и Кеммет дал знак своей серебристой кобыле стать рядом с ним, да еще пнул ее ногой, когда она потянулась, пытаясь укусить жеребца за крестец. Когда с ними поравнялся Хамран, Дюна повесил на плечо лук, перебросил ногу через седло и соскользнул на землю.

– Что ты надумал? – спросил его Хамран.

– Говоришь, оно за этими развалинами? Лучше проверить все, идя на своих двоих.

Снова раздался крик бинтши, на этот раз чуть дальше. Дюна сверкнул глазами из-под своего туара.

– Можешь оставаться здесь, если так уж хочешь, старик. А я тем временем пойду и расправлюсь с кучкой работорговцев.

Сказав это, он исчез в ночи.

– Да, если что-то и доведет этого человека до гибели, так это его язык, и очень может быть, что случится это в самое ближайшее время, – пробормотал повелитель снов, но все-таки тоже спешился. – Ну, чего ждешь, мальчишка?

С этими словами Хамран последовал за стражником. Значит, выбора нет. Кеммет спрыгнул с лошади и отправился вслед за ними, хотя каждая косточка в его теле кричала о том, что этого делать не стоит.

Он услышал их прежде, чем увидел.

– Там что-то есть, – прошептал Хамран. – Что-то… – начал он, а потом буркнул уже себе под нос, – и такого я уж точно никогда не чуял.

– Не думаю, что ты чуял в этой жизни все, что можно почуять, и видел все, что можно увидеть, – тихо ответил Дюна. – Смотри, вон там я что-то вижу. – Он двинулся вперед перебежками, держа лук наизготовку и пытаясь дотянуться до стрелы. – Люди!

Это не люди, – хотел было ответить ему Кеммет. – Чем бы оно ни было, ничего человеческого в нем не осталось.

Но предупреждать было поздно.

Обнаруженные ими фигуры сидели, образуя круг, и, несомненно, напоминали людей. Двое из них были похожи на ту самую парочку работорговцев, которую всадники прогнали с территории своего племени. Остальные трое тоже были одеты как торговцы рабами: все были закутаны в хлопок песчаного цвета; сквозь него просвечивала кожаная броня, которую лучше не показывать. Фигуры странно светились на фоне темного неба, точно были обернуты в кокон лунного света. При приближении человека они не шелохнулись.

– Мертвецы! – крикнул страж, подойдя к остывшему огню. – А я-то думал, твой подмастерье умеет отличать мертвых от живых, повелитель снов.

У Кеммета встали дыбом волоски на руках, ногах и даже на затылке. Ему внезапно ужасно захотелось помочиться.

– Это… они не… – начал было он и тут же попятился.

Прежде они и правда были людьми, но теперь… теперь это было что-то другое, что-то неправильное.

Никакими людьми они больше не являлись, но и мертвецами не были.

– Мальчик! – окликнул его Дюна. – Воспользуйся своей магией и попробуй определить, нет ли тут кого-нибудь, кроме нас и этих ребят. Что, по-твоему, их прикончило? Может, яд? – Он пнул одну из фигур. Она покосилась набок и упала на землю. – Фу, они все покрыты… Это еще что такое?

У Кеммета задрожали пальцы. Он приготовился было выпустить свое ка, как его учили, но наставник схватил его за руку с такой силой, что мальчику стало больно.

– Стой, – прошептал повелитель снов. В его голосе прозвучало предупреждение. – Нет. Это риверы. – А затем уже громче добавил: – Страж, нам нужно отсюда уходить. Немедленно!

Но для бегства было уже слишком поздно.

Мерцающая человеческая оболочка, которая упала на землю, теперь начала трястись и подергиваться, точно животное, которому выстрелили в голову. При ярком свете лун оно медленно поднялось на ноги, и, когда это произошло, Кеммет увидел, что тварь с головы до ног покрыта каким-то белым, напоминающим пленку веществом.

Совсем как погребальный саван, – подумал мальчик, и у

его подкатил ком к горлу. – Или паутина.

Человеческие руки прорвали кокон и отбросили его в сторону.

Сначала показалось лицо, затем плечи, а потом и тело человека, однако его кожа казалась бледной и твердой, как панцирь скорпиона, а глаза, которые уставились на путников, светились из выжженных кровавых глазниц, точно у насекомого. Освободившись от пут, тварь начала хватать руками воздух, будто слепец, нащупывающий дорогу к свету… а затем резко обернулась к ним и зашипела.

Это не человек, – подумал Кеммет, разум которого помутился от страха. – Не человек, не человек…

Дюна достал стрелу и, натянув тетиву, выпустил ее.

Прицел оказался точным: стрела попала нелюдю между глаз.

Точнее, должна была бы попасть.

Однако вместо этого раздался скрежет железа о камень, и стрела Дюны соскользнула с лица работорговца и упала во тьму. От брови до виска протянулась глубокая борозда, и бледная жижа начала по каплям стекать в светящийся глаз. Сущность, некогда бывшая живой, широко – слишком широко для человека – раскрыла рот и издала глухой, шипящий смешок. А потом двинулась вперед. Сначала тварь дернулась в сторону, а затем прыгнула на стражника, в два шага преодолевая расстояние между ними. Она вцепилась в свою жертву, обвив ее руками и ногами, и оба упали во тьму. Тварь так широко распахнула пасть, что Кеммет увидел полный рот ее острых, точно иглы, зубов и черный извивающийся язык. Она вонзила зубы в шею Дюны, и стражник закричал.

Лошади у них за спиной заржали, а потом Кеммет услышал, как их копыта тяжело бьются о человеческую плоть, и удаляющийся цокот. Они остались без лошадей.

Мальчик подпрыгнул, когда одна рука тяжело опустилась ему на плечо, а другая зажала рот, заглушая крик. Кеммет моргнул, и по его телу пробежала дрожь. В воздухе стоял резкий запах, а его штаны стали влажными. Он обмочился, но сейчас это не имело значения. Еще одна бледная фигура сдвинулась с места. Вопли стража сменились влажным, сосущим звуком. Ничего более ужасного Кеммет еще не слышал.

– Шевелись, мальчишка, – прошептал повелитель снов. – Нам пора уходить.

Кеммет оттолкнул его ладонь.

– Но как же лошади?… – прошептал он.

Вторая фигура повернула к ним бледное лицо и зашипела. А тем временем третья начала выбираться из своих уз.

– Я поведу тебя через Шеханнам. – Старик еще сильнее сжал плечо Кеммета и дрожащей рукой поднял в небо свой посох с лисьей головой.

Обнадеженный мальчик схватился за тунику Хамрана, и воздух перед ними озарился и засиял искусственным светом Страны Снов.

Глядевшая на них фигура захохотала, подползла ближе и прыгнула.

Надеяться было слишком поздно.

1

Проблемы будут только в том случае, если тебя застукают на горячем.

Дракон Солнца Акари давным-давно ушел за горизонт на поиски своей утраченной любви, и ночь развернулась со всей своей бархатной нежностью. На рассвете сотня девочек и пятьдесят женщин покинули Шахад и отправились в Мадраж, куда сходились все племена.

Рослая, выделявшаяся среди одногодок Сулейма стояла в окружении джа’акари, гордых воительниц с суровыми лицами. В следующий раз, когда взойдет солнце, она будет уже одной из них. Шел первый весенний день семнадцатого года ее жизни и последний день ее детства.

Мадраж приютился в низине Города Матерей – Эйш Калумма. Большая арена, размерами превосходившая тройку любых обычных деревень вместе взятых, была выстроена полукругом и походила на спящего дракона: сверху размещалась приподнятая сцена, снизу – забрызганный красным земляной пол. Именно на арене младенцы получали имена. Здесь пары гайана совершали свадебный обряд, здесь избирали предводителей и сюда же приводили преступников на казнь. Но, что самое важное, именно на арене определяли, кем предстояло стать девочке племени зеерани – целительницей, матерью или кузнецом. Здесь же немногим избранным суждено было стать джа’акари, прекрасными и жестокими возлюбленными Дракона Солнца Акари.

В дни наивысшей славы полчища всадниц джа’акари носились по просторам Зееры подобно буре, и нежным дождем ниспадали на них песни матерей. Но война, деятельность работорговцев и неспособность матерей вынашивать здоровых младенцев постепенно превратили их народ в бледную тень героического прошлого. Голоса предков эхом отдавались в коридорах подземелий под трибунами Мадража. Окидывая взглядом жалкую кучку девочек, которых удалось собрать в этом году, Сулейма содрогнулась при мысли о том, как, должно быть, смотрелись эти пустые глазницы трибун Мадража на фоне одинокой пустыни.

Бросалось в глаза малое количество девушек из Нисфи. До Сулеймы дошли слухи, что в этом году северное племя приняло на себя тяжелый удар со стороны торговцев рабами.

Ее сестра по оружию Ханней полагала, что их народу не суждено вернуть былое величие. Слишком мало рождалось детей, и каждый год все меньше воинов удостаивалось благосклонности вашаев, больших саблезубых котов, живших среди людей. Мир попросту стал чересчур враждебным, и не стоило ждать возврата к прежним годам вой

ы и достатка.

Как она говорила – эхуани, то есть красота в правде.

Сагаани, – возразила бы на это Сулейма, – красота в юности. Они и правда были юными, сильными и еще не скованными поражениями старейшин. Они найдут способ обеспечить своему народу лучшее будущее. И если такого способа еще не существует, они придумают свой собственный.

Первая мать настаивала на том, что единственное спасение племени – переселить как можно больше людей в каменные дома вдоль Дибриса, как сделали чужестранцы к северу от них. Почти целое поколение мастеровых без устали трудилось над постройкой и укреплением Эйш Калумма. Сулейма же полагала, что решение должна принимать первая воительница и что их будущее коренится в далеком прошлом: следовало отыскать тех зееранимов, которые продолжали вести кочевую жизнь, и присоединиться к ним. Но ей неоднократно повторяли, что никто не будет слушать соображения какой-то девчонки.

Сулейма отыскала место неподалеку от Ханней и уселась на землю, которую уже освещали две восходящие луны. Стоило ей устроиться, как подоспели девушки из Нисфи и заняли свои места. Небо меняло цвет с сине-голубого на лавандовый, а затем стало сочным индиго и наконец совсем черным и глухим. Сулейма чувствовала в воздухе дыхание своих одногодок, ощущала биение их сердец сквозь землю и запах пота, объяснявшийся долгим ожиданием и страхом. Когда сменилось направление ветра, девочка вдохнула мускусный запах вашаев, и по ее косточкам пробежало прикосновение их урчащих голосов. Они притаились там, в темноте, и наблюдали.

Посмотрите, я тут, – послала им Сулейма мысленный призыв. – Примите меня как достойную.

Великий огонь заполыхал, разрывая темноту ночи. Сердце Сулеймы подскочило к горлу, точно у перепуганного зайца, а одна из девочек к своему вящему позору даже вскрикнула. Как бы далеко ни находилась Сулейма, она кожей лица почувствовала жар и попыталась сдержать слезы.

Перед ними предстала самая могущественная повелительница снов во всем племени. Ее присутствие витало в воздухе, и даже пламя воспевало ее. Кожу, испещренную пятнышками от слишком длительного пребывания бок о бок с вашаями, до блеска натерли драгоценными маслами и частицами золота. Одежды на ней не было, если не считать золотых браслетов на запястьях, что свидетельствовало о принадлежности к зееравашани.

Хафса Азейна держала в руках посох из обожженного терновника с набалдашником в виде кошачьего черепа, и в безжалостном взгляде ее золотистых глаз горело пекло полуденного солнца. Когда повелительница снов подняла посох у себя над головой, первый кот вашаев Курраан запрокинул свою массивную голову и зашелся оглушающим рыком. Никогда еще его окованные золотом клыки не казались такими смертоносными, и никогда еще не выглядела столь пугающе повелительница снов.

Сулейма почувствовала, как ее ка, дыхание ее духа, затрепетало, точно пойманная птичка.

Не показывай, что боишься, – повторила она про себя. В конце концов, эта женщина была ее матерью.

– Йех Ату, – прошептала девушка. – Могла бы хоть по такому поводу сделать что-нибудь со своими волосами.

– Шшшш! – толкнула ее локтем в ребра Ханней. – Ну вот, ты уже пытаешься навлечь на наши головы лишние проблемы.

– Проблемы будут только в том случае, если нас застукают на горячем, – ответила Сулейма, но все-таки замолчала, когда взгляд горящих глаз отыскал ее в толпе и попытался прожечь насквозь, требуя подчинения.

Девушка задрала подбородок и бросила на Хафсу Азейну ответный взгляд. Сагаани, – подумала она. – Красота в юности. Теперь этот мир принадлежит нам, мама.

Тяжесть материнского взгляда не была погашена полностью, но Сулейме удалось немного ее ослабить. Когда по всему периметру Мадража зажглись факелы, девушка почувствовала, что предвкушение грядущего действа пересиливает страх. Настала та самая ночь, о которой Сулейма столько мечтала, за которую она боролась и ради которой жила. Она больше не будет ребенком, голос ее ушедшего детства унесет вой ветра. Больше ей не быть маленькой веснушчатой чужестранкой, дочерью великой и ужасной повелительницы снов. Теперь она станет Сулеймой Джа’Акари, воительницей под солнцем, и сможет идти собственным путем.

Поднялся ветер, и Зеера запела.

На свет вышла тройка джа’акари. Одна из женщин сжимала в руке кинжал, другая держала чашу, а третья вышла с пустыми руками. Все они были обнажены, и их кожа блестела от благовонных масел и золотой пыли, как и у повелительницы снов, ибо лишь в эту ночь все женщины становились равными под луной. Джа’акари раскрасили свои лица полосами и витиеватыми черно-бело-золотыми узорами, превращавшими их в диких существ, наполовину людей, наполовину вашаев. Пятнистая кожа воительниц сверкала животным здоровьем, а вычурные головные уборы обрамляли лица точно разноцветные гривы.

Не произнося ни слова, джа’акари окружили девушек – с кошачьей грацией и вниманием, и, когда из толпы вывели первую претендентку, Сулейме показалось, что ее дыхание застряло между ребер. Невысокая уроженка Нисфи дрожала, как п

репуганный заяц, пока воительница, явившаяся с пустыми руками, срывала с нее немудреный наряд. Та, что с чашей, наносила на юное лицо искусные узоры. Третья ножом сбрила волосы на висках у девушки. Все это было проделано так быстро, что Сулейма едва успела восстановить дыхание. Уроженке Нисфи вернули одежду и сбритые волосы, а затем подтолкнули к повелительнице снов, и тройка воительниц тут же переключилась на следующую жертву.

Теперь к свету вышли трое мастериц. Первая держала перо, вторая чашу, а третья, как и в предыдущей тройке, была с пустыми руками. Кожа мастериц переливалась при свете факелов, а в глазах горела гордость, поскольку в эту единственную ночь все женщины являлись столпами их племени. Их руки были разрисованы завитками узоров из хны, которая дарила коже природную красоту и подчеркивала положение в обществе. Такие же безмолвные, мастерицы подошли к девушкам и, уверенные в собственных достоинствах и чутье, выбрали и подняли на ноги крепкую девицу из племени Утрак.

Женщина с пером смочила острый кончик своего инструмента в чаше с пастой хны и нарисовала на протянутой девичьей ладони несколько простых линий, которые, хоть и быстро сойдут с кожи, навсегда отметят их владелицу меткой кузнеца. Женщина с пустыми руками сняла с девушки льняную тунику и вручила ее хозяйке – детской одежде предстояло сгореть в пламени. А тем временем новая ученица племени предстала перед повелительницей снов.

Следующими на свет вышли три надсмотрщицы скота: первая с шилом, вторая – с чашей, а третья – с пустыми руками.

Подмастерье повелительницы снов Дару выступил на свет в полном одиночестве. Сердце Сулеймы начало тревожно постукивать, а потом и вовсе лихорадочно заколотилось, когда его темные глаза словно сквозь марево стали оглядывать лица девочек племени. Когда их взгляды встретились, она задержала дыхание, а он сделал шаг вперед.

…нет, прошу тебя, Ату, только не это…

…и тогда мелкий гаденыш подмигнул ей и отвернулся. В этом году повелители снов не возьмут ни одной послушницы.

К тому моменту, когда к Сулейме подошли джа’акари, она успела усмирить собственные страхи. И стояла с горделивой осанкой, когда с нее сорвали простую тунику, символ ее детства, проведенного в племени Шахадрим, и разрисовывали ее лицо, призывая к защите и свирепой храбрости великих кошек, и – наконец-то! – срезали ее косы цвета горящего заката. Сулейма с радостью взяла одежду и пряди волос и с улыбкой бросила все это в огонь. Едкий запах горелых волос стал подношением племени и оставил сладостное послевкусие. Она бы с удовольствием понаблюдала, как все это почернеет и сгорит дотла, но твердая рука схватила ее за плечо и увела в сторону.

Из-под бледной короны спутанных кудрей на Сулейму воззрились золотые, словно подернутые патиной глаза. Казалось, будто дикое существо заглянуло в их мир из другого измерения. Эти глаза горели, в огне или без огня, и, несмотря на то что их обжигающее внимание точно срывало слой за слоем покровы с ее души, им все равно не удавалось увидеть ее по-настоящему. Когда молчание наконец было нарушено, слова оказались такими же холодными, как кости невоспетых мертвецов.

– Сулейма Шахадрим.

– Шахадримов здесь нет.

– Сулейма Алийи.

– Детей здесь нет.

– Умм Сулейма.

– Нет здесь и матерей. – Девушка подняла глаза и встретилась с пламенным взглядом, приказывая своему сердцу быть храбрым. – Никаких матерей.

В глазах повелительницы снов блеснула то ли боль, то ли гнев, а может, виной всему были отблески, отбрасываемые языками пламени. До Сулеймы донеслось рычание Курраана, и посох повелительницы снов с наконечником в виде кошачьего черепа коснулся ее лба. По какой-то непонятной причине это прикосновение напоминало поцелуй.

– Кто же стоит передо мной?

Сулейма расправила плечи. Она уже переросла мать, пусть и на полволоска.

– Я – Сулейма, – ответила она. – Сулейма Джа’Акари, воительница Зееранима.

Произнеся эти слова, девушка задержала дыхание, ведь в это мгновение повелительница снов могла лишить ее самого сокровенного желания. Одно неверное слово, и вместо отряда воинов Сулейму отправят к повелителям снов. Тем немногим, кто мог слышать песни са и ка, редко позволяли выбирать иной жизненный путь, а Сулейма чувствовала в себе этот дар.

Или проклятие, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть.

Хафса Азейна небрежно пожала плечами, как будто ее это совершенно не волновало. Ее взгляд уже скользнул к девочке, которая стояла за спиной у Сулеймы.

– Я вижу тебя, Сулейма, – произнесла она нараспев, – я вижу тебя, Джа’Акари. Я вижу тебя, воительница Зееранима.

Повелительница снов высоко подняла свой посох и ударила нижним краем по земле. Курраан запрокинул голову и разразился оглушительным рыком, эхо которого прошло через землю и рассыпалось мурашками по девичьим ступням. Несколько других вашаев поддержали Курраана своими мощными голосами. Сулейму признали достойной. Сердце запело у нее в груди. Казалось, сердце мира откликнулось, исполнив приветствие, доносивш

еся из-под земли.

Где-то на подсознательном уровне Сулейма ощутила легкую щекотку. Это был голос, одновременно незнакомый и любимый.

Я иду к тебе, китрен, – сказал он ей. – Я иду!

Вашаи снова разразились рыком. Луны наполнили пустыню серебристым светом, и все в мире встало на свои места.

Случилось то, что и должно было случиться.

– Что там стряслось? – спросила Ханней. – Я слышала рев вашаев. Они редко подают голос при посвящении воина. Уж и не знаю, что с тобой делать – обнять или возненавидеть. Говорят, когда это происходит, воительница непременно становится зееравашани.

– Не произошло ничего особенного, – ответила Сулейма и тут же все испортила, расплывшись в широкой улыбке. Скромность никогда не была ее сильной стороной. – А меда нам нальют? Я так измучилась от жажды, что выпила бы даже лунный свет.

– Теперь будет и мед, и уска, и еда. Пост закончился. – Карие глаза Ханней сверкнули при свете пламени. – Да, Сулейма, пост закончился, а вместе с ним и все остальное. Теперь мы стали женщинами. Воительницами!

Сулейма почувствовала, как рука подруги коснулась голой кожи на ее виске, остриженном так же, как и у Ханней. Завтра они смажут кожу маслом сисли и заплетут оставшиеся волосы в воинские косички. Завтра они наденут традиционную одежду джа’акари и будут биться за честь на глазах у первой воительницы. Ну а сегодня…

– Сегодня мы – женщины. – Странно было произносить эти слова, горькие, как красная соль, сладкие, как вино из джинберрийских ягод. – Сегодня мы – воины! Джа’акари! – Ханней засмеялась, убрала руку и вдруг так резко хватила Сулейму по лицу раскрытой ладонью, что у той заплясали звезды в глазах.

– Джа’акари! – Сулейма нанесла ей ответный удар, достаточно тяжелый, и Ханней выплюнула тонкую струйку крови.

Девушки обменялись широкими ухмылками. Сегодня они в последний раз могли позволить кому-нибудь себя ударить и не отплатить за это смертью.

– Пойдем, сестренка, нужно поскорее добраться до угощения, пока не расхватали всю еду. – Ханней протянула ей руку.

Сулейма приняла ее, и они переплели пальцы.

– К Йошу еду. Чего мне сейчас по-настоящему не хватает, так это…

– Меда!

Последнее слово они выкрикнули в унисон, после чего вприпрыжку помчались к кострам. Впереди их ждала целая жизнь.

Сагаани.

Красота в юности.

2

Сегодня не худший день, чтобы умереть. Но он вполне хорош, чтобы жить.

Ани любила Зееру, но та никогда не отвечала ей взаимностью.

Песок проникал в нее с каждым вдохом, с каждой пригоршней еды, с каждым глотком воды. Казалось, он просачивался в нее сквозь кожу.

После стольких лет в ней, несомненно, осталось больше песка, чем женственности. Но сколько бы собственной крови она ни проливала в эти пески, пустыня не признавала ее своей. Ани продолжала оставаться темной чужестранкой, затерявшейся в золотом песке под золотыми небесами.

Она появилась на свет в кочевье племени дзеерани, одного из многочисленных кланов, странствовавших по Великому Соляному Пути. В лучшие времена – если, конечно предположить, что у обездоленных Ифталлана могли быть и такие – д’зееранимов знали все, от крайнего юга в Мин Йаарифе до северного Атуалона и далеких, почти мифических восточных земель императора-деймона.

Хоть и названная братом матери «красавицей», Ани никогда бы не смогла затронуть струны души какого-нибудь короля, да, пожалуй, и за кошелек толстяка-торговца солью ей не удалось бы зацепиться. Чтобы не кормить напрасно очередной рот, отец продал ее пустынным варварам за два мешка соли, красной и синей. Честная цена за простушку. У Ани почти не сохранилось воспоминаний о народе своего отца, разве что о красивых расписных повозках и тянувшей их большущей геллы с тупыми рогами, о запахе и вкусе рыбы из горных ручьев и о криках матери в тот день, когда забрали ее дочь. Ани давала обещания звездам – выбирая каждую ночь новую, – что когда-нибудь она отыщет мать и они снова станут жить вместе.

Юная Ани уже давно пересчитала все звезды. У верховной наставницы племени истазы Ани не было времени на пустые мечтания.

И пусть она так и не добилась благосклонности Зееры, зееранимы приняли ее в свои ряды. Ани, в свою очередь, полюбила их, эту жизнь и место, которое занимала. Ее ценили, несмотря на то что ее чрево оказалось бесплодным и она не смогла поладить с вашаями. Во многих отношениях Ани была здесь своей больше, чем та женщина, которую она сейчас искала, – самая могущественная повелительница снов в Зеере, бывшая ей некогда почти сестрой. Со временем их дружба поблекла, как и юношеские страсти. Огонь, конечно, можно любить, но не стоит приближаться к нему слишком близко. Не стоит бросаться ему в объятия.

Ани была женщиной из плоти, крови и костей. Она находила силу и утешение в физическом труде – объезжая лошадей и охотясь на тарбоков, побеждая врагов и любя мужчин или побеждая мужчин и любя врагов. Она обожала своего здорового красногривого жеребца, свой старый лук и то, как легко касалась ее ног при ходьбе одежда тонкой

работы. Обожала пряный мед и мясные копчения. Все, что можно было потрогать, попробовать на зуб или почуять носом. По соображениям Ани, мир и без того был слишком опасен, и не стоило лезть в дела повелителей снов и драконов.

Когда Ани отъехала подальше от суеты, хлопот и веселья весеннего фестиваля Хайра-Кхай, ветер начал хлестать ее по лицу. Она вытерла глаза, в которые попали песчинки, и направилась к реке Дибрис, разбухшей и наполнившейся водами первых весенних дождей. Как только в окрестностях собиралось вместе более трех человек, Хафса Азейна сворачивала свой шатер и отправлялась на поиски уединения. После несчастного случая со змеями Ани перестала отчитывать подругу и предупреждать ее об опасностях одиночества.

Для соблюдения внешних приличий Хафса Азейна ночевала в отдельном шатре. Она ходила в подобающих уважаемой женщине одеждах, носила перстни с драгоценными камнями и угощала посетителей ароматным чаем и нежным мясом. В общем, жила обычной жизнью, вот только обычной уж точно не была. Хафса Азейна странствовала по чужим снам, точно садовник, который обхаживает свои джинберрийские ягоды, – срывая спелые плоды благодатных сновидений. Кое-что из собранного урожая откладывалось на хранение, кое-что сбывалось на рынке, а некоторые сны – Ани была в этом совершенно уверена, хотя никогда не спрашивала прямо – поедались свежими; они забрызгивали губы и пальцы той женщины, которая питалась их темными сладкими соками.

У болотистых берегов реки простиралась темная пустынная земля, на которую годом ранее выбрасывали остатки еды с общих кухонь. Здесь все еще ощущался едкий запах прогорклого жира и обугленной плоти, продолжавший привлекать падальщиков и хищных зверей, стоило только подуть южному ветру, так что менее привлекательного места для ночевки нельзя было и придумать. Именно здесь разбила лагерь Хафса Азейна.

Малейшее дуновение ветра захлебывалось в нарастающем пекле, но палатка повелительницы снов странным образом продолжала трепетать, точно пребывающее в беспокойном сне животное, разноцветная шкура которого дрожала и переливалась в дремоте палящего солнца. Этот ярко-синий шатер из натурального шелка был меньше, чем обычно, его украшали вышитые золотыми и кроваво-красными нитями фантастические сценки. Кракен и кирин, дикарь и виверн кружились в хаотическом танце, словно письмена на коже заклинателя костей. Надо всем этим бестиарием, у самой верхушки шатра виднелся, глядя на окружающих глазами цвета ляпис-лазури, покрытый золотисто-зеленой чешуей Дракон Солнца Акари, все еще пребывавший в поисках давно утерянной любви.

По старой привычке, прежде чем приблизиться к шатру, Ани осенила себя легким знамением от дурного глаза. Хафса Азейна много лет была ее доброй подругой, но верховная наставница скорее сразилась бы со львиной змеей, чем согласилась бы спать в шатре с изображением этих тревожных видений. В последнее время ночи Ани и без того были неспокойными, не хватало еще, чтобы в ее сновидения прорывались всякие ледяные змеи и виверны.

Стараясь не обращать внимания на горящие глаза чудовищ, Ани позвонила в гостевой колокольчик и нырнула под полог шатра. Внутри палатка повелительницы снов была на удивление просторной, несмотря на то что бо`льшую ее часть занимала массивная туша черногривого вашая. Он был уже немолодым котом, некогда серебристо-черная пятнистая шкура выгорела до бледно-золотого оттенка и была испещрена шрамами.

– Курраан. – Ани кивнула ему в знак уважения. – Хафса Азейна.

Зверь презрительно отвернул от нее кисточку хвоста, а белые пятнышки на обратной стороне его круглых ушей даже не шелохнулись в приветствии. Курраан довел искусство надменности до совершенства.

Хафса Азейна сидела, скрестив ноги, в обволакивающей тени у дальнего края палатки. Пространство вокруг нее было усеяно деревяшками, лезвиями и небольшими горшками. Склонив голову, она работала над каким-то планом, и копна бледных локонов скрывала ее тело и лицо. Когда повелительница снов наконец подняла взгляд на гостью, Ани с трудом подавила пронзившую ее тело дрожь. Ладони повелительницы были забрызганы кровью, а взгляд золотистых глаз являл собой воплощение строгости.

– Истаза Ани. – Ее голос казался таким же далеким, как у человека, поющего во сне.

– Повелительница снов, – сказала Ани, выдавив из себя улыбку. – Одета ты явно не для Хайра-Кхай.

Губы сидевшей напротив Ани женщины искривились в каком-то странном выражении, точно солнечный свет коснулся холодной воды.

– Я должна перетянуть струны на лире.

– Ах вот как, – произнесла Ани и впервые обратила внимание на кольца свежих кишок, плававших в коробе с водой, – серые и блестящие, они были подготовлены к чистке. Что ж, вот и нашлось объяснение этого запаха. – Надеюсь, мы с ним не были знакомы.

И снова эта странная улыбка в ответ.

– Не думаю.

– На церемонии Сулейма держалась очень храбро.

– Сулейма всегда держится храбро.

– Я слышала, что Ханней и Саския тоже стали воительницами. Конечно, в этом не было никаких сомнений. Неп

ару, девочку из Нурати, приняли в гильдию художников. Чего-чего, а этого я не ожидала – надеюсь, она не слишком расстроилась. И еще надеюсь, что Сулейма выучится держать свой резкий нрав под контролем, прежде чем он доведет ее до беды.

Повелительница снов опять склонилась над работой.

– Времена, когда Сулейма могла научиться себя контролировать, прошли. Теперь она – взрослая женщина, а не ребенок, и дракон начинает просыпаться.

– Все это детские сказки, – ответила Ани, наблюдая за работой Хафсы.

Изготовленная из кошачьего черепа лира повелительницы снов стояла в углу вместе с черным посохом. Рабочие инструменты… Они были в своем роде не менее смертоносными, чем мечи, и по крайней мере такими же прекрасными.

– Сайани будет спать до скончания времен.

Хафса Азейна подняла на Ани быстрый взгляд.

– Тебе стоит почаще прислушиваться к детским сказкам. В них кроется больше правды, чем ты можешь себе представить. В земле зреет беспокойство, ты и сама об этом говорила. Человеческие сны становятся все темнее, и вокруг закипает гнев. Мы теряем воинов и стражей во время каждой разведки. Еще и трех лун не прошло, как Нисфи лишился Хамрана вместе с подмастерьем, да и сильнейшим стражем в придачу. Они отправились в погоню за работорговцами и не вернулись.

– Торговцы рабами осмелели оттого, что Атуалон и Синдан обозлились друг на друга и подумывают о войне. Кины тоже осмелели, видя, что каждая весна приносит все меньше дождя, а заодно и меньше дичи. Не сомневаюсь, что все это вполне естественно.

– По-твоему выходит, будто дракон не является частью природы? – Повелительница снов опустила руку в воду, достала кольцо кишки и закрепила его на доске перед собой. – Если бы не магия атуалонских королев и королей, она могла бы и вовсе проснуться во времена Сандеринга. Сейчас ее сон так же чуток, как и твой, верховная наставница. Теперь на страже наших племен остаются всего три повелителя снов. Впрочем, не поможет и целый полк, если сны Дракона разбудят кинов. Я ни на мгновение не поверю, будто горстка работорговцев могла одержать верх над Хамраном. Нет… Темные сны тенями собираются над Джеханнимом. И в будущем дела лишь ухудшатся.

– Дела всегда идут наперекосяк, когда в игру вступают короли и императоры.

Услышав это, Ани нахмурилась.

– Синданизский император не успокоится, пока не подомнет под себя весь мир с небом и лунами в придачу. К тому же барабаны войны всегда питали сердечные ритмы Атуалона. Ка Ату с большей охотой будет смотреть, как мы горим, чем преклонит колено перед Таиху. Но какое отношение все это имеет к дракону? Для Сайани мы все равно что муравьи, копошащиеся в тени воина, ты ведь сама так говорила.

– Даже муравьи могут кусаться и привлекать к себе нежелательное внимание. Эхуани, моя старая подружка, не стоит давать волю этим мыслям, иначе нас может постигнуть та же участь. Оставим войны солдатам, а драконьи сны – их обладательнице.

Хафса Азейна ответила ей улыбкой и потянулась.

– Зачем ты пожаловала ко мне сегодня? Уж, наверное, не для того, чтобы попить чаю и посплетничать. Неужели ты решила помочь мне заменить струны на лире?

Ани бросила взгляд на Курраана, глаза которого уставились на нее с неожиданной остротой. Не помогла и мысль о том, что вашаи нюхом чуют страх.

Ну да ладно, – сказала она себе, – сегодня не самый худший день, чтобы умереть.

– Вчера ночью умм Нурати созвала матерей на тайную встречу, и они только что доложили джа’сайани и джа’акари. Знай я об этом раньше, я, конечно, предупредила бы тебя.

– О чем именно?

Ани ничего не оставалось, как выложить все начистоту.

– Помнишь, в прошлом году атуалонцы приходили к реке и расспрашивали о беловолосой женщине с рыжей девчонкой, а потом… исчезли?

Взгляд повелительницы снов стал пустым и враждебным.

– Помню.

Она сжала горсть кишок.

– Нурати тайно отправила посланника к королю драконов. Хафса Азейна, теперь ему известен твой секрет. Он знает о Сулейме.

Ани была еще вспыльчивой молодой воительницей, когда старуха Теотара вернулась с Пустынного Пути с переброшенным через плечо телом женщины и ребенком на руках. Каким-то образом молодая чужестранка-мать, ничего не зная об управлении снами, умудрилась с помощью магии прикончить целый выводок работорговцев, да еще переместиться с дочерью и повозками в сердце пустыни. Только Ани, делившая с ней комнату в Бейт Ускуте, знала, как Хафса Азейна рыдала по ночам от любви к мужчине, гнев которого обратил ее в бегство.

Первый выводок охотников за головами прибыл в том же году. То были люди из Эйд Калиша, в ярких шелковых накидках, с привязанными к бедрам ножами. Они налево и направо раздавали местным детишкам монеты и сладости. Расскажите-ка нам, что знаете, – уговаривали они малышей, но их усилия не увенчались успехом. – Женщина с волосами лунного цвета и огненно-рыжая девчонка. Король-дракон бывает очень щедр к своим друзьям.

Люди из Эйд Калиша тоже бесследно исчезли. И Ани не думала о том, что с ними сталось. Сказать по правде, она сама

помогала подруге скармливать их тела речным хищникам.

Ох уж эта молодость!

– Она отправила посланника. К Ка Ату.

– Как давно это случилось?

– Полагаю, с тех пор прошло много полнолуний. Уж конечно, теперь уже слишком поздно. Ничего не исправишь.

– Поживем – увидим. А теперь что касается… предательства.

Хафса Азейна оттолкнула миску с кишками и поднялась на ноги.

– Матери еще в Мадраже?

– Послушай, повелительница снов, уже слишком поздно. Думаю, Нурати сказала обо всем матерям, только убедившись, что посланника приняли, и теперь мы знаем, что ответ пришел.

Повелительница снов оскалилась:

– Я ее остановлю!

– Хотелось бы мне в это верить. Но говорю тебе: мы опоздали. Из Нисфи уже прибыл гонец. На Дибрисе видели корабли.

Хафса Азейна застыла, точно мертвая вода.

– Корабли? Что еще за корабли?

– С драконами на корме и с полосатыми парусами. Разведчики докладывают, что их десять.

Взгляд повелительницы снов сверкнул холодной жестокостью, точно у гадюки, готовящейся к очередному прыжку. Когда она двинулась с места, это произошло так быстро и неожиданно, что Ани невольно отступила на полшага назад, но Хафса Азейна всего лишь нагнулась, чтобы подобрать короб с кишками. Когда она вновь выпрямилась, ее лицо походило на застывшую маску.

– Вот как. Значит, Ка Ату готов покинуть престол. И попытаться вернуть то, что считает своей собственностью.

Ани проскочила мимо подруги и остановилась лишь у входа в сумеречный шатер – ее силуэт выделялся посреди яркого солнечного пятна.

– Как скоро они будут здесь?

– Гонец оказался очень проворным: у нас остается всего несколько дней.

– Я побеседую с умм Нурати, а потом и с матерями. Людям следует подготовиться ко встрече с королем-драконом.

Только снова выйдя на свет, Ани смогла наконец выдохнуть застывший в легких воздух.

Конечно, это был не самый худший день для того, чтобы умереть. Но вполне хороший, чтобы жить. Курраан проскользнул мимо нее, точно шепот далекого камнепада – всем своим вылитым из костей и марева телом, почти доходившим ей до плеча. Он был тих, как смерть, которая приходит в ночи.

Где-то вдали завыл вашай.

Узел нервов в животе верховной наставницы ослаб. Постепенно. Ани обвела взглядом палатку, примечая потрепанные подушки и разбросанную одежду – привычные атрибуты женского обихода. Обычные вещи… если не считать лиру из кошачьей головы, которая стояла в углу и ожидала новых струн. И потемневшего мертвого посоха с наконечником в виде кошачьего черепа. Да всех этих глядящих с полотнища палатки вышитых чудовищ, от которых у нее мурашки пробегали по коже. Ани без оглядки помчалась по дороге.

Ее поразило то, что солнце все еще ярко сияло на небе, воздух был наполнен звуками и ароматами веселья, а люди продолжали праздновать Хайра-Кхай. Ани подняла лицо к небу и смотрела на Дракона Солнца Акари до тех пор, пока слезы не брызнули у нее из глаз.

– Уж не знаю, что хуже, – сказала она, обращаясь к Дракону, – атуалонское вторжение или гнев повелительницы снов.

3

Я запомню.

Мать вручила ему подарок, завернутый в желтую рисовую бумагу и перевязанный красным шелковым шнурком.

– Открывай. Это тебе. – Ее глаза горели. – Я сделала его специально для тебя.

Джиан дернул за кисточку шнура, и массивный узел с легкостью развязался. Чувствуя стыд оттого, что прикасается к тонкому материалу своей грубой кожей, юноша с большой осторожностью развернул упаковочную бумагу и вдохнул аромат красочных одежд из желтого, жгучего, как песок, шелка, расшитого плотными кроваво-красными узорами.

– Я не могу это надеть!

– Теперь можешь, сын. – Мать моргнула, плотно сжала губы и сделала глубокий вдох. – Это – твое право, равно как и обязанность. С нынешнего дня ты представляешь весь Бижан. Сегодня ты стал дейченом, и теперь тебе крайне важно соответствовать образу принца, а не ходить, точно какая-то… деревенщина. – Руки женщины, словно крошечные птички, пробежали по шелковой материи, а потом она приложила кафтан к его плечу и улыбнулась с быстротой и тайной, отличающими улыбку матери. – К тому же ты будешь в них очень красив. Мой сын, принц дейченов.

Сегодня отмечали праздник Цветущих Лун и шестнадцатый день рождения Джиана. Уже завтра он пройдет через широкие ворота и станет дейченом Джианом, принцем Запретного Города.

Принцем, – повторил про себя юноша. Не будет больше простого сына ныряльщицы за жемчугом, мальчишки, который чувствовал себя в воде куда свободнее, чем на суше, и с флейтой управлялся лучше, чем со словами. Принц. Несмотря на то что он готовился к этому дню всю свою жизнь, это слово казалось ему таким же внезапным, как удар под дых. Джиан принял тяжелый кафтан из рук матери и отодвинул его на расстояние вытянутых рук, как будто боялся, что вышитые змеи могут его укусить. Он знал, что эта желтая материя стоила не меньше, чем новая крыша, а разбросанных по узорам, вышитым кроваво-красной нитью, жемчужин хватило бы для того, чтобы прожить целый год.

И когда только мать ус

ела все это сделать? Она часто засиживалась допоздна, согнувшись над морскими картами или расчетными книгами в попытках отыскать новую устричную заводь или еще один торговый путь и стремясь обеспечить их жизнь хотя бы на день вперед. Каждый стежок, каждая нитка означали еще одно мгновение, которое он у нее отнял.

– Мама, я не могу…

Джиан хотел сказать ей: Я не могу это принять. Или, может, я не могу тебя оставить. Как бы там ни было, они оба знали, что другого выхода не было. До тех пор пока их землям грозит фальшивый король Атуалона, императорским армиям не обойтись без потомков деев.

– Молчи, – пригрозила ему мать и подняла руку. Ее ладони были крошечными – хрупкие маленькие птичьи косточки и тонкая, как золотистый папирус, кожа. – Император имеет право призвать тебя на службу. Ты имеешь право носить эту одежду, а я – дать ее тебе. – Несмотря на стальную волю, она не смогла сдержаться, и по ее щеке скатилась слезинка. Прежде чем мать успела стереть ее, Джиан поймал каплю кончиком пальца и поднес ее к губам. Потом он обнял мать – с таким жаром, как будто все еще был ребенком и никак не мог с ней расстаться.

Она долго стояла, прижавшись к сыну – ее тонкие руки продолжали удивлять его своей силой, – а потом коротко рассмеялась и оттолкнула его от себя.

– Ай! Только взгляни на меня, во что я превратилась! Придется все начинать заново. – Мать пригладила ладонями седеющие пряди и вытерла лицо.

При виде ее храброй улыбки сердце Джиана болезненно сжалось.

– Я не брошу тебя одну.

– А я бы ни за что тебя и не отпустила. Но мир сплетен из ветра и бурлящих волн, мой сын, и ни ты, ни я не в силах его изменить. Твое предназначение – это Запретный Город, точно так же, как мое – море, и я бы не поменяла в тебе ничего, даже этого качества. Я горжусь тем, что я – твоя мать.

Джиан слышал, что в других землях потомки деев могли сами выбирать жизненный путь и пользовались теми же правами, что и полноценные люди. Поговаривали даже, что в Атуалоне люди могли сами распоряжаться собой, а не зависеть от императора. Иногда Джиан мечтал о том, чтобы король драконов сжег Синдан дотла и выпустил бы всех его обитателей на волю. Мечтал о том, чтобы когда-нибудь отправиться на юг и послушать длинные тягучие песни золотых песков или поехать на запад к Морю Всех Начал и увидеть, как солнце садится за крепость из драконьего стекла Атукос.

По правде говоря, то, что король-дракон пощадит его шкуру, было так же невероятно, как и то, что император удостоит его своей милости. Дейчены рождались для того, чтобы убивать и умирать, вот и все. Если им давали шанс отправиться в далекие страны, то уж точно не затем, чтобы любоваться красивыми закатами.

– Неужели ты гордишься тем, что я… проклят?

– Проклят! – фыркнула в ответ мать. – Все это – деревенские пересуды. Самое время забыть о них. Как может быть проклят тот, на кого снизошло благословение? Неужели король тоже проклят? Уж точно не больше, чем ты.

– А мой… отец? Хоть теперь-то ты мне о нем расскажешь? – Джиан отвел взгляд, не желая видеть, как ранили мать его слова.

Она убрала непослушные пряди с его лица и, склонившись, прижалась губами к его лбу, как делала всегда, когда он мальчишкой попадал в неприятности.

– Не могу.

Произнесенные ею слова вонзились ему в сердце обсидиановым лезвием. Джиан отвернулся от матери.

– Ты отказываешь мне в этом даже в такой день, как сегодня.

– Мне не дано отрастить крылья и взлететь. Не дано подчинять своей воле ветер и волны и менять лунные циклы. Точно так же я не могу говорить с тобой об отце.

– Хианг сказал мне, что я был… что ты была… – Джиан подавился собственными словами. – Что я был зачат насильником.

И это было самое мягкое слово из тех, какими Хианг описывал его отца. Джиана называли потомком деев, родившимся из семени деймона, ребенком несчастливой звезды, который с рожденья подвергался влиянию частиц бытия.

– Ковыряя в носу, Хианг вытащил последние мозги. – Мать снова фыркнула. – Могу сказать тебе одно: ты не сын насильника. Клянусь морем, это правда.

Невидимый груз перестал сжимать Джиану грудь, и он сделал глубокий вдох. Значит, его отец не насильник… А Хианг утвержал это с такой уверенностью. Но, говоря откровенно, он и правда слишком долго ковырял в носу.

– Эта каморка слишком тесная, – нахмурилась мать. – Ты заслуживаешь чего-нибудь получше. – Она подошла к небольшому окошку, слегка споткнувшись у изножья кровати. – Отсюда и воды не видать.

– Когда ветер дует в эту сторону, я слышу запах и зов моря.

Я чувствую, как оно призывает меня домой, – подумал Джиан, но вслух сказать это не осмелился. Он боялся, что его сердце разобьется о зовущий, зовущий, зовущий шепот моря, как волны о волнорез.

Прежде чем повернуться к сыну, мать с силой прижала ладони к глазам, потом ко рту и наконец к сердцу. Джиан подумал, что она все еще ослепительно красива – морская соль и ветер стерли с ее лица намек на мягкость и слабость. Его мать была похожа на воительницу. Несмотря на то что ее век

покрылись мелкими морщинками от многолетнего вглядывания в сверкающие на солнце волны, а длинные волосы пропитались морской пеной, мужчины продолжали сворачивать шеи, когда она проходила мимо, словно легкий бриз, обещающий шторм.

Когда мать Джиана была молода, ее красота вдохновила поэта Джиао Джиана написать историю о девушке, которая любила море, и Джиан собственным существованием доказывал, что эта любовь не осталась без ответа.

– Ты наденешь шелка.

Джиан подошел к матери, заключил ее в объятия и сжимал до тех пор, пока она не сдалась, обняв его в ответ. И когда она успела стать такой маленькой?

– Хорошо, я надену шелка, – сдался он. – Ты будешь мной гордиться.

Она вырвалась из его хватки и с размаху шлепнула по плечу.

– Я гордилась бы тобой, даже если бы ты пришел на праздник без ничего, лишь с улыбкой на устах и ожерельем из ракушек на шее. – В ее глазах заплясали искры смеха, а Джиан покраснел, вспоминая детские годы, когда он являлся на деревенские праздники именно так. – Только я бы тебе этого не советовала.

– Мама! – возмутился Джиан. – Я был тогда пятилетним мальчишкой… Сколько можно рассказывать эту байку?

– Если на то будет воля ветра и волн, я еще успею рассказать эту байку твоим детям и детям их детей.

Мать торжественно коснулась пальцев губами.

Джиан последовал ее примеру.

– Если на то будет воля ветра и волн…

– А теперь… – она сжала губы, – я тебя оставлю, чтобы ты мог закончить приготовления. Полагаю, моя помощь тебе не понадобится? Так ведь? Не хотим же мы и вправду давать местным горожанам еще один повод для сплетен, верно?

Джиан со смехом махнул рукой в ее сторону.

– До свидания, мама. Одеться я и сам смогу. Увидимся вечером на празднике.

– Ты будешь самым красивым мужчиной в этом городе. Девушки налетят – веслом не отобьешься.

– Мама!

– Имей мужество, сын мой. И сними наконец с себя это старое тряпье!

Она выскользнула из комнаты, и ширма опустилась за ней с едва заметным шепотом.

Джиан снова коснулся пальцами губ, а затем коснулся ширмы.

– До следующей встречи, – пообещал он. – Джай-хао.

Когда призрачный шелест ее ног по бамбуковому полу окончательно затих, Джиан подошел к окну. От блестящих дворцов Кханбула он перевел взгляд на дальние отроги гор Мутай Гон-Йу, охранявших людей от потоков дождя. Если немного повернуться, можно было увидеть переливы солнечного света на реке Каапуа, широкие синие воды которой, танцуя, неслись от предгорий Тай Дамата и Тай Бардана до Нар Кабдаада… а потом и до самого дома. А еще дальше за всем этим начинались горячие пески, где жили дерзкие воины Зееры и на выжженной почве лежали зараженные араидами руины Кварабалы. К северу от этих легендарных земель, подобно короне на недостойной голове, простирались богатые соляными копями владения Атуалона, которыми правили разрушившие миропорядок драконьи короли. Из чистого любопытства Джиан хотел бы знать ответ на вопрос: праздновали ли эти люди первые весенние дожди? И бывают ли вообще в пустыне дожди?

В воздухе висел тяжелый аромат сладко-пряных яств, которые готовили для сегодняшнего пира на многочисленных местных кухнях. До Джиана доносились детский смех и музыкальный перезвон молитвенных колоколов, бившихся друг о друга на ветру, а время от времени – даже ратта-тат-тат облаченных в белые одежды монахов Байжу, которые расхаживали по улицам и бросали хлопушки под ноги неосмотрительным влюбленным. На мгновение ему захотелось снова стать уличным мальчишкой, бегать в стайке таких же хулиганов, выпрашивать лакомства с кондитерских повозок или пытаться стащить связку хлопушек, чтобы запустить ими в девчонок, – с полной уверенностью в том, что завтра наступит такой же день, как сегодня, и все они будут пробегать одинаково яркими вспышками, точно жемчужины в вазе.

Еще мальчишкой Джиан обожал истории и песни, загадки и стихи и больше всего на свете любил рассказы о Дее. Легкая улыбка заиграла у него на губах при воспоминании о свете костра и напевах моря, и о том, как, словно волны, то поднимался, то опускался голос матери, когда она читала ему истории из «Книги лун»:

Где-то далеко-далеко за пестрыми юбками цветущей Каапуа, за овеваемыми ветром каменистыми берегами, за поющими пещерами и набегающими неприступной стеной волнами, и за клыкастой пастью великого полосатого шонгвея выступала из воды цепочка островов, окутанных магией, точно густым туманом. Там белолицые короли и королевы с рогами на головах подносили раковины моллюсков к алым губам, там потомки деев, добрые и злые существа, творили бесконечные пиры и устраивали смертельные игрища, там в золотых палатах рожденные от деев лорды вплетали в воздух воспеваемые снами заклятия…

Тысячу лет назад миры людей и деев были расколоты загнившей магией атуалонских королей, и теперь пелена раздора между двумя мирами из года в год становилась плотнее. Теперь лорды сумерек редко захаживали на берега людей. Одни говорили, что те боялись сил, расшатавших основания этих земель и ее магии. Другие пол

гали, что Сандеринг вызвали сами деи, однако Джиан отказывался верить, будто бы деи могли намеренно высвободить магию, способную навредить великим морским чудищам, их собственным кинам. Он лично видывал скелеты шонгвеев, и эти громадные остовы были так испещрены чудовищными следами когтей и зубов, что невозможно было даже представить, какой хищник мог это сделать.

Как-то раз Джиан решил было унести с собой клык шонгвея. Громадные клыки чудища, длиной равные росту двух взрослых мужчин, сверкали гладкой белизной при свете утреннего солнца. Одной такой громадины могло быть достаточно для того, чтобы освободить его мать от необходимости заниматься опасной для жизни работой. Хватило бы и на то, чтобы выкупить Джиана, вырвать его из когтей хищной судьбы. Однако стоило юноше приблизиться к клыку, как ветер переменился и чудовищный смрад разлагающейся туши свалил его с ног.

Он никому не рассказал о своей находке, а когда вернулся в то место на следующее утро, шонгвея уже и след простыл. Туша скатилась обратно в море, оставив после себя глубокий след да один мелкий зуб, который был не длиннее его предплечья. Страх при мысли о том, какая силища могла забрать шонгвея, еще несколько недель не позволял Джиану уходить на глубину, и теперь этот единственный зуб хранился вместе с остальными его немногочисленными богатствами и старой детской одеждой.

Но как бы ни складывалась история с морскими чудищами, существовали они или нет, глубоко в душе Джиан лелеял мечту о том, что когда-нибудь сбежит из мира людей. Он поплывет через Нар Кабдаад в Ночь Равнолуния, когда вода становится гладкой, как стекло. Еще в детстве ему казалось, что в такую ночь достаточно вытянуть руку – и можно дотронуться до свешивавшихся с низкого неба звезд и попробовать на вкус сладкий нектар свободы. Порой Джиан мечтал о том, как похитит один из принадлежавших западным варварам кораблей с драконьей мордой и уплывет на нем в Сумеречные Земли. Когда его судно так одряхлеет, что буквально рассыплется под ногами, он ступит на дальние берега, и, разумеется, столь смелый и горделивый поступок обеспечит ему место среди народа его отца, а заодно и в отцовском сердце.

Но как бы далеко ни заводили Джиана грезы, он неизменно возвращался к жестокой реальности. В Бижане не было ни одного корабля, которого не смог бы в один присест заглотить шонгвей, и ни одно судно во всей империи не было способно прорваться через оборонительную цепочку великих морских чудовищ. И хотя некоторые корабли, переполненные народом, отправлялись порой в синие воды Нар Кабдаада на поиски Сумеречных Земель, ни одно из этих судов не вернулось назад. А если императорские суда не могут справиться с морем, то что остается обычному мальчишке, рожденному от деев?

Некоторые синданизцы поклонялись деям и просили их о помощи, совершая скромные ритуалы и бросая в костер подношения. Другие проклинали их, считая отродьями Йоша, называли деймонами или еще чем-нибудь похуже. Изредка смертные заключали с деями любовный союз – в единственную ночь в году, когда встречались два мира. Кровь бурлила в жилах, и в подлунном мире не оставалось никаких запретов… Любой ребенок, который появлялся во время фестиваля Ниан-да, Рассвета Двух Лун, считался отпрыском подобного союза.

Говорили, что дитя Рассвета Двух Лун становилось жителем двух миров, и в каждом его принимали за своего. По легенде, таких детей отсылали в Кханбул, для того чтобы дейские отцы не смогли похитить их и увезти к себе в Сумеречные Земли. Всю жизнь Джиана преследовали видения – таинственные острова, выплывавшие из тумана в диком мареве синего и зеленого. Ему слышались трубный зов Дикой Охоты и хохот волн Иссука.

В маленьком зеркальце матери Джиан сантиметр за сантиметром изучал собственное лицо. Слишком высокие скулы, большие и круглые темно-карие глаза, слишком острые, слишком белые зубы. Его сердце впитало потаенные желания, мечты, страхи и из полученной материи соткало крошечную тайну, похожую на идеальной формы жемчужину. Джиан ни на секунду не сомневался, что его отец все еще смеялся и любил, продолжая жить среди иссуков. Как и сын, он был высоким, тонким и смуглым. И быстрым. Этот человек до сих пор мог пребывать в неведении, не догадываясь о том, что дал жизнь ребенку в ту далекую Ночь Равнолуния, когда истончилась завеса между двумя мирами.

Джиан был рожден в утренние часы Ниан-да, и его повивальными бабками были две луны и море. Мать клятвенно заверяла его, что не чувствовала ни единого признака схваток до тех самых пор, пока не пришло время зайти в море, чтобы помолиться, – но Джиан всегда считал, что она ощутила его настоящую природу в своем чреве и отдала ей должное, разрешившись от бремени в волнах прибоя при свете двух лун. В его первом вдохе был солоноватый привкус великих ветров, и мать дала ему морской воды, прежде чем мальчик впервые ощутил вкус молока.

И если обстоятельств рождения было недостаточно для того, чтобы назвать Джиана рожденным от деев, то уж его внешность не оставляла никаких сомнений. Джи

н родился с большими, круглыми, темными как ночь глазами своего морского отца – не бледновато-слепыми, как у прочих младенцев, а яркими, острыми и такими же веселыми, как пляшущие на воде солнечные блики. При виде сына сердце Тюнгпей наполнилось радостью. Когда Джиан был еще младенцем, она заказала картину (собственный портрет с сыном на руках) и повесила ее на самом почетном месте – на стене над своим стулом. Будучи малышом, Джиан неотлучно сидел у ног матери, пока та занималась каким-нибудь рукодельем. Рассказывая мальчику истории о его детстве, Тюнгпей давала ему поиграть с пригоршней неровных жемчужин. Она вспоминала о том, как он, молчаливый и большеглазый, лежал в подвешенной к потолку деревянной кроватке и никогда не плакал, в отличие от прочих младенцев. Как он сделал первый шаг, как начал говорить, как выучился считать – с такой легкостью, что монахи боялись продолжать его обучение; как он, будучи не выше травы, на четвереньках пускался вслед за лунной дорожкой и пел молитвы морю.

Последнее Джиан помнил и сам. Галька нежно гладила его маленькие голые пятки. Кричали морские птицы, приглашая его в далекие-далекие края. Теплые воды с готовностью принимали его обратно в те редкие мгновения, когда Джиан умудрялся добраться до пляжа быстрее, чем мать успевала поймать его и унести обратно в кроватку. Плавать он начал раньше, чем ходить по земле, и неизменно тосковал по морю.

Помнил он и резкие, грубые слова человека, который был мужем его матери, его тяжелые взгляды, опасные, как летящие камни. Еще крошкой Джиан выучился ходить по дому тихо и осторожно, всегда готовый отскочить в сторону. Этот мужчина был коренастым и ростом ниже матери, у него было большое квадратное лицо и крупные зубы, и он повсюду оставлял скорлупки вареного арахиса. Джиан припоминал, как мать жаловалась на это. Из этих пустых, немного размякших скорлупок выходили отличные игрушечные кораблики.

Однажды ночью этот человек раскричался, начал требовать, чтобы Джиана отослали к монахам Байжу. Мальчик забрался под мягкое хлопковое одеяло, которое мать смастерила из собственных старых платьев, и уснул в соленом озере слез, которые скатывались к губам.

На следующее утро он проснулся от пения матери и запаха коричного хлеба. Мужчина исчез, а в их маленьком дворике обнаружилась пара привязанных к забору желтоглазых молочных коз с полосатыми мордами и мягкими ушами. Прошло много дней, прежде чем Джиан набрался храбрости, чтобы поинтересоваться у матери, уж не обменяла ли она собственного мужа на коз, а когда наконец решился, та хохотала до тех пор, пока на ее красивом круглом лице не появились слезы. Но на вопрос она так и не ответила.

Итак, они стали жить вдвоем. Правда, их жизнь не отличалась спокойствием – Тюнгпей была шумной, как море, она все время пела, словно набегающие на берег волны, или смеялась, будто ветер, или бранила сына, точно раздраженная морская птица, – однако между штормами в их семье царил мир.

Тюнгпей продала фамильную усадьбу в городе сыну торговца рыбой и выстроила элегантный дом на скалах у воды. Их новое жилище оказалось куда меньше, чем прежнее, но все равно было прекрасно. Стены были выложены плиткой, а пол выстелен полированным деревом. У Джиана была собственная комната с мягкой кроватью, напоминавшей врезанное в стену гнездо альбатроса, и с небольшой каменной печью, согревавшей его зимними ночами. Три входные арки из бамбука и драгоценного морского стекла вели во внутренний дворик, а высокие каменные стены, выкрашенные в красный цвет и охру, защищали от моря сад матери. Там росли манговые деревья и был небольшой каменный фонтан, в котором плавали, выпрашивая хлебные крошки, яркие рыбки. В хозяйстве держали черных кур, рыжих уток и, конечно, коз. К ним Джиан особенно привязался.

С раннего возраста он понимал, что, если не принимать в расчет регулярных выволочек, Тюнгпей мало походила на других матерей. Она была красивой женщиной с круглым, словно полная луна, лицом и длинными тонкими руками художницы, и гордилась тем, что всегда прекрасно одета. Даже самую простую одежду Тюнгпей украшала вышивкой, шелковыми лоскутами или вставкой из ярких тканей. Распускаясь, ее волосы, будто благоухающий пряными ароматами водопад, густой волной струились по спине, доходя до колен. При этом она никогда не пользовалась гримом, не говорила мягким и воздушным, точно песенка, тонким голоском и не ходила мелкими быстрыми шажками, подражая танцовщице уло. В своих шелковых одеждах Тюнгпей шла по жизни с таким видом, словно была готова в любую минуту ринуться в битву, и худо было бы тому, кто решился бы встать у нее на пути. Будучи единственной в Бижане ныряльщицей за жемчугом, Тюнгпей оказывала деревне великую честь и пользовалась благосклонностью императора. Ее непохожесть терпели так же, как и ее рожденного от деев сына, но простые жители Бижана изо всех сил старались держаться от обоих на приличном расстоянии.

В конце концов, дитя есть дитя, даже рожденное от чужеземца. Оно вызывало скорее удивление, чем страх. В

день совершеннолетия все без исключения дети дейченов безвозвратно исчезали за великими стенами Запретного Города. Мальчика Джиана с его круглыми, как у морского котика, глазами и странными повадками можно было и не замечать, ведь, в конце концов, став взрослым, дейчен Джиан не сможет вернуться в деревню. После этого дня он больше никогда не пройдет мимо повозки торговца фруктами и огорода зеленщицы, не ступит снова на заросшую травой, выложенную из гальки тропинку, ведущую к материнскому дому. Никогда больше он не войдет в высокие красные ворота их маленького дворика и не увидит, как при его появлении материнское лицо озаряется улыбкой.

Кто-то начал барабанить в дверь: тук, тук, ТУК! Стучали по бамбуковой ширме.

Джиан подпрыгнул, очнувшись от воспоминаний.

– Я здесь! – крикнул он, не до конца понимая, как следует вести себя в этом новом окружении.

Когда Джиан отвернулся от окна, целая армия слуг прошествовала внутрь и, по-прежнему не обращая на него ни малейшего внимания, занялась приведением комнаты в порядок. Юношу раздражали слуги из дворцов поменьше. С головы до ног закутанные в серые шелка, с белыми от пудры лицами и длинными косами, сбегавшими по спине с геометрической точностью, лашаи, как они сами себя называли, были одинаково стройными и походили друг на друга, как серебристые стволы бамбука в давным-давно вымершем лесу. Джиан изредка бросал украдкой взгляды на слуг, но так и не смог понять, были ли они мужчинами, женщинами или представителями обоих полов. Юноше было бы интересно узнать, связывали ли лашаев родственные узы, но он опасался, что этот вопрос покажется им слишком грубым.

Они перебрали его пожитки так же тщательно, как прежде его мать, вытряхнули одежду и повесили ее ровными аккуратными рядами, очистили воздух дымящейся сажей и бросили по пригоршне соли в каждый из четырех углов комнаты. Все это время Джиан стоял на месте, сжимая и разжимая кулаки, и чувствовал себя так, как будто его личное пространство было нарушено, но при этом казался сам себе невидимкой.

За первой группой ворвалась вторая с ведрами горячей воды. На этот раз слуги наполнили большую медную ванну, раздели Джиана догола, заставили его залезть в воду и вымыли с такой тщательностью, с какой моют ребенка, перед тем как продать его на рынке рабов. В воду налили ароматного масла и начали энергично втирать его в волосы и кожу Джиана. Масло пахло лимоном и мятой, и от этого запаха у юноши щипало глаза. Но слуги не обращали на его покашливания и приглушенные ругательства ни малейшего внимания.

Вот тебе и почетный принц Запретного Города!

Джиан попытался отогнать тревожные мысли – о том, что его, начищенного до блеска белолицего парнишку, сейчас весело поведут на убой.

Вымыв Джиана, натерев его пряностями и замариновав в маслах, слуги вытащили его из остывающей воды и стали тереть грубыми льняными полотенцами – до тех пор, пока его кожа не заблестела, как полированная древесина. Лицо горело особенно сильно – его умудрились натереть в таких местах, которые, по мнению Джиана, и вовсе не были предназначены для мочалки. Одетые в серое слуги, орудуя деревянными гребнями, нанесли еще больше душистых масел на его волосы, а потом начесали их щеткой из кабаньей щетины, превратив в черный шелк, и связали на макушке в такой плотный узел, что Джиану с трудом удавалось моргать. Всю эту конструкцию закрепили желтым шарфом. Джиана нарядили в подготовленные его матерью шелка, на ноги обули золотые тапочки, мягкие, как кожа младенца, и совершенно не подходившие для задуманного им плана: выбраться в окно и убежать домой.

Один из слуг вытащил пробку из ванной. Вода со свистом и шипением вытекла по спирали в слишком узкую для побега трубу.

Входная дверь-ширма с грохотом разъехалась, и в комнату, точно шторм в начале лета, влетела источавшая властность низкорослая женщина, облаченная в одежды цвета сгущающихся сумерек.

– Ты почти готов. Вот и замечательно, – сказала она, улыбнувшись, и ее маленькие яркие глазки почти исчезли в складках кожи.

Женщина подплыла ближе – она прекрасно освоила манеру передвижения танцовщиков уло, – и Джиана окутало облаком жасминовых духов. Аромат не был тонким, но и неприятным его назвать было нельзя. Джиан подумал, что у этой женщины доброе лицо. Доброе и страшное одновременно. По всей вероятности, она была матерью.

– Подойди-ка ко мне, – произнесла она. – Нет, не туда, а вот сюда… Обернись, дай-ка я тебя хорошенько рассмотрю. – Она дернула за шарф, которым были связаны его волосы, ткнула Джиана в плечо и резко ущипнула за щеку. – Осталось немного детского жирка, но ничего, сойдет. Должно сойти. Дай-ка взглянуть на твои зубы… аааа. – Она открыла ему рот и сама при этом сверкнула ослепительной улыбкой. Джиан удивился, обнаружив у нее во рту целую россыпь драгоценных камней и золота. – Да еще эти глазищи. Да, ты вполне подойдешь.

Некоторые дети, рожденные на рассвете Двух Лун, оказываются самыми обычными людьми, отцы которых всего лишь плохо рассчитали время. Но ты, мой м

льчик – настоящий дейчен. Еще парочку лет, и ты мог бы сойти за чистого иссука. Я нюхом чую море на твоей коже. – Женщина глубоко втянула носом воздух, словно и вправду собиралась его обнюхать, и с удовлетворением выдохнула. – Была бы у меня тысяча подобных тебе, мы хоть сегодня отправились бы на Атуалон и вернулись бы оттуда с королем-самозванцем, запертым в клетку. Ажам, Нинианн иль Мер, даже эта кошка Сарета осыпали бы наш путь лепестками, лишь бы выбраться из его тени. Я состряпаю из тебя неплохой подарок императору, юный принц. – Она похлопала его по щеке, там, где был синяк, и улыбнулась, точно кошка, которой повезло во время утренней охоты. – Единая империя, простирающаяся от Нар Бедайяна до берегов Нар Интихаана – вот как выглядит великое будущее, верно?

Все эти наименования значили для Джиана не больше, чем так называемое великое будущее. По правде сказать, ему просто хотелось вернуться в свой дом на берегу моря.

– Я только не могу понять, хм… Джанпей. – Юноша не знал наверняка, как следовало обращаться к этой женщине. – Разве я уже не принадлежу императору?

– А ну молчать! Не следует забрасывать рыбацкую сеть на дракона. К тому же ты должен называть меня Ксенпей. – Женщина порылась в глубоком кармане своего платья. – И еще кое-что, прежде чем мы закончим. Вот. Нефрит привлекает удачу. – Она поднялась на носочки и завязала у него на шее несколько ниток с тяжелыми бусинами. – Янтарь для храбрости. И, наконец, жемчуг… жемчуг для мудрости.

Последнее ожерелье оказалось самым ослепительным из всех, когда-либо виденных Джианом – а он повидал немало жемчуга на своем веку. Жемчужины были черными и крупными, как костяшки у основания больших пальцев, и отливали бордовым в солнечных лучах. Выкуп, достойный принца.

– Это от твоей матери.

Маленькие блестящие глазки следили за ним, изучая его реакцию.

У Джиана запекло в глазах, и он сморгнул слезинки.

– Это слишком большая честь для меня.

– Ты платишь ей своими слезами, мальчик, помни об этом. – Женщина снова ущипнула его за щеку – с такой силой, что он поморщился от боли. – Помни о ней. Помни, кто любил тебя раньше всех, и тогда ты не забудешь, кем являешься на самом деле.

– Что значит «не забудешь»? – Джиан сдержал желание вытереть щеку. – Я не понимаю.

– Конечно, где тебе это понять, глупый мальчишка? Ты ведь еще совсем желторотый. Принц, дитя, губы которого еще помнят вкус материнского молока. Ты ничего не знаешь. Так что смирись с этим и не забывай своих корней, тогда у тебя будет шанс выжить.

Джиан посмотрел на нее, а затем опустил глаза на висевший у него на шее жемчуг, темный, как последний вдох сумерек. Он подумал о матери, о том, как она отбрасывала мокрые волосы с лица и смеялась, выныривая из океанских глубин с корзинкой толстых устриц. Юноша попытался всем сердцем вобрать это воспоминание, сжал жемчужины в ладони и выпрямил спину, словно она вот-вот снова прикажет ему не сутулиться.

– Хорошо, – пообещал он. – Я запомню.

4

Жизнь – это боль. И только смерть приходит без труда.

Захватчики пришли, как темные тени, которые падают на залитую лунным светом синюю гладь воды. Заостренные кили громадных кораблей прорезали мягкую турмалиновую кожу великого Дибриса, паруса, точно алебарды, вонзались в небо.

Каждый атуалонский корабль был делом жизни отдельного художника. Резной дракон, кирин и рок вглядывались в водную гладь, казалось, возмущенные тем обстоятельством, что стоявшие на берегу люди еще не преклонили колени перед Ка Ату, великим королем- драконом Атуалона. По бокам каждый корабль щетинился веслами, точно рыба-игла своими шипами, а на носу и корме висели разноцветные фонари. Гигантские барабаны трудились, словно тысячи перепуганных сердец, выбивая призыв к неотложным действиям. До берегов долетал запах благовоний.

В центре, будто король в окружении слуг, шел массивный военный корабль, нос и бока которого были вырезаны в форме великого дракона-виверна. Черная морда искривилась в безмолвном рыке, а тело грузно и величественно скользило по воде, точно это было зловещее речное чудище. Темные паруса рвались и свистели на ветру, а на палубах было так много золотых масок байидун дайелов, что во всем этом сонме, казалось, проскальзывала блестящая пелена чистой магии.

Но Хафсу Азейну не впечатлило это зрелище.

По ее сигналу завыли, поднимаясь и опускаясь, трубы-шофароты, которые подносили к губам в древних приветствиях и призывах об опасности стоявшие на побережье женщины: за двумя короткими гудками следовал длинный грудной вопль, переливы звуков растекались вверх и вниз по реке, пока у людей не зазвенит в ушах и зубы не застучат им в такт. Звуки таяли, оставляя на коже эхо странных вибраций. Когда по водной глади пронесся последний призыв, ему ответили длинным тонким воплем – какой-то крупный змей принял их песню за эхо собственной боли и одиночества.

Хафса Азейна улыбнулась. Этого должно быть достаточно для того, чтобы противники повыпрыгивали из своих лодок.

Она держала в рука

шофар акибру, тяжелый закрученный инструмент, который собственноручно изготовила из рога золотого барана. Это был образчик истинной красоты, прозрачный и блестящий, подобно речной жемчужине – нежный, смертоносный и сладкий. Дух, таившийся в глубинах ее сознания, прошептал традиционный призыв.

Воспользуйся мной! – начал упрашивать он. – Дай мне волю! При помощи этого инструмента Хафса Азейна могла бы открыть двери между мирами и вызвать Дикую Охоту, а также избавиться от короля драконов. А то, что Охотница первым делом убьет того, кто ее призвал, большого значения не имело. В конце концов, что такое жизнь повелительницы снов по сравнению с судьбой целого народа? Какое значение имела ее собственная жизнь после того, как она забрала столько чужих?

Разумеется, если Ка Ату умрет, не оставив наследника, никто не сможет удерживать власть над атулфахом, поддерживать ленивый сон дракона, и мир расколется, как яйцо, из которого рвется наружу жизнь. Это обстоятельство следовало принять во внимание.

Хафса поднесла шофар ко рту, сжала его губами и подула. Все замерло на пляже на несколько длинных сердцебиений, пока песнь золотого барана струилась по воздуху, усмиряя ветер своей красотой, чудовищностью и ощущением утраты. Речная тварь завыла от ужаса – за эти несколько биений сердца она подплыла ближе, но теперь издала прощальный крик, прежде чем навсегда исчезнуть. Даже твари знали этот голос.

Хафса Азейна опустила шофар и, не обращая внимания на рвущуюся наружу злобу инструмента, вытерла мундштук подолом туники. Она решила не призывать Охотницу. Возможно, она еще не готова к смерти.

Интересная мысль.

Чужестранцы – мужчины и женщины – с шумом высыпали из кораблей с драконьими мордами. Началась неразбериха цветастых одежд: на солнце ярко переливались багровые шелка и белый хлопок, доспехи из кожи с жестяными вставками и холодная сталь.

Солдаты и франты, матроны, патроны и рабы… Город Спящего Дракона всей своей мощью обрушился на Зееру.

В Атуалон я ехать не захотела, – подумала повелительница снов, – поэтому он сам приехал ко мне.

Хафса Азейна знала многих атуалонцев: с одними она познакомилась еще в молодости, других встречала в Шеханнаме. Перво-наперво ее взгляд привлек королевский заклинатель теней, кварабализец, который возвышался над толпой на добрую голову. Его кожа была черной – не просто темной, а смоляной, – и ее повсюду украшали драгоценные камни, так что заклинатель блистал, словно звездная ночь. Кошачьи глаза цвета летнего неба лениво щурились от полуденного солнца. Его сопровождала ухоженная молодая женщина в два раза ниже его ростом, от шеи до лодыжек закутанная в бледно-зеленые шелка. Должно быть, это его дочь и, разумеется, тоже заклинательница теней. Только черный маг мог рассчитывать на то, что сможет пережить путешествие из Выжженных Земель.

Матту Пол-Маски тоже прибыл. На младшем сыне Башабы была самая обычная полумаска, на сей раз сделанная в виде бычьей морды. Матрона Белланка в тяжелом официальном платье, точно мать-наседка с выводком, возглавляла стайку хмурых патронов. Прибыли слуги и рабы, солдаты и стражники – охранявшая королевское семейство гвардия драйиксов со шлемами в форме вивернских драконов, королевские легионеры в шипастой кожаной броне и поразительное количество одетых в белое саларианцев из частных войск, которые воспитывались и содержались на жалованье у торговцев солью из Салар Мерраджа.

Заметив их, Хафса Азейна нахмурилась, и ее недовольство лишь усилилось при виде полудюжины отвечавших только перед Ка Ату байидун дайелов, закутанных в кроваво-красные плащи воинственных магов и с золотыми масками на лицах.

А потом она увидела Левиатуса.

Высокий юноша летел, смеясь, по корабельному трапу, широко расставив руки. Его волосы, похожие на языки темного пламени, хлестали его по лицу. Он не мог быть никем иным, кроме единственного сына Ка Ату, выросшего в ее отсутствие. Юноша внимательно оглядел толпу. Их взгляды встретились, и улыбка Левиатуса стала еще шире. Он спрыгнул в воду и помчался к Хафсе Азейне через речной поток, как будто в целом мире не было никого, кроме них, а потом сжал ее в крепких объятиях, продолжая при этом смеяться и кружить ее в воздухе, как некогда кружила его она.

Хафса Азейна зажмурилась, пытаясь закрыть свое сердце еще плотнее. Конечно же, ты решил прислать ко мне своего сына, – подумала она. – Мерзавец! Некогда он уже говорил ей, и не раз, что по правилам играют только глупые короли.

– Зейна! Зейна! Я так и знал, что найду тебя! – Левиатус опустил ее обратно на песок и усмехнулся, и где-то глубоко за маской взрослого мужчины она увидела маленького мальчика, которого помнила. – Ах, Зейна, ты еще красивее, чем я запомнил, а я запомнил тебя как наипрекраснейшую женщину во всем мире. Но, кажется, ты стала немного ниже ростом… а кожа у тебя вся в пятнах, как у кошки! А я-то думал, все эти истории – пустые слухи.

Хафса Азейна запрокинула голову, чтобы хорошенько всмотреться в лицо мальчишки, который много лет назад путал

я у нее в юбках и которого она любила как собственного сына. Когда она пришла в его жизнь, он был печальным, тихим малышом. К тому моменту, когда она сбежала из города, он превратился в смелого, шумного подростка. В стоявшем перед ней молодом красавце-великане Хафса видела и того и другого. В смеющихся глазах скрывалась бледная тень обиды.

Несмотря на то что Левиатус промок до нитки и пропах речной тиной, несмотря на то, что для нее он навсегда будет мальчишкой, он стал взрослым мужчиной. Над бровью он носил медальон из золота и драгоценных камней, искусно выложенных в форме спящего атуалонского дракона. Левиатус был одет в сине-золотой килт Не Ату, королевской семьи Атуалона, а висевший на бедре меч был прост и проверен в деле. И именно поэтому Хафса Азейна не прильнула к нему, не улыбнулась и не наговорила всего того, что было у нее на сердце.

– Приветствую тебя на этом берегу, Левиатус Не Ату, сын Вивернуса, – произнесла она.

– «Приветствую на этом берегу» – и все, вот как? – Он смерил ее взглядом. – Неужели наши отношения так сильно изменились, Зейна? Ну уж нет. Вот я бы тебя… – Его взгляд упал на бараний рог, и глаза тут же загорелись таким знакомым энтузиазмом, что Хафсе стало больно на него смотреть. – Неужели это шофар акибру? – Левиатус потянулся было за инструментом, но в последний момент остановился. – Это он, тот самый? Неужели ты убила золотого барана?

Он победил в игре прежде, чем она успела начаться. Хафса Азейна подняла рог, чтобы Левиатус мог его рассмотреть, и улыбнулась.

– Вижу, вырос ты только снаружи. Ну, возьми его.

Юноша помедлил.

– А это не опасно?

– Конечно, опасно. Можешь потрогать, но не пытайся на нем играть.

Она снова улыбнулась, увидев, как на лице Левиатуса появилось нетерпеливое выражение. Он был похож на щенка, которому вручили слишком большую кость. Теперь Хафсе Азейне ничего не оставалось, кроме как рассказать ему о своей охоте за золотым бараном, о том, как она шесть дней подряд выслеживала животное у скал над Эйд Калишем и как в предсмертных судорогах тот скатился в ущелье с терновником и она чуть было не упустила добычу. Повелительница снов не стала говорить Левиатусу о причинах, побудивших ее к столь отчаянному преследованию, не показала ему чудовищный шрам на ноге, в том месте, куда боднул ее зверь. Пока она излагала приукрашенную версию реальных событий, юноша повертел инструмент в руках, с благоговением провел пальцем по всей длине рога и заглянул внутрь.

Левиатус вернул Хафсе рог, не встречаясь с ней глазами.

– Хотелось бы мне там быть, – произнес он.

Хафса Азейна коснулась его плеча и безвольно опустила руку.

– Мне тоже.

Отправить к ней Левиатуса было очень грязной уловкой.

К ней приблизились Ани и матери, среди которых выделялась умм Нурати (она была на сносях). Последовали официальные представления и воздание почестей. Левиатус опустился на одно колено и поцеловал Солнечное Лезвие Нурати, точно та была королевой. Кварабализца представили как Аасаха сид Лаила, ловца теней и советника короля, а девушка Йаэла оказалась его ученицей. Хафсе Азейне хотелось поинтересоваться, были ли светлые кошачьи глаза у всех членов этого племени, или же они являлись характерным признаком магов.

Матту Пол-Маски подмигнул Хафсе и поцеловал в щеку умм Нурати – за столь грубое нарушение обычно кастрировали на месте, но великая мать вовремя дала знак разозленной молодой джа’акари, и та отступила.

В продолжение церемоний Левиатус переминался с ноги на ногу и в конце концов поддался нетерпению.

– Отведи же меня к ней, Зейна… пожалуйста. Мне хочется увидеть сестру.

Он не сказал «сводную сестру», – подумала Хафса Азейна, – не сказал «девчонку» или даже «дочь Ка Ату». Он хочет встретиться со своей сестрой.

Если бы у нее еще оставались слезы, Хафса сейчас расплакалась бы. И как на все это посмотрит Сулейма? Хафса Азейна опасалась, что не слишком благосклонно. Чересчур мало времени. Ей хотелось бы иметь возможность подготовить дочь к этому дню.

Кварабализская девушка Йаэла начала протестовать. Они много дней плыли по реке и теперь нуждались в ванной, еде и ночлеге, именно в такой последовательности. Конечно, принцу следовало перво-наперво освежиться. С представлениями можно было повременить.

Левиатус бросил на Хафсу Азейну взгляд, Аасах опустил руку ей на плечо, и она впала в холодное кошачье молчание.

Нурати и матери повели заклинателя теней, его ученицу и всех прочих гостей в направлении Эйш Калумма с такой строгой, решительной гостеприимностью, что отказаться было бы просто немыслимо. Хафса Азейна повернулась к Левиатусу.

– Идем со мной, – произнесла она. – Она живет в квартале для молодежи.

Левиатус удивил ее, отправив драйиксовскую стражу восвояси, а те в свою очередь удивили ее тем, что послушно удалились.

Смело, – подумала Хафса Азейна. – Смело и глупо.

Интересно, где он этому выучился? – прозвучал голос Курраана.

Тихо, – ответила повелительница снов. – Судя по всему, ты решил не оставаться в шатре,

ерно? Обычно настороженных и непредсказуемых в обществе незнакомцев, вашаев по решению собрания племени попросили оставаться в городе, пока двуногие разбирались между собой. Но Курраан был королем, да к тому же котом, и никогда не играл по правилам.

Я на охоте, – сообщил он Хафсе, и она почувствовала в его голосе невероятное веселье.

На кого же ты охотишься? – осмелилась поинтересоваться она.

Курраан не ответил.

Они шли по берегу реки бок о бок, Хафса Азейна и мальчик, который стал мужчиной. Ступени, ведущие к Бейт Ускуту, Молодежному кварталу, представлялись такими крутыми и каменистыми, что для того, чтобы их преодолеть, нужно было быть поистине молодым и глупым – или же горным козлом. Хафса Азейна пошла вперед, чувствуя, как Левиатус сверлит ее спину взглядом, в котором была тысяча незаданных вопросов.

– Я уж начал сомневаться, что мы сможем так далеко заплыть по реке, – вот все, что сказал он вслух. – Из-за морских чудищ мы лишились двух кораблей и множества лодок.

– Удивительно, что вы так легко отделались. Кины злы. И ты должен понимать, что вы не сможете вернуться по реке. Из-за ваших лодок и магии морские гады будут беситься еще как минимум один лунный цикл. Вам придется ехать по суше. – Хафса Азейна повернула голову и почувствовала боль в еще незажившей ране. Лицо повелительницы снов исказилось. – Это виверны вас так потрепали?

Левиатус покачал головой.

– Насколько я могу судить, в основном змеи. Мы много потеряли ночью, поэтому трудно говорить наверняка. В третью ночь мы услышали крик бинтши, и кое-кто из наших свалился за борт, прежде чем мы успели приказать им заткнуть уши. Говоришь, кины злы? Не потому ли мы встретили по пути так мало варваров?

– Варваров? Прикуси язык, мальчик: теперь это мои люди.

– Твои люди…

Хафса Азейна услышала, как Левиатус хмыкнул – не понял, что она говорила совершенно серьезно.

– Ну что ж, пусть будут твои люди. Как их ни назови, я рассчитывал увидеть больше. За все время, что мы сюда добирались, нам попалась только горстка бродяг и живущих вдоль реки рыбаков.

– Зееранимы так и не пришли в себя после Сандеринга, Левиатус. Люди, которых ты здесь видишь, – вот все, что осталось.

– После Сандеринга? Но ведь с тех пор прошло столько времени… Конечно, оно уже давно должно было стереть все последствия.

– А что, по-твоему, происходит, когда сталкиваются две империи? Когда весь мир горит, что, по-твоему, случается с народом? – Хафса Азейна покачала головой. – И ради чего все? Чтобы тот или иной человек мог взобраться на золотой стул и надеть золотую маску в надежде на то, что один из его отпрысков проживет достаточно долго и увидит его смерть от руки атулфаха? Народ никогда не воспрянет, ни через тысячу лет, ни через десять тысяч. Теперь король драконов снова обращает свое внимание на Зееру. Сколько людей, по-твоему, погибнет в этот раз?

– Эта земля ожесточила твое сердце.

– Его ожесточил этот мир. А земля эта мне вполне по душе.

– Возвращайся в Атуалон, – сказал Левиатус, как будто Хафса Азейна ничего ему не ответила. – У нас начинают цвести апельсиновые деревья и имбирь. Помнишь, как мы, бывало, гуляли вместе перед пробуждением города? Ты срывала соцветия имбиря, чтобы я мог попробовать их на вкус, и заплетала себе в волосы столько цветов, что начинала походить на Сумеречную Даму со страниц сказочных книг. Ты срезала побег бамбука, и мы зажаривали его прямо на пляже вместе с крабами в мягких панцирях, и ты давала мне попробовать вина.

Он посмотрел на Хафсу широко открытыми глазами, за которые ему столькое прощалось в детстве.

– Наши виноградники выросли, Зейна, – продолжил он. – Мы пригласили нового главного садовника с северных островов, он владеет новейшими знаниями… Я сам помогал ему культивировать новый сорт, мы назвали его «Пурпурный дождь». Виноградины большие, точно сливы, и такие сладкие, что лопаются, стоит опоздать со сбором хоть на час. В нынешнем году мы впервые отведаем вина из винограда этого сорта. И ты еще не пробовала бренди! – У него была заразительная улыбка. – А еще сыры! У нас осталось столько виноградных выжимок, что пришлось выходить из отчаянного положения и скормить все это козам. Теперь весь город пахнет, словно винокурня. По утрам аромат вина смешивается с запахом свежеиспеченного хлеба и морским бризом… В любом другом месте воздух Атуалона могли бы счесть настоящим лакомством.

При этих словах Хафса Азейна замерла и повернулась к Левиатусу лицом. Лучше прервать его, пока ее не пробрало до костей.

– А что же ваши соседи? Пируют ли они так же в Эйд Калише, в Салар Меррадже? Или владычица Озера взирает на ваши накрытые столы голодными глазами? Алчность, жажда и зависть: вот три причины, которые заставят драконье сердце проснуться. Это известно любому младенцу.

– Ну что ты, Исса, неужели твое сердце высохло, как эта пустыня? Хорошо, что я приехал. Тебе давно пора отложить свой посох и немного повеселиться, а не то от этого хмурого взгляда у тебя расколется лицо. Давай прихватим бухан

у хлеба и бурдюк вина, улизнем потихоньку и на весь день отправимся ловить рыбу. И… моя сестра, Сулейма… может к нам присоединиться. Моя сестра не может не любить рыбалку. – Левиатус снова выглядел как шестилетний мальчишка, и Хафса Азейна чуть не дала слабину. Почувствовав скорую победу, юноша продолжил атаку: – Поедем домой вместе, втроем. Ты снова научишься улыбаться. В Атуалоне ты будешь в безопасности, Зейна. И Сулейма тоже.

– В безопасности? Это в Атуалоне-то? Полагаю, виновных в смерти Не Ату уже поймали? Неужели их головы вымочили в меду и положили на полку? Что-то я об этом не слыхала. И как насчет того незначительного обстоятельства, что за мою голову тоже назначена награда? По последним сообщениям, это тысяча кубов красной соли. Это едва ли внушает мне уверенность в собственной безопасности.

Расплывшись в блаженной улыбке, Левиатус снял с плеча сверток и передал ей.

– Ка Ату предлагает помиловать Хафсу Азейну, супругу короля Атуалона, а также ее дочь Сулейму ан Вивернус Не Ату. И при одном-единственном условии: если они вернутся домой к своему королю. То есть к нам.

Хафса Азейна взяла сверток и извлекла его содержимое. Это были два тяжелых свитка с восковыми печатями и оттиском королевского перстня. Давно забытый запах выскользнул из сумки и погладил Хафсу по щеке. Запах дома. Хафса Азейна закрыла глаза и отвернулась в страхе, что тоска сожжет ее дотла.

– Зейна, почему ты сбежала?

Левиатус задал вопрос, который она боялась услышать все эти долгие шестнадцать лет.

– Мне не оставили выбора.

Это была ложь. Выбор есть всегда.

– Ты оставила меня.

Голос Левиатуса звучал очень нежно.

В один миг прошедшие годы растаяли. Хафса снова была молодой наложницей, матерью, которая бросила дорогое ее сердцу дитя в отчаянной попытке спасти свою плоть и кровь. Она сделала выбор, и Левиатус поплатился за это.

Глупые людишки, – пробормотал Курраан у нее в голове. – Жизнь – боль.

Жизнь – боль, – согласилась Хафса. – И только смерть приходит без труда. Взламывание запечатанных гробниц еще ни разу не привело ни к чему хорошему.

– Пойдем, – сказала она молодому принцу и отвернулась. – Мы почти на месте.

Последний виток лестницы оказался почти вертикальным и был настолько узок, что плечи Хафсы Азейны прикоснулись к голому серому камню с обеих сторон. Между камнями беспрепятственно росли мох и грибы. Подъем был медленным и опасным. Это была естественная защита от вражеских атак. Хафса Азейна быстро прошла по гладким камням, лежавшим на самой вершине откоса, и повернулась, чтобы взглянуть на Левиатуса. Тот с трудом взобрался на скользкую ото мха и плесени вершину, но его дыхание по-прежнему было ровным.

С усмешкой осмотрел он свой испорченный наряд и перевел взгляд на Хафсу.

– Довольна?

Улыбка пробилась сквозь ее решительную оборону.

– Можешь считать, что справился.

Дракон Солнца Акари набрал в крылья пустынного ветра и поднялся, высокий и ослепительный, над переливающимися белыми постройками Эйш Калумма. Хафса Азейна провела Левиатуса по тропинке, скрывавшейся под тенистыми кронами деревьев, с таким вниманием и нежностью высаженных матерями: были тут и платаны с шелковицами, и плоды лотоса, сандаловые и сантовые деревья. Они служили незаменимым источником фруктов и тени, а в это время года земля под ногами была устлана опавшими соцветиями. Вашаи относились к деревьям с обожанием, терлись об их кору и дремали в тени. Они готовы были напасть на любого двуногого, осмелившегося срубить хоть одно деревце на дрова.

Многие из местных любимцев считались в этом месте желанными гостями. Они запечатлевались в мраморе и граните – резьбой столь тонкой работы, что казалось, будто вся гордость вашаев покоилась в этой благостной тени. Тут лежал, растянувшись во весь рост, большой черногривый кот, там стояла, подняв голову, и глядела на воду кошка, возможно, думая о том, чтобы призвать свой прайд на охоту. Другой молодой самец с растрепанной рыжеватой гривой крепко спал, свернувшись в тугой клубок. У его головы лежала гирлянда из пальмовых листьев и цветов, а земля вокруг казалась выжженной. Совсем недавно кто-то совершил здесь огненное подношение – человек, тоскующий по сердечному другу.

Хафса Азейна отвела взгляд от свидетельства чужой скорби.

– Как красиво, – прошептал Левиатус. – Никогда бы не подумал, что здесь так красиво.

Чем дальше по Материнской роще вела его Хафса, тем старше были каменные статуи, изъеденные ветром, временем и горем. Они изображали стареющих вашаев с пострадавшими в битвах клыками и выражением глубокой мудрости во взглядах. Подобно своим человеческим спутникам, великие кошки в давние времена жили намного дольше. Шеи многих древних статуй были украшены свежими венками, хотя любившие их люди также давно покоились в земле. Некоторые из вашаев по старому обычаю сидели или лежали, привалившись к кускам белого мрамора. Хафса Азейна и Левиатус прошли мимо кота в самом расцвете лет – его шкура была покрыта пятнами белого золота и бронзы, а черная гри

а и полосатые лапы сделаны столь искусно, что казалось, будто он вот-вот поднимет морду и зарычит.

Тут статуя действительно подняла морду и зарычала.

Левиатус вскрикнул и отпрянул, споткнувшись о каменный хвост и тяжело приземлившись на ворох цветов. Хафса Азейна уперла руки в бока, повернулась и уставилась на Курраана, который сидел теперь с широко открытой пастью, обнажив клыки в ликующей кошачьей усмешке.

– Неужели без этого нельзя было обойтись? – спросила она вслух, покосившись на Левиатуса.

Можно. Но так веселее.

Курраан мурлыкнул, удовлетворенный собственными действиями, и тряхнул гривой, прежде чем подойти и посмотреть, как поднимается на ноги Левиатус.

Чей это отпрыск? Пахнет, как твоя кошечка.

От того же самца, только самка другая, – подумала Хафса Азейна, а вслух произнесла:

– Курраан, кот Лит-Шахада, под этим солнцем ты лицезришь Левиатуса не Вивернуса, детеныша Ка Ату, драконьего короля Атуалона.

Левиатус низко поклонился самцу шахадрийского прайда.

– Моя добыча – твоя добыча, – произнес он, и Хафса Азейна почувствовала, как он пытается вытолкнуть наружу собственные мысли в неловкой попытке совершить шаайеру. Она бросила на него резкий взгляд, и парень растаял в ухмылке.

Значит, – подумала она, – юный котенок читал старые книги.

Это было любопытно.

Курраан не спеша потянулся, а затем подошел к Хафсе и уперся своей огромной головой ей в шею, тонко демонстрируя тот факт, что она принадлежит только ему. Этот котенок заносчив, – подумал он. – Хороший сильный детеныш для своего прайда. Одобряю.

Глаза Левиатуса сделались широкими и круглыми, как плоды манго. Когда кот приблизился, парень застыл как вкопанный.

– Он великолепен, – выдохнул Левиатус. А затем продекламировал: – О золотой король Зееры, как трепещу я пред твоею силой…

Курраан замурлыкал: Он мне нравится.

Хафса Азейна покачала головой.

– Значит, ты еще и сыплешь цитатами стихов? Эта строчка мне незнакома. Чьи это слова… Кибрана?

Левиатус покраснел от шеи до корней волос.

– Неужели твои? На твоем месте я не стала бы сообщать местным девушкам о том, что ты – поэт, эхуани. А не то тебе не выдержать здесь и трех дней.

– Что значит «эхуани»?

– «Красота в истине». Зееранимы не жалуют ложь. И лжецов.

– Буду иметь это в виду. – Левиатус никак не мог оторвать взгляд от вашая, который начал обнюхивать деревья и тереться об их кору. – Где ты его достала?

При этих словах Курраан перестал тереться о дерево и бросил на юношу презрительный взгляд.

– Мы нашли друг друга. – Хафса улыбнулась оскорбленному коту. – Он спас меня однажды в темный кровавый день.

Мы спасли друг друга. – Кошачий тон смягчился от горестных воспоминаний.

– Но, полагаю, эту историю стоит отложить для другого раза.

Они дошли до края рощи и теперь шагали через миниатюрный лес низеньких молодых деревьев, которые теснились у большого материнского растения. Ханней с усталым видом стояла на страже у ворот. Хафса Азейна знала, что это выражение на лице девушки было хитро разыгранной уловкой.

– Джа’акари! – крикнула она. – Хет хет!

Ханней превратилась в слух.

– Ахо!

– Сулейма итехуна?

– Ахо! – подтвердила Ханней.

– Маасхукри, йа Ханней. – Хафса повернулась к Левиатусу. – Она здесь. Не отходи от меня. Улицы Бейт Ускута неподходящее место для гуляющего в одиночестве мужчины, особенно в дни Айам Бината.

– Я бы с удовольствием присмотрела за его задницей, – промурлыкала Ханней.

Левиатус повернулся к ней, открыв рот. Девушка продолжала стоять на страже смирно, по всем правилам, как будто не произнесла ни слова, однако ее глаза светились, а в уголках рта затаилась усмешка.

Хафса Азейна хмыкнула.

– Как я и говорю… это небезопасно. Так что далеко не отходи.

Курраан зарычал, когда они проходили мимо стражи, и девушка кивнула ему:

– Кот.

Улицы Бейт Ускута были поистине коварны. Они сплетались в лабиринт, рассчитанный на то, чтобы завлекать в сердце квартала, к неминуемой гибели. Молодые женщины бродили, подобно юным вашаям, уверенные в себе и определенно готовые к охоте. Когда кто-то во второй раз положил руку на плечо Левиатусу, он повернулся к Хафсе Азейне с таким выражением испуганного удивления, что та зашлась от хохота.

– Разве я не предупреждала тебя об Айам Бинате? – хихикнула она. – Смотри в оба. Эти девчонки только что оставили отшельничество и вышли на охоту.

– Хотелось бы мне знать, за какой добычей они охотятся? – Левиатус встал поближе к Хафсе Азейне, и Курраан весело рыкнул.

Молодые женщины могут быть опасны во время течки, – охотно предложил он ответ. – Лучше просто поддаться их напору, прежде чем они покажут когти.

Невысокая грудастая воительница застыла как вкопанная и, с жадным видом теребя кружева на своей куртке, осмотрела парня с ног до головы. Он нервно прошагал мимо. Такой улыбкой, как у нее, могла бы гордиться любая самка вашаи.

Хафса Азейна поперхнулась смехом.

– Все, что я могу тебе посоветовать… если одна из этих девиц предложит тебе скр

стить мечи, лучше беги. Уноси ноги так быстро, как только сможешь.

Курраан обратил на нее взгляд своих глазах цвета багряного заката и наморщил лоб.

Если он побежит, они ринутся за ним вдогонку.

Знаю, – усмехнулась Хафса Азейна. – В следующем году в это же время Шахад будет пестреть от рыжеволосых детенышей.

Левиатус не мог услышать их разговор, но все же бросил на обоих долгий взгляд.

– А! Вот мы и на месте. – Хафса помедлила перед сводчатым входом. – Ты готов?

Левиатус набрал в легкие воздуха и кивнул.

Они прошли через широкую арку и оказались в открытом дворике. Левиатус зарделся при виде молодых женщин, принимавших ванну в пруду посреди двора.

Точно единый организм, они синхронно повернулись к пришельцам. Хафса представила, как толстый тарбок фланирует перед прайдом молоденьких самок, и улыбнулась.

У тарбока шансы выжить были бы повыше, – промурлыкал Курраан. – Этот-то, похоже, не верит, что за ним ведется охота.

Они прошли через дворик и поднялись по узкой лестнице на третий этаж, где находились самые тесные комнатенки. Дойдя до середины коридора, они остановились, и Хафса Азейна подняла руку, собираясь постучать.

Но тут раздался рык Курраана.

Он воспользовался своим домашним тембром, издав очень тихий рык, но даже этот звук оказался настолько громким, что Хафса прикрыла уши и с упреком посмотрела на кота. Левиатус сделал три непроизвольных шага назад, хватаясь руками за воздух, и чуть не врезался в противоположную стену, прежде чем смог закрыть уши ладонями. Его глаза стали круглыми как блюдца.

– Повтори еще раз! – прокричал он.

Хафса Азейна уставилась на вашая:

Неужели без этого нельзя было обойтись?

Курраан широко раскрыл пасть, и короткий кошачий смешок просочился сквозь его клыки.

Все двери по коридору с грохотом растворились, и молодые женщины разной степени одетости высыпали наружу. Примерно около трети из них прихватили с собой оружие, и все без исключения были опасными. Левиатус медленно опустил руки и начал осматриваться в поисках выхода, но такового не обнаружилось. В конце концов юноша решил оставаться на месте, смотреть строго перед собой и ни на кого не таращиться – особенно на стройную и донельзя обнаженную Лаванью, которая стояла так близко, что могла бы, протянув руку, коснуться его кончиком своего ножа.

Лаванья улыбнулась Левиатусу и уже открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут заметила стоявшую сбоку Хафсу Азейну.

– Повелительница снов. – Девушка низко поклонилась. Ее голос сочился покорностью. – Ина аасати, эхуани.

Продолжая кланяться, Лаванья вернулась в свою комнату и с легким щелчком затворила за собой дверь.

Последовал еще один щелчок, и еще один, и третий, легкий стук и последний щелчок, и вскоре коридор снова опустел.

Левиатус посмотрел на Хафсу и приподнял брови.

Да, – хотела она ему сказать, – они меня боятся. И тебе следует брать с них пример. Меня должны бояться все живые существа, кроме одного.

Курраан нервно дернул хвостом.

Приношу свои извинения, – поправила себя Хафса. – Кроме двух.

Дверь перед ней медленно оттворилась. Сулейма стояла в проеме, освещаемая солнцем, золотое свечение которого, однако, не могло сравниться с сиянием девушки.

Заплетенные в косу волосы горели, подобно пламени, глаза отсвечивали золотой патиной, тело было тонким, стройным и сильным. Сулейма была одета в просторные холщовые штаны, а голый тренированный пресс блестел от пота. При виде высокого юноши ее глаза вспыхнули и загорелись, но затем снова потухли – она приняла его за угрозу.

В одной руке девушка сжимала тяжелую дубинку, с обоих концов обитую ледяным железом и испещренную вмятинами от длительного использования.

Глаза, так похожие на глаза матери, не отражали никаких эмоций. Ни злости из-за того, что ее отвлекли, ни, уж конечно, радости. Сулейма перехватила дубинку и исполнила поклон, изящество которого граничило с оскорблением.

– Курраан, – произнесла она, а затем, немного помедлив, добавила: – Мать.

Когда стало понятно, что приглашения не последует, Хафса Азейна с трудом подавила раздражение.

– Сулейма Джа’Акари, можем ли мы войти?

Девушка пожала плечами, после чего развернулась и вошла обратно в комнату. Последовав за ней, Хафса Азейна заметила, что находившиеся в комнате немногочисленные предметы мебели были вплотную придвинуты к стене, а на полу красным мелом нарисован хоти. Девушка прошла в центр изображения, кивнула невидимому оппоненту и стала в стойку «Смотрящего на солнце журавля».

– Сулейма, мне нужно с тобой поговорить.

«Смотрящий на солнце журавль» сменился «Утром лотоса», а за ним последовала серия ударов ногой и коротких крученых замахов дубинкой, в результате которых Сулейма вплотную приблизилась к краю хоти. Она дерзко посмотрела матери в глаза и отвернулась:

– Вот как? Говори.

Хафса Азейна поджала губы. Глубоко вздохнув, она сделала шаг вперед и вытерла полосу мела шириной в ладонь. Затем вступила в круг и трижды ударила по полу посохом с кошачьей головой.

– Хет хет хет!

Сулейма была воительницей, а ни одна настоящая воительница не могла отказаться от поединка.

Поза «Кошки, следующей за луной» перешла в «Перерезанный надвое поток ветра». Косы Сулеймы хлестали по телу, пока она вертелась, выбрасывая руки вперед и режущими ударами, со свистом опуская дубинку. Но ее соперник не попадал под удар.

Хафса Азейна с такой легкостью делала захваты и между биениями сердца летала так непринужденно, как перо, скользящее между двумя порывами ветра. Выбрав подходящий момент, она вытянула посох и с легким пренебрежением ударила Сулейму по виску.

Наконец время отпустило Хафсу и она остановилась, небрежно опираясь о собственный посох и поглядывая на девушку. Сулейма растянулась на полу в противоположном углу комнаты. Она поднесла руку к виску и снова опустила ее, сначала посмотрев на следы крови, а затем с открытым ртом уставившись на собственную мать.

Сердце Хафсы Азейны сжалось от холода при виде того, как посмотрела на нее Сулейма и какой ужас читался в глазах Левиатуса. Девочка должна усвоить урок, иначе ей не выжить… Детские годы остались позади. Дракон просыпается.

– Ты забываешься, девочка, – произнесла Хафса. – Можешь сколько угодно презирать свою мать, но никогда не поворачивайся спиной к повелительнице снов.

Курраан одобрительно рыкнул и сел спиной к двери. Одного его взгляда через плечо оказалось достаточно, чтобы привлеченная стычкой публика мгновенно испарилась.

Хафса Азейна встала и опустила на пол конец своего посоха. Новые штаны Сулеймы были забрызганы кровью, но мать сдержалась и не бросилась ее утешать.

Жизнь – боль, – жестко повторила она себе. – И только смерть приходит без труда.

Девчонка выросла, и теперь детские истерики могли привести к гибельным последствиям.

Хафса Азейна заметила, как Сулейма поджала губы. Круглые глаза, столь необычные и столь похожие на ее собственные, горели гневом.

Я взяла это дитя с горящими глазами, – подумала Хафса Азейна, – и превратила его в оружие войны.

Но лучше уж быть оружием войны, чем трупом.

Сулейма села в позу лотоса, поджав ноги и мягко опустив руки на колени.

– Садитесь, – предложила она Левиатусу.

На мать она больше не обращала внимания, как не обращала внимания на кровь, капающую из неглубокой ранки у глаза.

– Хотите чаю?

Девушка постучала по ближайшей стенке. Тонкое дерево и холст не могли быть преградой для любопытных ушей.

– Чай… был бы весьма кстати. – Левиатус сел и скрестил ноги – несколько менее грациозно.

Он глядел на Сулейму, избегая при этом смотреть на ее грудь.

Хафса Азейна схватила валявшуюся на полу бледно-голубую тунику и бросила ее девушке. Сулейма вытерла лицо тканью и хотела уже отложить тунику, но под взглядом матери вынуждена была натянуть ее через голову. Девушка посмотрела на мятую ткань, которая теперь была замарана кровью, а затем перевела взгляд на мать, точно нанизывая очередную бусину на нитку обид. Курраан хмыкнул и отодвинулся от двери. В комнату, поклонившись, вошел маленький мальчик.

Сулейма улыбнулась ему, и ее лицо преобразилось. Теперь она до боли походила на отца. Хафса Азейна услышала резкий вздох Левиатуса.

– Чаю, Таллех. И кофе. Маашукри. О, и чего-нибудь перекусить. – Продолжая улыбаться, девушка повернулась к Левиатусу. – Сегодня утром у нас как раз закончился пост, и я голодна как волк. Йех Ату, простите, и куда девались мои манеры? Меня зовут Сулейма.

Хафса Азейна тоже опустилась на пол, и все трое образовывали теперь неровный треугольник. Курраан свернулся калачиком у Хафсы за спиной, и она, чувствуя благодарность за поддержку, оперлась на его теплую шкуру. Ей не стало легче оттого, что презрение дочери было заслуженным.

– Левиатус ап Вивернус Не Ату, – ответил юноша.

Теперь, когда Сулейма оделась, он старательно вглядывался в нее, пытаясь заметить искру узнавания. Когда же этого не последовало, он повернулся к Хафсе Азейне. Его взгляд выражал удивление и укор.

– Значит, вы приехали с делегацией чужеземцев? – поинтересовалась Сулейма.

– Я…

– Это сын старого друга, – оборвала его Хафса Азейна.

Сулейма переводила взгляд с Левиатуса на мать.

– Значит, сын старого друга…

Ее глаза вспыхнули. Однако законы гостеприимства были стары, как Зеера, а Сулейма была зееранимкой до мозга своих упрямых костей, не важно, родилась она здесь или нет. Она не станет лезть с вопросами до тех пор, пока не разделит с гостем хлеб и соль, мясо и мед.

Которые принесли очень быстро. Никто не оставался голодным в Молодежном квартале во время Айам Бината. Таллех вернулся с горсткой темных босоногих детей, большинство из которых Хафса Азейна не знала. Перед сидящими разложили простую еду: буханки тяжелого плоского хлеба, посыпанные драгоценной красной солью, козий сыр и финики, еще мясистые и сладкие с прошлого лета. И, конечно, чай. Увидев, какое выражение при этом застыло на лице Левиатуса, Сулейма прыснула от смеха.

– Может быть, мы, зееранимы, и варвары, – поддразнила она его, – но варвары довольн

сытые.

Хафса Азейна без большого энтузиазма ковырялась в еде. Ей не слишком-то хотелось произносить слова, которые не принесут ее дочери ничего, кроме боли.

Когда с едой было покончено, они стали не спеша пить чай. Сорт назывался «Риих Ату» – «Дыхание дракона» – и был выращен матерями на берегах Дибриса. Левиатус вдохнул ароматный пар, сделал небольшой глоток и удовлетворенно выдохнул.

– Чудесно, – произнес он.

После этого Сулейма задала вопрос, разрушивший хрупкое перемирие.

– Зачем вы сюда приехали? – поинтересовалась она. – Не думаю, что весь этот путь был проделан вами лишь для того, чтоб выпить чаю со старинной… подругой вашего отца.

Левиатус повертел в руках круглую чашку.

– Ну, Левиатус ап Вивернус, – мягко подтолкнула его Хафса Азейна, – сын Ка Ату, расскажи, зачем ты сюда пришел.

Сулейма поперхнулась.

– Ты – сын Ка Ату? Драконьего короля? Выходит, что ты – принц?

Левиатус бросил внимательный взгляд на девушку, а затем обернулся к Хафсе Азейне, и его брови изогнулись с таким взрывоопасным выражением, что он стал болезненно напоминать отца.

– Неужели ты ничего ей не говорила? Зейна, как ты могла ей не сказать?

– Сын Ка Ату? – повторила Сулейма и добавила: – О чем она должна была мне рассказать?

Левиатус скрестил руки на груди, и молодые люди уставились на Хафсу.

Хафса Азейна сложила ладони на коленях, сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

– Он – твой отец.

– Что это значит? – Сулейма уставилась на Левиатуса с удивлением, которое читалось легче, чем священные книги. – Мой… но как… он ведь так молод.

– Не я. – Левиатус наклонился к ней и заключил ее руку в свои ладони. Продолжавшая пребывать в недоумении девушка не сопротивлялась. – А мой отец. Вернее, наш общий отец. Я – твой брат, Сулейма. – Он рассмеялся, немного задержав дыхание в ожидании, что она скажет в ответ.

– Мой брат?…

Наконец девушка обернулась к Хафсе Азейне.

– Сводный, – пояснила та. – У вас общий отец.

– Ка Ату – мой отец, – повторила Сулейма. Казалось, следы прожитых лет исчезли с ее лица. Она снова стала маленькой девочкой с круглыми глазами и открытым от изумления ртом. – Мой отец.

Левиатус поднес обе ладони девушки к своим губам. И нежно в формальном приветствии поцеловал кончики ее пальцев, глядя ей прямо в глаза. Сулейма пришла в себя и убрала руки. Затем несмело провела по его лицу, по скулам и волосам, таким же огненным, как и у нее.

– У меня есть отец, – прошептала она и расплакалась.

Жизнь – боль. И только смерть приходит без труда.

5

Любовь – это мечта, за которую стоит бороться.

Измай появился на свет под красным небом двух лун раньше, чем полагалось, и в то же время на шесть лет позже, чем следовало бы. Как робкий младший сын в семействе властных дам он, казалось, становился центром внимания только в тех случаях, когда о него спотыкалась какая-нибудь родственница женского пола.

Правда, частенько искусство и одновременно проклятие быть невидимкой играло ему на руку. К примеру, когда кто-нибудь оставлял без присмотра поднос со сладостями или когда младшим давали тяжелую работу по дому. Проходя по невысокому арочному тоннелю, ведущему к балконам нижних этажей, выходивших на Мадраж, и таща при этом целую зажаренную рыбину, фаршированную рисом и завернутую в фиговые листья, Измай внезапно подумал, что сейчас ему как раз представится счастливый случай.

В воздухе стоял такой густой аромат вина и пива, различных видов мяса и рыбной похлебки, что мальчику показалось, будто он может открыть рот и попробовать все это на вкус. Матери и мастера готовились к нынешнему пиру так же тщательно, как джа’акари к битве.

Словно своей едой они могут вернуть нам дни былой славы, – подумал Измай. – Должно быть, они полагают, что, набив нам животы, опять наполнят Мадраж жизнью. Конечно, сам он был бы не прочь съесть положенную порцию, раз уж им от этого станет легче.

Несмотря на то что присутствующих можно было пересчитать по пальцам, количественную нехватку в полной мере восполняла пестрота. Скромный, оттенка синего неба туар джа’сайани оттенял яркие шелка матерей, а за всеми присутствовавшими наблюдали джа’акари, чьи гордые головные уборы рассказывали всему миру об их подвигах. Измай покачал головой, когда увидел, сколь непрактичны были одежды чужеземцев. Края их тяжелых многослойных кафтанов волочились по песку, и лица прибывших блестели от пота. Непрошеные гости сидели, сбившись в кучку в дальнем конце Мадража, гнушаясь не только обществом, но и яствами их народа.

Их грубость казалась беспредельной. Измай увидел, как один мужчина в полосатых одеждах уставился на проходящую воительницу и протянул к ней жадную руку. На его счастье, сопровождающий его человек в золотой маске успел перехватить эту руку, и девушка прошла, не заметив оскорбления. Очевидно, в их землях воительниц не было вовсе.

А может, этому мужчине просто не нужна рука.

Когда человек, сопровождающий чужеземца, повернулся к Измаю, его маска сверкнула, и мальчик, дрожа,

отступил глубже в тень. При виде людей, перевязанных с ног до головы полосками черной кожи и прятавших лица от солнца под масками из полированного золота, Измаю показалось, что по его коже начинают ползать пауки. Если этот человек и страдал от жары, то ничем этого не выказывал. Равно как и его спутник. Они стояли под солнцем, завернувшись в кроваво-красные плащи, и взирали на мир сквозь тяжелые маски – чужаки на чужой земле. Они ничего не говорили и, по доносившимся до Измая слухам, ничего не ели. И главное, ни на шаг не отходили от сына чужеземного короля.

Высокий рыжеволосый мужчина, при появлении которого всполошились все соседки Сулеймы, смеялся, когда она говорила, и беспрепятственно касался ее плеча. На поясе у него висел короткий, прямой, устрашающего вида меч, на шее красовался тяжелый позолоченный обруч, а над бровью – искусный золотой венец. При каждом вдохе рыжеволосый потягивался и самым отвратительным образом выставлял напоказ свои молодые мускулы, но Сулейма, казалось, ничего не имела против. Она касалась руки этого позолоченного незнакомца и смеялась так, как будто они знали друг друга всю жизнь.

Измай действительно знал Сулейму всю свою жизнь, но на него она так никогда не смотрела.

Порой быть невидимкой тоже несладко, особенно когда тебе в штаны насыплют пригоршню песка.

Измай вздохнул и, скрестив ноги, принялся уплетать украденную с пиршественного стола еду. Он был худосочнее тарбока, как непрестанно повторяла мать, и рыба должна была поспособствовать росту его мышц. Измай готов был съесть целого речного гада, если это поможет ему добиться благосклонности Сулеймы.

Шел второй день Хайра-Кхая, и самые юные из будущих джа’акари играли в опасно-хаотичную игру аклаши. Она как раз подходила к концу. Несколько всадниц выпало из седла, одна вопила от ярости во всю силу своих пятилетних легких, и голова овцы постепенно отделялась от тела. Лошади развлекались наравне со своими малолетними наездницами – хрипели, раздували ноздри и размахивали хвостами, точно горстка глупых первогодок.

Достаточно было Измаю слегка повернуть шею, и он увидел бы первого стражника, первую воительницу, многочисленных старейшин и мастериц с мастерами. Они в мрачном великолепии стояли под пологом праздничных шатров вместе с матерями. На теплом, не долетавшем до Измая ветру у них над головами плясали шелковые кисти – тысячи крошечных ручонок болельщиков радостно махали своим фаворитам.

Мать Измая Нурати находилась на возвышении, закутанная в разноцветные шелка, соответствовавшие ее статусу первой матери зееранимов. Блестящие черные кудри были собраны на макушке и заплетены в косы, перевитые лентами, и только несколько длинных локонов свободно вились вдоль тонкой шеи. Ее устрашающий смех, словно зов боевого рога, эхом отражался от стен. Измай улыбнулся, увидев, как она, подобно королеве, расслабленно лежит на низком диване в окружении маленьких девочек, которые наперебой пытались угостить ее фруктами, сладостями и подслащенной соком водой.

Умм Нурати была на сносях – она ожидала шестого ребенка. Принимая во внимание то, сколь немногим женщинам удавалось родить хотя бы одного малыша, она пользовалась у народа величайшим почетом. Умм Нурати казалась усталой и тощей, за исключением округлившегося живота. Параджа, стройная вашаи, называвшая Нурати своей китрен, во весь рост растянулась у дивана и устремляла свои желтые глаза на любого, кто осмеливался подойти слишком близко. Других вашаев на царственном возвышении не наблюдалось: Параджа была ревнивой самкой.

Среди тех, кто привлек внимание ее золотых очей, была и прибывшая из Атуалона девушка с кошачьими глазами. У нее была самая гладкая и самая темная кожа, которая когда-либо встречалась Измаю – совсем черная, как ночное небо. Девушка, как и Хафса Азейна, не закалывала волос, но если прорицательница взирала на мир из-под бело-золотой копны, то прямые блестящие волосы девушки были убраны с экзотичного лица и крепились сзади такими широкими золотыми обручами, что ими вполне можно было бы оплести руку Измая. Золото украшало также ее запястья и лодыжки, а соблазнительные изгибы тела были завернуты в нефритовые шелка такого же оттенка, как и ее странные и прекрасные глаза.

Эти кошачьи глазищи уже скользнули по нему, когда Измай стоял у палатки продавца манго и сок капал у него с подбородка. Он почувствовал себя точно шестилетнее дитя в присутствии истинной дейской принцессы. Измай решил, что ей не свойственна яркость Сулеймы и она не так красива, как его мать, но оторвать от нее взгляда все равно не мог. Он глядел на нее, не отрываясь, как и остальные – хоть все и старались делать это незаметно – даже Параджа, однако темнокожая девушка продолжала аккуратно есть финики из глиняной миски, ни на кого не обращая внимания.

Если девушка с нефритовыми глазами походила на лунную ночь, то сидевший рядом с ней мужчина был тьмой между звезд. Он возвышался, словно гора. Его блестящая лысая голова, украшенная драгоценными камнями, была словно вырезана из огромног

обсидиана. Его смазанную эфирными маслами кожу с макушки до пояса покрывали симметричные тонкие шрамы, как будто на этого мужчину некогда набросили большую паутину, обжегшую его кожу. Паутина эта была усеяна крошечными драгоценными камнями, и при каждом движении незнакомец переливался, как звездное небо. Его глаза напоминали бледное голубое утро. У них был такой же кошачий разрез, как и у девушки, и они превращались в полумесяцы, когда он скалил свои большие белоснежные зубы, глядя на игравших в аклаши детей. На мужчине было короткое одеяние ярко-красного цвета, широкие ступни оставались босыми. На шее и на запястьях он драгоценностей не носил, и, насколько мог судить Измай, оружия при нем также не было.

Несколькими ступеньками выше, неподалеку от Сулеймы сидел старший брат Измая Таммас. Его, как всегда, окружала пестрая стайка женщин и девочек. Именно Таммас унаследовал мощную отцовскую фигуру и лицо с ямочками. Но, что было еще хуже, сейчас он подбрасывал на руках младшую сестренку, четырехлетнюю Рудию. Все женщины вокруг представляли себе, как будут вплетать в его волосы свадебные бусины. Многие из них уже обращались к Нурати с просьбой позволить им выносить его первого ребенка, и никто даже не пытался этого скрыть. Измай глубоко вздохнул, задаваясь вопросом, хватит ли в реке рыбы, чтобы наполнить его хрупкую фигурку такими мышцами. Он унаследовал изящное сложение и нежные черты матери, которые смотрелись несуразно на фоне доставшихся от отца длинных рук и ног. Маленьким мальчиком Измай с удовольствием внимал умилительному кудахтанью матерей, которые дивились его густым ресницам и хорошенькому личику.

Но в пятнадцать лет такая похвала была невыносимой.

Его кузина Ханней, сестра по оружию Сулеймы, тоже оказалась в рядах поклонниц Таммаса. Ее бритая светлая макушка все еще выделялась на фоне лица и блестела от масла сисли. Ханней была одета в воинскую куртку, украшенную маленькими медными колокольчиками, и в подвернутые до колен штаны. Колокольчики сверкали у нее на запястьях и обнаженных щиколотках, а также на тонкой цепочке, которая соединяла кольцо на носу с кольцом в ухе, мягко поглаживая нежную кожу у нее на щеке. Ханней являла собой поэтическое воплощение сагаани, чистой пустынной красоты, вышедшей на охоту за первой любовью. Измаю казалось, что, хотя его брат и раздавал всем улыбки, как цветы, его глаза любовались ею больше, чем остальными. Все знали, что Таммас Джа’Сайани еще ни разу не удостоил своей благосклонностью ни одну девушку во время Айам Бината. Возможно, в этом году все изменится…

Измай снова вздохнул и проглотил еще одну горсть рыбьей мякоти. Шкура зажарилась до идеально хрустящей корочки, отдавала кислинкой и была в равной степени соленой и перченой. Он твердил себе, что не завидует брату, окруженному толпой воздыхательниц. Сказать по правде, Измаю хватило бы и одной.

Овечья голова раскололась надвое, и обе половины полетели на трибуны – к пущей радости всех, кого не забрызгало мозгами.

Первая воительница Сарета стояла на высоком помосте рядом с матерью Измая, улыбаясь так, словно они никогда не были соперницами. Возле нее были повелительница снов и истаза Ани, и вся троица наблюдала за игрой малышни. Главная воительница прайда на голову возвышалась над заклинательницей и обладала более гибкой фигурой, чем верховная наставница. Виски Сареты были гладкими, и сотня черных, длиной до колен, посеребренных сединой косичек сбегала от ее поражающего воображение головного убора с плюмажем из перьев львиной змеи. Главная воительница была одета в традиционные штаны и украшенную бусами и косточками куртку, а на боку у нее сверкал изящный золотой шамзи, знаменитый солнечный клинок пустыни.

Она была стара – старше самой истазы Ани, – и ее лицо избороздили время и солнце, острия клинков и ветер. Смеющиеся ястребиные глаза были прикованы к арене. Измай не сомневался, что эти глаза присматривались к грядущему, взвешивали сильные и слабые стороны будущих маленьких воинов.

Взгляни на меня, – призвал он изо всей силы. – Прими меня как достойного! Измай мечтал вовсе не о том, чтобы подсчитывать стада, проводить переписи и охранять границу; он мечтал скакать по золотым пескам на храброй военной кобыле, подставляя лицо сияющему величию Дракона Солнца Акари. В старинных сказаниях Ифталлан скакал бок о бок с Зула Дин и сам считался великим воином. Он не скрыл головы под синим туаром и не остался дома растить детей и смотреть за овцами.

Каждую весну девушки, которые готовились стать воительницами, бросали небольшие глиняные таблички, подписанные их именами, в глиняный горшок, стоявший перед шатром первой воительницы. В этом году там была и табличка с его именем. Глупая мечта. Но ведь сама Теотара говорила, что там, где есть жизнь, найдется место и для глупости. Его молодое и сильное сердце жаждало безрассудства.

Повелительница снов обернулась и посмотрела прямо Измаю в глаза сквозь копну своих непослушных белокурых волос. Она продолжала таращиться на него, и ее золотые очи даже с

такого расстояния обжигали ему лицо, приглядывались к нему, словно он был рыбой, которую она подумывала принести домой с базара.

Только что прожеванная еда застряла у мальчика в горле. Он сделал большой глоток пива, но захрипел и подавился.

Хафса Азейна едва заметно улыбнулась и повернулась к своему странному молодому подмастерью Дару, дергавшему ее за подол. Измай в отчаянии опустил взгляд на свою тунику, не в состоянии решить, что было большей глупостью – выплюнуть пиво на глазах у прорицательницы или влюбиться в ее дочь.

Сулейма смеялась. Измай поднял взгляд в тот самый момент, когда она поцеловала в щеку незнакомца с огненными волосами. Они держались за руки. Выходит, она нашла своего гайатани. Выбрала мужчину, который станет ее первым любовником. Измай поднялся, чтобы уйти, проглотил остатки горького пива, оторвал край своей лучшей туники – и без того уже испорченной – и бросил его на землю возле остатков обеда.

На арену вышли четверо джа’сайани, поднесли к губам шофароты и затрубили, давая знать, что игра окончена.

Ветер наотмашь ударил Измая по лицу, наполняя его глаза песчинками, смешанными со слезами. Мальчик повернулся и побежал прочь от арены, от рыбы, шума и ярких огней, которыми он не мог наслаждаться в свое удовольствие. Он оцарапал плечо о камень, а затем, споткнувшись в новеньких неразношеных сандалиях, упал лицом в утрамбованный песок. Измай проехал по песку, оставляя за собой след, а когда наконец остановился, продолжал лежать. Детские слезы катились по его исцарапанному носу, превращая пыльный грунт в красноватую грязь. Колени болели, ладони жгло из-за ссадин, а лицо пылало, но ничто из вышеперечисленного и близко нельзя было сравнить с агонией в его сердце.

И тут в тоннеле загремел низкий напевный рык, превративший внутренности Измая в поток и отогнавший всю боль разом. Цокот когтей по каменному полу, дуновение горячего ветра, сопровождавшее появление хищника. Мальчик затаил дыхание, пытаясь что-нибудь услышать сквозь шум крови в ушах. Каждая мышца его тела напряглась в попытке слиться с землей. Старые тоннели были известным прибежищем для всевозможных кифоф и кинов, и, несмотря на то, что джа’сайани, как могли, очистили к Хайра-Кхаю помещения от всех этих существ, одного или двух они, как правило, упускали из виду.

Все повторилось по кругу – низкий рык, тяжелое дыхание, давящий на сознание мальчика разум, голодный и острый, и могучий, как только что изготовленный солнечный меч. Судя по всему, это был один из крупных хищников, и мальчишка вроде Измая станет для него всего лишь легким перекусом перед серьезным обедом. Измай подумал, что его мясо будет отдавать рыбой и пивом.

Ему стало интересно, заметит ли его отсутствие Сулейма.

Здравствуй.

Мальчик замер. Звуки и запахи Хайра-Кхая медленно таяли, до тех пор пока не осталось ничего, кроме него самого, вязкой грязи тоннельного пола и присутствия какой-то насмешливой сущности у него в сознании. Измай медленно поднял голову и, открыв рот, начал оглядываться вокруг, пока тени не сплелись в узнаваемый силуэт. Она была соткана из дыма и бронзовых зеркал, полночных лун и золотых самородков. Ее глаза походили на яркие сине-зеленые самоцветы, плывущие по реке, а короткие клыки в усмехающейся пасти отсвечивали цветом слоновой кости.

По-моему, я тебя поприветствовала. Измай не смел об этом даже помыслить. Да она над ним просто потешалась. Мальчик с усилием поднялся на четвереньки, а затем тяжело сел на корточки. Его разум хватался за ее сознание, и процесс этот был таким же неловким, как первый поцелуй, который он разделил с Калани в прошлом месяце, когда они напились джинберрийского вина.

Совсем как Калани, она потянулась к нему своим сознанием, показывая, что следует делать.

Вот так.

Ощущение было прекрасным. Она была прекрасна. Она…

Рухайя.

Имя само пришло к нему, хотя это было скорее и не имя вовсе, а тень мысли в конце запева перед полуночью, когда одна луна висит в небе золотым диском, а другая прячется во тьме.

Меня зовут Рухайя. Ты – мой. Она сидела, наполовину прячась в тени, и теперь Измай мог отчетливо видеть ее. Почти черная, очень молодая и, судя по всему, чрезвычайно довольная собой.

– Мы… еще слишком маленькие, чтобы быть связанными, – запротестовал он и подумал: Ты прекрасна, а меня зовут Измай, – но его имя прозвучало скорее как смех на утреннем солнце накануне весеннего дождя.

– Я люблю тебя.

– Ррррррр, – прорычала она в знак протеста, подражая его голосу.

Она полностью вышла из тени, и теперь он ясно видел, насколько юной и худой она была. Зима выдалась тяжелой, из еды в округе не было ничего крупнее тарбока, да однажды на пляж вынесло тушу гривастой змеи, так что теперь она быстро учуяла рыбу, которую съел Измай, и захотела получить свою долю, но решила, что лучше возьмет его, правда, не для того чтобы насытиться. Этот мальчик был еще более худым, чем тарбок, но теперь они будут расти вдвоем, и прайду придется с этим смириться. К тому же Курраан был ее котом, и она ег

любила.

Я влюблен, – сказал Измай.

Глупый котенок. Любовь – это просто мечта, – поддразнила его Рухайя.

Верно. Но за эту мечту стоит бороться.

Она зарычала, мурлыкнула, завыла и свалила его с ног своей огромной головой, пытаясь шершавым языком вылизать остатки еды у него на лице. Измай рассмеялся, запустил пальцы в тощую гриву своей Рухайи и отпустил все то, чем был раньше.

6

Юный подмастерье Хафсы Азейны Дару поспешил присоединиться к повелительнице снов, которая стояла рядом с первой воительницей и истазой Ани, наслаждаясь живописно-безумной игрой в аклаши. Какое-то время он пытался отдышаться – рожденный недоношенным, мальчик был очень слаб и постоянно страдал одышкой, словно пробежал много миль под палящим солнцем, – а успокоившись, отвесил столь низкий поклон, что, казалось, вот-вот сложится пополам.

– Повелительница снов… верховная наставница. – Он продолжал хватать воздух ртом. – Меня послали сообщить вам, что Измай…

Ани надеялась, что этот мальчик не испустит дух прямо в их присутствии.

– Измай? Кажется, это один из младших отпрысков Нурати, не так ли?

– Третий с конца, полагаю, – вставила Сарета. – Или, может быть, четвертый. Что скажешь, повелительница снов?

– Третий, но скоро станет четвертым.

Хафса Азейна подняла брови и уставилась на Дару.

– Что-нибудь случилось? – хмыкнула Сарета. – С Измаем вечно что-нибудь случается. И луны не прошло с тех пор, как я застала его вместе с Калани. Они целовались за пастбищем для жеребцов. Хотя не сомневаюсь, что сам-то он хотел бы целовать… – Она глянула на Хафсу Азейну: – Одну девицу. Знаешь ли ты, что Измай хотел выучиться и стать воином?

Ани моргнула.

– Это… другое. Возможно, он хотел бы стать стражником, как его брат?

– О нет. Он спорил – спорил по-настоящему, имейте в виду, – что мальчик должен иметь возможность странствовать по миру, если ему так хочется. Очень нам нужно, чтобы наши мужчины носились по пескам, проводя много дней в седле! От этого их семя неминуемо испортится.

Ани усмехнулась.

– Могу представить, почему молодого человека увлекла подобная идея. Проводить время в окружении воинов, не покрывая головы и не тяготясь никакими обязанностями… Пойду проверю, что там стряслось.

– Ох, я и сама схожу, – смеясь, произнесла Сарета. – Мне в любом случае хотелось побеседовать с несколькими новичками из джа’акари до начала танцев. – Она кивнула Хафсе Азейне, но та, казалось, этого не заметила. – Повелительница снов, могу ли я позаимствовать твоего ученика?

Погруженная в собственные мысли Хафса Азейна рассеянно махнула рукой.

Дару же весь превратился в слух, и его лицо засияло от счастья при мысли о предложенной чести.

Какой красивый ребенок, – подумала Ани. – Жаль только, что он так слаб.

Когда они удалились, верховная воительница снова переключила внимание на праздничный день, игру и сладостное предвкушение ночных развлечений.

Ани любила Хайра-Кхай больше остальных праздников. В это время люди показывали себя во всей красе. Племена собирались вместе, чтобы играть, охотиться и соревноваться, и, разумеется, пировать. Они устраивали скачки или хвастались новыми младенцами и, само собой разумеется, способствовали рождению еще большего количества как лошадей, так и детей. Все это были мелочи, самые простые вещи, но этих тонких побегов хватало для того, чтобы связать достаточно сильный пучок и обеспечить их будущее.

Сегодня Ани будет петь. Она всегда пела на Хайра-Кхай, вплетая свой хрипловатый голос и музыку в праздничный шум и кутерьму. Так билось сердце племени. В барабанах, переливах струн, топоте танцующих под музыку ног бурлила та же кровь, что питала ее сны. Дым, пот и животный запах огромного количества собравшихся вместе людей поднимался в небо, словно молитва, желание, чтобы жизнь и дальше текла своим чередом – в рождениях и любви, ссорах и кровопускании, – все были точно сшиты вместе поющей пустыней и великим глубоким сном реки Дибрис.

В этом вопросе, как, впрочем, и во многих других, они с Хафсой Азейной находились по разные стороны меча. Если Ани наслаждалась игрой и шумом, запахами и звуками могучей толпы людей, сошедшихся под солнцем, то ее старинная подруга с трудом терпела весь этот хаос. Та самая женщина, которая могла с непокрытой головой забраться в кипящее чрево распотрошенной львиной змеи, едва выносила вид десятка людей за обеденным столом. Достаточно было к весеннему празднику собрать вместе тысячу человек да прибавить к ним кучку чужестранцев, и Хафсу Азейну начинала охватывать тревога.

Ани пришла на Хайра-Кхай в надежде охмелеть, посмотреть на игры и посоревноваться со старой подругой. И последнее, чего ей хотелось, – это понаблюдать за тем, как раздраженная повелительница снов портит ей праздник неразберихой и кровавыми стычками.

Когда они стояли рядом на высоком помосте, Ани взяла с подноса, протянутого ей улыбающимся мальчиком, пригоршню засушенных фиников с медом и орехами, в то время как Хафса Азейна лишь скорчила гримасу и махнула слуге

укой, чтобы он шел прочь. Повелительница снов уже успела пообедать полосками вяленого мяса необычного темного цвета, с прожилками желтоватого жира, – но Ани считала, что существует разница между банальным поддержанием жизни в организме и духовной пищей. Ей все-таки хотелось заставить подругу отведать сладостей, обратить ее внимание на чарующую тоску бардовской песни и прекрасно очерченные ягодицы своего старого друга Аскандера. И пусть он был первым стражником, пусть его волосы тронула седина, этот мужчина ничем не уступал прочим заманчивым блюдам Хайра-Кхая.

Однако повелительница снов упорно продолжала пить из колодца с горькой водой, проходя мимо сладкой. Подобное ее не интересовало. Ани поймала смелый взгляд Аскандера, и они обменялись улыбками, прежде чем страж отвернулся. Позже, если ему улыбнется удача, они обменяются и кое-чем другим.

– Я не отпущу ее.

Ани проследила за взглядом подруги и увидела, как молодые джа’акари высыпали на красный песок арены. Сулейма сияла на фоне других девушек, словно янтарь в куче углей: с обритой макушкой, покрытая эфирными маслами, сверкающая завитыми косичками, она как будто и вправду была рождена под солнцем. Поднеся пальцы ко рту, она свистнула, и сидевший на трибуне рыжеволосый юноша поднялся и помахал ей в ответ. Столько лет считавшая себя брошенной и нежеланной, девушка наконец обрела семью: любящего брата и могущественного отца. А что касается матери…

– Не отпустишь? – Ани проглотила пригоршню рвавшихся наружу резкостей.

Никогда не стоит злить женщину, поедающую сердца своих врагов, даже если ты ее старинная подруга.

– Солнце садится над ее детством, Зейна, но вскоре оно поднимется, чтобы осветить ее взрослую жизнь. И я не знаю, что теперь ты можешь предпринять по этому поводу.

Хафса Азейна подняла брови.

– Зейна? Ты не звала меня так уже много лет. Не пытайся смягчить мое сердце нежными словами, верховная наставница. Говори, что хочешь, но я-то знаю… что ты мной недовольна.

– Сулейма полагала, что ее вообще никто не любит. Но теперь она вновь обрела брата. И отца. Каким образом ты собираешься помешать ей отправиться к нему на встречу?

– Прошлое не зря находится у нас за спиной. Взламывание старых, давно и плотно запечатанных гробниц никогда не приводило ни к чему хорошему.

– Ка Ату остался в прошлом только для тебя, подруга. Но не для Сулеймы. Каким образом ты собираешься помешать ей идти собственным путем теперь, после того как ей открылась правда? И если все же помешаешь, что будет с нами? Зееранимы не устоят перед гневом Ка Ату.

– Думаешь, мне следует принять предложенное им помилование?

– Именно так я и думаю. Много лет назад я смирилась с твоим отказом воспитывать собственного ребенка. Я так и не поняла этого до конца, но все равно смирилась. Однако такого не могу ни понять, ни принять. Мой собственный отец продал меня, словно козу. Ее же отец разорвал мир на части в поисках своего ребенка. Неужели ты и правда считаешь, что можешь лишить ее этого? Это право было дано ей при рождении.

Голос Ани чуть не сорвался на крик. Несколько человек из приближенных Нурати посмотрели в их сторону и поспешили переключить внимание на другие предметы. Барабаны застучали быстрее – ра-дам-ра-ра-дам, – пока наконец не достигли такого же темпа, в котором билось ее неспокойное сердце.

Внизу на арене пустилась в пляс первая группа молодых воительниц.

Хафса Азейна не шелохнулась, но ее глаза, точно небо перед бурей, заволокло пеленой.

– Ты говоришь о праве, полученном Сулеймой при рождении. Ты ничего не знаешь. Ничего в этом не смыслишь. Думаешь, что отец подхватит ее на руки, словно потерянного ребенка, а потом осыплет богатством и любовью, и каждая причиненная мной обида сотрется под золотым сиянием его заботливого взгляда? Ничего-то ты не знаешь!

– Думаешь, я не люблю Сулейму? – продолжала повелительница снов. – Я умерла за нее, Ани, отдала жизнь за свою малышку, а потом ради нее же восстала из мертвых. Думаешь, только ты пролила за нее кровь? Ради своей дочери я прикончила сотню мужчин, расправилась с ними и съела их трепещущие сердца, и все для того, чтобы защитить ее от прошлого. А ты бы пошла на такое? И все лишь затем, чтобы теперь посадить ее в лодку. Погладить по головке, поцеловать в щеку и скормить дракону этими самыми руками. Повтори-ка мне еще раз, что я не люблю свою дочь… старая подруга.

Ани попыталась утихомирить бушующий в ее груди гнев, но сдержанность не была ее сильной стороной.

– Это я-то ничего не знаю? Ну, хорошо. Тогда объясни мне, что к чему. И говори попроще… ведь я всего лишь женщина, которая вырастила твою дочь. Хоть за это ты у меня в долгу.

Повелительница снов сверкнула глазами.

– Я? У тебя в долгу? Да ты даже представить не можешь, что я сделала ради тебя. Ради народа. И как я каждый час своей жизни… Нет. – Хафса Азейна оборвала себя – так же резко, как откусывала конец кишки. – Кхутлани, Ани, ты еще не доросла, чтобы говорить о подобных вещах.

Верховная воительница сделала шаг наз

д, уперев в бока кулаки. Она не узнавала этой женщины, этой заклинательницы со зловещими глазами и кровью недругов на губах.

– Значит, я не доросла, чтобы говорить о таких вещах? Я? Что ж, я-то прекрасно помню тот день, Хафса Азейна. Я помню, как Теотара Джа’Акари притащила в лагерь твой тощий зад. Ты хоть представляешь, кем она была для меня, на какие жертвы пошла, чтобы спасти тебя и твоего ребенка? У нее… она была… – Ани поперхнулась от нехватки слов. – Она отдала тебе собственную смерть, Зейна, смерть. И не говори мне, что наши люди не заслужили твоей защиты в тысячекратном размере. Чья кровь призвала тебя обратно из Долины Смерти там, у Костей Эта? Чья плоть поддерживала тебя? Чье дитя танцует в этот самый момент, живое и здоровое, на песках Мадража? Ответь мне, повелительница снов, ответь, кто кому должен!

Ани почувствовала, как под взглядом Хафсы Азейны у нее на затылке поднимаются волоски. Эти глаза пронизывали насквозь. Без сомнения, они снова видели желтые пески и Кости Эта, и тот самый день, когда хорошая женщина пожертвовала собственной смертью, чтобы спасти две жизни.

Ну что ж, этот день был не так плох, чтобы умереть, но для жизни он подходил еще лучше. Поскольку Ани не любила подначивать друзей, ее голос смягчился.

– Оставим прошлое в прошлом, Зейна, тот одинокий ветер давно поглотила пыль. Но, уж конечно, желание девочки встретиться с отцом не может быть настолько опасным. Ка Ату, возможно, и могущественный человек, но он всего лишь человек, и притом ее отец.

– Ты воистину ничего не знаешь, – голос Хафсы Азейны снизился до шепота.

– Я не знаю многих вещей. Но если ты мне расскажешь, их станет на одну меньше.

Барабаны смолкли, и песню подхватила флейта – как бриз, как крик одинокой души, как голос заблудившейся среди холмов девочки-пастушки. Юная Ханней закружилась в вихре, размахивая руками и ногами, и выполнила крученый удар ногой, настолько совершенный, что толпа ахнула от восхищения.

– Я могу делать разные трюки… – На лице повелительницы снов заиграла странная улыбка. Странная и грустная. – Чудовищные трюки. Могу рассекать миры, Ани, проходить сквозь завесы, которые нас разделяют. Достаточно мне протянуть руку, и я могу достать сердце из груди спящего человека. Я умею питаться снами, Ани, мужчины, женщины, зверя, ребенка. Никто не может от меня уберечься.

– Зейна…

– Я могущественна, Ани, я намного сильнее, чем тебе кажется. Никому не следует обладать подобной силой – уметь пробираться в душу человека, пока он видит сны, и менять их местами. Душить их на корню. Это так же просто, как зажигать свечи… Это неправильно. Все это разъедает тебя изнутри. Если бы не Курраан… – Ее голос затих.

– Ты могла бы остановиться.

– Ты совсем меня не слушаешь. Только послушай! Я умею делать все это, но если я – всего лишь младенец, поджигающий свечи… то он – пламя, Ани, великое бушующее пламя, и я – единственное, что стоит между этим пламенем и моей дочерью. Он ее не получит. Пусть мне снова придется умереть, но он ее не получит.

– Но зачем отцу Сулеймы желать ей зла? Разве он ею не дорожит?

– Конечно, он ею дорожит, и не только потому, что она – его дочь. Сулейма – эховитка. Вскоре она сможет услышать атулфах, магию Атуалона. Она сможет управлять браздами са и ка и определять будущее мира.

– Будущее мира? – Ани прыснула от смеха, и ее недавний гнев растаял. – Уж чего-чего, а этого я себе представить не могу. Сулейма едва научилась марать перья из чурры, не попадая при этом в неприятности. Откуда в тебе такая уверенность, что она может быть одной из этих… эховитов?

Взгляд повелительницы снов устремился вдаль.

– Это можно услышать, если знать, к чему прислушиваться. Атулфах – это песнь, Ани, песнь драконов. Она выходит за пределы всего, что может уместиться в наших крошечных умишках, она сильнее всего, что могут спеть наши ничтожные рты. Это – песнь бытия. До нее на свете ничего не существовало. Ничего.

Она широко раскинула руки, и на ее лице появилась такая улыбка, какой Ани никогда еще не видела.

– А потом запели драконы и появилось сущее.

– И ты можешь изменить эту песнь своей музыкой?

– Кхутлани. – Обычно грубый голос Хафсы сделался очень мягким. – Может ли повелительница снов изменить песнь?… Нет. Если атулфах – это океан, то я – всего лишь резвящееся на пляже дитя, собирающее сломанные морские раковины для ожерелья. Но Ка Ату странствовал к глубинам моря. Он пребывает в песне, он сам – ее часть, и песнь прислушивается к нему.

– Ты сказала, что Сулейма тоже может это делать?

– О да. Она сильна. Сильнее своего отца. Стоит ей отправиться в Атуалон…

– Я все видела, – продолжила Хафса. – Если Сулейма уедет в Атуалон, Вивернус сделает ее своей наследницей. Он наполнит ее взор чудесами, а сердце – музыкой, и она засияет так ярко, что сам Дракон Солнца Акари падет под ее заклятием. Она станет Са Ату, Сердцем Дракона. Горы будут склоняться, чтобы поцеловать ей ноги. Император погибнет от любви к ней. Ее песнь будет самым прекрасным из всего,

что только знал этот мир… а потом песнь убьет ее так же, как сейчас убивает ее отца.

Прежде чем Ани успела открыть рот, их разговор был прерван появлением ее давнего друга, а временами и любовника, Аскандера. Один из самых хладнокровных мужчин, которого она знала, едва не бежал, и его глаза сверкали, как у испуганного жеребца.

– Повелительница снов, – едва отдышавшись, выпалил он. – Верховная наставница… У нас кое-что случилось…

Ани рассмеялась.

– Год только начался, и кровь бурлит, первый стражник. Да и когда на Хайра-Кхай ничего не случалось? За это я его и люблю…

Из шатров, от которых примчался Аскандер, раздались крики, и кто-то неистово заверещал. За этим последовал еще один звук – оглушающий грохот, похожий на раскат грома, заставляющий зажать уши руками. Это был рев вашая.

Аскандер развернулся и, словно ужаленная лошадь, побежал к шатрам.

– Байидун дайелы! – крикнула Хафса Азейна, обернувшись через плечо.

Она побежала следом за Аскандером.

Много позже Ани подумала: Если ты видишь, что повелительница снов куда-то бежит, лучше всего помчаться в другую сторону.

7

Праздные гуляки разбегались от повелительницы снов, как тарбоки от дикой кошки, и поступали очень мудро. Отзвук ее тревоги прокатился по обоим мирам и сделался лишь сильнее, когда толпа расступилась и Хафса Азейна увидела, что произошло.

Два охранника с каменными лицами заслоняли от атуалонца в зеленом платье молодую джа’акари, куртка которой была порвана, а на открытой коже горели красные отметины. Девушка просто сочилась гневом. Ее молодой вашай, самец угольно-золотого окраса, наотмашь бил хвостом и рычал, пытаясь пробраться мимо зеленоглазой Параджи.

По всему было видно, что эта стычка закончилась для атуалонца плачевно. Он лежал лицом в песок. Две воительницы сидели у него на спине, а еще одна стягивала жгут на обрубке, который прежде был его правой рукой.

Хафса обратилась к Курраану: Китрен, забери отсюда этого котенка, пока все не стало еще хуже.

Курраан прижал уши к голове.

Прошу тебя!

На его девчонку напали. Эта смерть принадлежит ему по праву.

Прошу тебя! – повторила Хафса.

Сейчас кровопролитная битва между вашаями и чужеземцами походила бы на прогулку по пещере масляной змеи с зажженным факелом.

Кот лишь слабо дернул кончиком хвоста, и его голос зазвучал очень мягко:

Из-за тебя я потеряю лицо. В который раз. Если я на это пойду, между нами появится кровный долг.

Договорились.

Курраан зарычал. Юный кот ответил ему воем. Гнев рвался из каждой шерстинки на его стройном теле. Старший кот раскрыл пасть, с откровенной угрозой демонстрируя огромные, украшенные золотом клыки, и младший самец отступил, поджав хвост, рыча и оглядываясь через плечо.

Барех говорит, что перед ним у тебя тоже будет кровный долг, – сказал Курраан Хафсе.

Будете драться за мой иссохший скелет потом, – бросила она. – А теперь давай-ка разберемся с этой…

Козлиной свадьбой?

Женщина фыркнула: Лучше разобраться с этим прежде, чем сюда заявится Нурати…

Толпа снова расступилась. На этот раз это было сделано не столько от страха, сколько в знак почтения к первой матери, которая грациозно проплыла вперед. Ее ноги были обнажены. Колокольчики висели на ее запястьях и лодыжках, а также были вплетены в волосы. Полупрозрачное льняное платье распахивалось при ходьбе, во всей красе демонстрируя ее круглый, как луна, живот и налитые груди. Умм Нурати, самая плодовитая первая мать в новейшей истории, являла собой живое воплощение реки Дибрис – красота и плодородие посреди грубого пустынного мира.

– Даже ноги не волочит, – прошептала Ани на ухо Хафсе. – Вот уж действительно несправедливо…

Хафса Азейна ничего не ответила. Она давно усвоила урок: «несправедливость» – это пустое, не содержащее и тени правды слово, неприменимое к существам, подобным Нурати или Ка Ату.

Или к повелительнице снов, если уж на то пошло.

Первую мать обступили несколько старших джа’акари, чьи лица оставались застывшими, словно камень. Кожа каждой из этих женщин была исполосована узорами, а в грозных взглядах светился многолетний опыт. Когда вашаи вышли вперед, присоединяясь к Парадже, один из крупных самцов, старый, покрытый шрамами боец, нежно уткнулся носом в шею своей королевы и походя бросил дерзкий взгляд на Курраана.

Это еще что такое? – спросила Хафса Азейна.

Человеку об этом знать не обязательно, – отрезал кот и замолчал.

Любопытно, – подумала Хафса, но очень тихо.

Умм Нурати остановилась, и воины замерли вместе с ней. Когда она подняла руку, толпа замолчала, если не считать плачущего младенца и однорукого мужчины, хрипло вскрикивающего от боли.

– Расскажи нам, Гителла, – обратилась она к джа’акари в порванной куртке, – что здесь стряслось?

– Эта чертова шлюха отрезала мне руку! – завопил чужеземец.

Нурати не потрудилась даже глянуть в его сторону. Ее глаза были устремлены на первую воительницу, стоявшую возле своей подопечной. Ее лицо выражало гнев.

– Сарета?

Сарета кивнула од

ой из воительниц, сидевших на спине у мужчины. Девушка с широкой ухмылкой стащила с себя тунику и заткнула ему рот, заглушая вопли.

– Давайте сначала.

Первая мать протянула Гителле руку и поощрительно улыбнулась.

– Что стряслось?

– Этот… этот чужак, пусть сгрызут его промежность черви, набросился на меня со своим грязным ртом и грязными глазами и схватил за грудь. Сильно, – добавила воительница.

Ее руки тряслись, когда она отвела назад порванные полы своей куртки и обнажила ряд уродливых красных борозд, похожих на следы от граблей. – Поэтому я и отрезала ему руку. Мой Барех прикончил бы его, но Параджа не позволила этого.

– Параджа поступила правильно, – произнесла Нурати. – Прежде чем раздавать смертные приговоры, нужно выслушать обе стороны. Я хочу послушать, что скажет чужестранец. О, и если первый стражник принесет мне… Да, благодарю.

Аскандер выскользнул из толпы и вернулся с тяжелой, сплетеной из речной травы корзиной. К ней были привязаны цепь и ошейник. Когда атуалонец все это увидел, его глаза стали еще шире и он возобновил попытки вырваться.

Лучше прибереги силы, – подумала Хафса Азейна. – Они тебе еще пригодятся, когда начнется погоня.

Разумеется, это мало чем ему поможет. – Курраан подавил ленивый смешок.

Эхуани.

Встав, воительницы подняли на ноги окровавленного мужчину, и теперь он болтался между ними. Его глаза, отчаянные и дикие, обегали собравшихся. Взгляд чужеземца загорелся надеждой, лишь когда в толпу разъяренного племени вошел Левиатус.

– Что это еще такое? – Левиатус нахмурился.

– Твой человек обвиняется в нападении на одну из наших воительниц, Не Ату, – пояснила Нурати. Ее обычно резкий голос смягчился до медового контральто. – Мы как раз собирались поинтересоваться его версией событий.

– Как раз собирались… но его уже лишили руки!

– Он схватил меня! – крикнула Гителла и сплюнула на песок. – Этому чужеземцу еще повезло, что я отрезала ему только руку.

Ее, судя по всему, уже успокоившийся вашай вышел вперед в сопровождении Курраана и занял место рядом с девушкой.

Левиатус посмотрел на воительницу, отметив про себя ее порванную куртку и выражение лица, а затем перевел взгляд на своего безрукого соотечественника, который с побелевшим лицом висел между двумя разгневанными воительницами. После этого Левиатус взглянул на умм Нурати и низко поклонился.

– Меиссати, – произнес он, – если вы позволите…

Она кивнула в знак согласия.

Левиатус преодолел расстояние, отделявшее его от обвиняемого, и потянулся было к матерчатому кляпу, но единый вздох окружающих заставил его остановиться.

Из толпы, точно поднявшиеся из песка мрачные призраки, выступили несколько байидун дайелов – дюжина, а то и больше. Один из них, с виду тощий и слабый, без промедления подошел к Левитатусу и встал рядом с ним. Байидун дайел изящно махнул приговоренному мужчине рукой, склонив золотую маску в немом вопросе.

– Ну что ж, – сказал Левиатус, отходя в сторону. – Если такова воля моего отца…

– Что это такое? – потребовала объяснений умм Нурати.

Она попыталась сделать шаг вперед, но ей помешали темные воины, которые обступили ее, точно пальцы одной руки, сжимающиеся в кулак. Обнаженные лезвия их мечей горели в полуденном сиянии.

Хафса Азейна выступила вперед, с недовольным вздохом присоединяясь к игре.

– Байидун дайелы… поддерживают связь с драконьим королем. Он может видеть их глазами…

– И говорить через них.

При первом же звуке этого нового голоса смолкла и толпа, и поющие дюны, и весь мир. Это был голос молодой женщины, легкий и сладкий, – но также и голос мужчины, темный, густой и опасный, как мед терновника. Второй, более могучий голос оседлал первый так же, как человек седлает коня, и донесся через мага в кровавых одеждах. Когда это случилось, гладкая и безликая маска ожила, будто изнутри к ней прижималось, скрываемое под золотым занавесом, мужское лицо. Золотые глаза устремились на Хафсу, а золотые губы искривились в подобии улыбки.

– Так вот ты где, моя маленькая, – прохрипел голос. – Неужели ты думала, что сможешь вечно от меня скрываться?

Хафса Азейна ничего не ответила. Дрожь охватила все ее тело с головы до кончиков пальцев ног, и слова застряли в горле, словно кусок вороньего мяса.

– Отец, – пробормотал Левиатус и упал на колени.

Остальные атуалонцы, все как один, тоже опустились на землю, словно колосья пшеницы под лезвием серпа.

– Что здесь случилось? – Лицо драконьего короля стало отчетливее под маской, и в то же время голос женщины полностью исчез. – Зачем вы меня призвали? Я был занят песней.

Он задавал вопрос Левиатусу, однако его горящие глаза ни на миг не отрывались от Хафсы Азейны.

– Произошло небольшое… недоразумение. Один из наших людей, вероятно, напал на молодую женщину зееранимов…

– Вероятно?

– Ваше высокомерие, – вмешалась Нурати, делая шаг вперед, – мы выслушали слова девушки, но еще не успели допросить мужчину.

Джа’акари при этом сердито зашептались, а девушка в порванной куртке покрас

ела от гнева.

– Ах, так значит вам нужна правда? – Золотые губы растянулись в сардонической усмешке. – Я слышал, что ваш народ ценит правду больше жизни.

– Эхуани, – пробормотали воительницы.

– Вот уж действительно, эхуани. Ну, если уж вы так хотите знать правду… – Байидун дайел резко повернулся к обвиняемому и вырвал кляп у него изо рта.

– Мой король, – прохрипел мужчина. Если бы его не держали, он упал бы лицом вниз. – Мой король…

Человек поднял глаза в немой просьбе, но внезапно замолчал. Его лицо исказилось. Взгляд был исполнен такого ужаса, какого Хафсе Азейне еще не доводилось видеть. Губы раскрылись, обнажая ряд зубов, глаза сделались большими и безумными, а жилы на шее так напряглись, будто он вот-вот закричит и будет кричать, пока его сердце не разорвется. Но звука не последовало, и тишина была наполнена страхом.

Звук раздался позже и оказался еще более чудовищным, чем можно было ожидать. У него был привкус окровавленного мяса, шипящего на огне, а за шипением последовали взрыв и треск, точно человека разрывали изнутри. Зловонный маслянистый дым повалил у обвиняемого изо рта, и когда воительницы в ужасе бросили его на землю, он начал дергаться на песке. В конце концов из его ноздрей выплыло облачко сероватого дыма. Лицо, похожее на кусок расколотого угля, раскрыло рот в немом вопле.

Капризный и безжалостный пустынный ветер разорвал на куски его выгоревшую душу.

Байидун дайел снова повернулся к изумленной толпе. Ка Ату еще раз улыбнулся. Так улыбается фокусник, видя реакцию маленьких детей на его простейшие трюки.

– Ваша воительница сказала правду, – произнес он. – Этот мужчина действительно нанес оскорбление этой молодой женщине. Могу заверить вас, что больше он этого не сделает. Довольны ли вы теперь?

Аскандер прочистил горло.

– Нет?

– На самом деле, – произнес первый стражник, и в его голосе не было обычного спокойствия, – поскольку воительница принадлежит нам, а обида была причинена ей, правосудие также должны были вершить мы. Вам не следовало забирать эту жизнь.

Стоявшая за Хафсой Ани нервно кашлянула.

Осторожнее, Аскандер, – подумала повелительница снов. – Ты не знаешь этого человека, как знаю его я.

Лицо под золотой маской осталось неизменным.

– Ну что же, хорошо, представитель племени. Я задолжал тебе одну жизнь. Можешь оставить себе… эту.

Байидун дайел снова замер. Волны пробежали по золотому лицу от середины к краям, и маска опять застыла – гладкий, отполированный овал с прорезями для глаз, скрывающий лицо.

Байидун дайел свалился на землю, словно брошенная невнимательным ребенком тряпичная кукла. Присутствующие, включая зееранимов, атуалонцев и оставшихся байидун дайелов, отступили от распростертых на песке тел.

Но, конечно, не Дару. До этого момента Хафса Азейна не видела своего подмастерья и даже не знала о его присутствии, но одобрительно кивнула, заметив, что он не отступил ни на шаг.

То же самое можно было сказать о Хафсе Азейне, главной повелительнице снов всех племен. Она отряхнулась, как мокрая кошка, и прошла вперед, даже не поморщившись от вони горелого мяса. Она знавала кое-что и похуже.

И сама делала кое-что пострашнее.

Атуалонский мужчина был мертв – более того, его душа была выжжена из тела, – и она не стала обращать на него внимания, вместо этого склонившись над темным как ночь силуэтом байидун дайела. Хафса перевернула его тело лицом вверх, удивившись его легкости, хрупкости и тому, как легко ей это удалось. Толпа тихо ахнула, когда золотая маска упала на землю…

…Точно осыпались прошедшие годы, и Хафса Азейна снова была молодой матерью, отчаянно прижимавшейся к крепостной стене. Она заглядывала сквозь бойницу в комнату, где творились кошмары. Хафса знала это лицо, эту девушку. Она видела, как та умирала в руках Ка Ату много-много лет назад.

– Тадеах, – прошептала повелительница снов.

Хафса услышала другую себя, живущую во снах, кричащую от гнева и ужаса. Она взяла девушку на руки, не обращая внимания на перешептывания, проклятия и крики, не обращая внимания на песок, и ветер, и собственные слезы.

– О Тадеах!

На них упала тень, но Хафсе было все равно. Старшая единокровная сестра Сулеймы, которую Хафса любила как собственную дочь, открыла свои широкие синие глаза и улыбнулась.

– Зейна, – произнесла она. – Ты пришла. Я знала, что ты меня спасешь.

– Конечно, я пришла.

Хафса Азейна подавилась собственной ложью. Крупные горячие слезы лились у нее из глаз и падали на лицо девушки, пока в ее широких синих глазах не появились такие же кровавые слезинки.

– Как ты могла подумать, что я за тобой не приду?

– Как ты решилась бежать от короля дракона? – прохрипела девушка. На ее губах выступила кровавая пена, а кожа побледнела до смертельной белизны. – Никто не может идти против воли Ка Ату. Даже его… его собственная… дочь. – Веки девушки задрожали, и, издав хриплый вздох, она закрыла глаза. – Я так устала. Очень устала, Зейна.

Хафса Азейна наклонилась к ней вплотную, так близко, что ее губы

касались девичьего уха. Она уже чуяла запах смерти.

– Останься со мной! – взмолилась повелительница снов. – Тадеах, прошу, останься.

Девушка еле дышала, ее губы почти не шевелились, но слова прозвенели в душе Хафсы Азейны, как камни, упавшие в пустой колодец.

– Ты сбежала, – прошептала девушка. – И оставила меня умирать.

8

Я сильнее, чем они думают.

У Дару снова задрожали ноги.

Он попытался сделать глубокий вдох, наполнить легкие воздухом, как учила его повелительница снов. Затем перевел взгляд туда, где высокопоставленная воительница обращалась к новым джа’акари – в первых рядах стояла Ханней. Она присматривала за Дару, когда тот был еще крохой, и хоть никто бы не мог поверить, что он это запомнит, он запомнил, точно так же как, наперекор ожиданиям, выжил, несмотря на то что появился на свет недоношенным и слабым, а его мать умерла вскоре после родов.

Особенно ясно Дару помнил ту ночь, когда у него снова начали отказывать легкие и его перенесли в маленькую отдельную комнату. Целители наполнили пространство благовонными парами и лечебными травами и сказали ему, что это для его же блага, но тогда Дару подумал – и мнения своего не изменил, – что его оставили умирать, спрятав, чтобы он не пугал остальных детей. Он слышал, как эти слова произнес один мальчик, и ответ Ханней навсегда остался в сердце Дару.

– Он выживет, – уверенно произнесла она. – Он сильнее, чем ты думаешь.

Сейчас Дару застыл на месте, пытаясь сдержать дрожь в ногах: первая воительница могла заметить, что он еще здесь, и отослать его прочь. Ему не полагалось слышать слова, с которыми она обращалась к этим девушкам. Это тайное и священное время предназначалось только для них, а он был всего лишь мальчишкой. С другой стороны, едва ли можно ожидать, что он будет играть в аклаши с другими мальчишками, участвовать в скачках или прогуливаться перед носом у вашаев в надежде, что кто-то из них выберет его в спутники для своих отпрысков.

Привлекать к себе внимание вашаев Дару совершенно не хотелось. Он ощущал внимание больших кошек, их пристальный взгляд, и знал, что они думают по поводу решения людей оставить в живых такого слабака, как он. Один Курраан чего стоил – огромный кот демонстративно игнорировал мальчика, и казалось, что этого могло быть достаточно, чтобы тот исчез. Но Параджа была еще хуже. Однажды, когда Дару был еще очень маленьким, она забралась к нему в голову и сказала, что он должен умереть. Это случилось как раз в то время, когда мальчик заболел и его спрятали.

Но он оказался сильнее, чем они полагали.

Сейчас Дару притворялся, будто увлеченно рассматривает собственные пальцы, и краешком глаза наблюдал за Ханней. Она была рослой, гордой и прекрасной, словно героиня древних сказаний. Не притворщица вроде Зула Дин, а настоящая героиня, живущая по правде джа акари – для служения людям. Дару твердо знал, что когда-нибудь Ханней станет первой воительницей, главным воином племени. Она наденет плащ из змеиной кожи и вплетет в волосы перья львиной змеи. А он, Дару, станет первым стражником и в праздник Лун Дневного Света преклонит колено у ее ног. И не беда, что для болезненного мальчонки, рожденного лишь затем, чтобы умереть, эта мечта казалась неосуществимой. Он сильнее, чем думают. Он все видел.

Ханней заметила, что он наблюдает за ними, и подмигнула мальчику, слегка улыбнувшись.

Другая девушка тоже обратила внимание на его присутствие и с усмешкой толкнула Ханней локтем. Та притворилась, будто ничего не заметила, но, когда девушка снова попыталась ее толкнуть, сделала шаг назад, и та чуть не упала, потеряв равновесие.

Первая воительница замерла на середине фразы и обернулась к девушкам.

– Что-то не так, Аннила?

Аннила, хорошенькая кудрявая девушка, побагровела, как закат солнца.

– Приношу свои извинения, первая воительница. Я была… там был… этого мальчика тут быть не должно. – Она показала в сторону Дару подбородком.

Первая воительница даже не стала поворачиваться. Дару понял, что все это время она прекрасно знала о его присутствии.

– Неужели один маленький мальчик способен сбить вас с толку? Может быть, в следующем году вам лучше присоединиться к танцорам?

– Нет, первая воительница. – Слова сбивались в горле у Аннилы, точно спеша побыстрее выскочить наружу. – Прошу прощения. Я просто… Ох. – Лицо девушки по-прежнему горело. Она согнулась в низком поклоне. – Эти слова не предназначены для ушей мальчишки.

Первая воительница бросила на Аннилу тяжелый оценивающий взгляд. Девушка продолжала сгибаться в поклоне, судя по всему, мечтая, чтобы внимание Сареты обратилось на кого-нибудь другого. Несколько сердцебиений спустя воительница повернула голову – ровно настолько, чтобы мальчик мог видеть лишь ее щеку и уголок темного глаза. Ее лицо оставалось неподвижным, но Дару подумал, что она, наверное, смеется про себя.

Потешается над ним.

– Конечно, Аннила плохо воспитана, но в ее словах есть доля истины. Или, может быть, ты тоже надумал стать джа’акари?

Дару в

дрогнул. О чем она говорит? Разве мальчик может стать воительницей? Он потряс головой и увидел, как дернулся рот Сареты. Да она просто смеется над ним!

– Ладно, у меня сегодня нет времени разбираться с еще одним нарушителем спокойствия. Иди, Дару, проверь, не подыщет ли тебе какое-нибудь занятие твоя хозяйка. Или, может, тебе удастся найти что-нибудь поесть, прежде чем тебя унесет следующим порывом ветра?

Аннила, выпрямляясь, даже не потрудилась скрыть ироничную ухмылку. Ханней бросила на Дару сочувственный взгляд, но кто-то из джа’акари громко расхохотался. Дару развернулся и побежал. В его глазах постепенно накапливались слезы, грозящие излиться потоками.

Он не имел ни малейшего намерения искать свою хозяйку, которая с тех пор, как прибыли корабли из Эйш Калумма, не потрудилась обменяться с ним и парой слов, разве что отправляла то за корнем какой-то лечебной травы, то за желудком ящерицы, и после некоторых ее поручений в животе у Дару появлялись неприятные ощущения. К тому же там будет умм Нурати со своей Параджей. Королева вашаев снова начнет таращить на него свои желтые глаза, думая о том, что ему следует умереть. Но, что самое ужасное, на трибуне будет восседать Таммас Джа’Сайани. Он будет смотреть на Ханней, а та будет смотреть на него.

Ханней непременно отдаст ему предпочтение, всем это ясно. Говорили, что Таммас Джа’Сайани никогда не позволит себе стать гайатани, но Ханней была девушкой необычной, и он казался для нее подходящим выбором. Таммас был силен и красив, то что надо. Его-то вашаи, конечно, не считали слабаком, недостойным тарелки с едой или глотка воздуха.

Я сильнее, чем они считают, – подумал Дару, до боли резко стирая тыльной стороной ладони слезы с лица. – Наступит день, и я стану сильнее его. Я все видел.

Дару добрался до знакомого укрытия – расположенного достаточно близко, чтобы оттуда можно было наблюдать за Мадражем, но одновременно укромного. На подступах его остановил низкий рык, и мальчик с опаской поднял голову. Если только он столкнется с вашаем один на один…

Дару споткнулся, его ноги сделались ватными. Перед ним и правда стояла вашаи, молодая самка. Ее шерсть напоминала отблеск лунной дорожки на черной воде. Кошка оказалась к нему так близко, что ей хватило бы небольшого прыжка, чтобы нанести смертельный удар, но она сидела на задних лапах и как будто насмехалась над ним.

– Не пугай его, Рухайя. Привет, Дару.

– Измай? – пропищал Дару почти неслышно. – Измай? Ты нашел… ты стал…

Мальчик постарше подошел к тому месту, где сидела вашаи, и почесал кошку за внушительным ухом. Она тихо мурлыкнула – это был тот самый гортанный звук, от которого внутренности Дару превращались в кисель, – а потом потерлась головой о плечо Измая. Тот криво улыбнулся и уставился на вашаи своими большими глазами.

– Мы – зееравашани, – сказал он. – Да. Рухайя сама меня выбрала. Разве она не чудо? Разве она не самое прекрасное существо, которое ты когда-либо видел?

Дару бросил на вашаи настороженный взгляд. Он мог бы с уверенностью утверждать лишь то, что Рухайя была одной из наиболее крупных особей. Она уже почти сравнялась размерами с Параджей.

– Она очень красивая, Измай. Но ты ведь…

Измай погладил кошку, как будто все никак не мог от нее оторваться.

– Я еще слишком мал, сам знаю. Зееравашани в таком возрасте еще не встречали. Но, – он пожал плечами, немного покраснев, – Рухайя – другое дело. – Голос мальчика сбился. Он улыбнулся. – Хочешь ее потрогать?

У Дару чуть не остановилось сердце. Потрогать вашаи?

– Она разрешает тебе это. Она говорит… – Измай склонил голову набок, и глаза его затуманились, когда он вступил в диалог со своей спутницей. – Она говорит, что ты сильнее, чем кажешься. Ты ей нравишься.

Дару не мог проигнорировать это приглашение. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед, пока не оказался от вашаи так близко, что смог почувствовать исходящую от нее волну тепла, уловить запах ее дыхания, разглядеть тонкие ресницы, окаймлявшие ее глаза серебристо-лунного цвета. Она сделала нетерпеливый вдох и приподняла голову, чтобы он смог погладить ее под подбородком. Дару вытянул трясущуюся руку и прикоснулся к ней. Уф! Вашаи была горячей на ощупь. Дару чувствовал ее мурлычущее в гло`тке дыхание: оно песней отдавалось у него в костях. Шерсть вашаи оказалась более густой и грубой, чем он ожидал, и была похожа на щетку. Казалось, каждая волосинка жила собственной жизнью и осознавала его прикосновение.

– Ох, Измай! – выдохнул Дару. – Она чудесна.

Рухайя крутнула огромной головой и уставилась ему в глаза. Дару показалось, что, если бы она позволила, он бы утонул в этих бледных глубинах. Вашаи моргнула и оскалила клыки в кошачьем смешке, а затем отошла на несколько шагов, упала на землю и стала облизывать свои гигантские лапы, точно была обычной домашней кошкой и сейчас не произошло ничего особенного.

– Она и правда чудесная, верно? – сказал Измай.

– Так значит, вот из-за чего ты попал в неприятности? Первая воительница собирается добра

ься до тебя, как только закончит занятия с джа’акари.

– Этого я не знал. Наверное, так и будет. – На лице Измая появилась знакомая Дару ухмылка. – Но оно того стоит.

С этим Дару не мог не согласиться. На мгновение он даже позволил себе подумать…

Нет, это не для тебя.

Он подпрыгнул, словно ужаленная лошадь, и встретился с горящим взглядом Рухайи.

– Что?

– Неужели она с тобой заговорила? – Измай бросил взгляд на вашаи. – Не знал, что она умеет это делать. Что же она сказала?

Рухайя смотрела на них обоих с издевкой.

Дару пожал плечами и уставился себе под ноги. Да, не для меня, – подумал он. – Конечно, такая, как она, никогда не могла бы мне принадлежать.

– Кхутлани, – произнес он так тихо, как только мог.

Его рот, уж конечно, был слишком мал, чтобы озвучивать столь громкие желания.

Измай усмехнулся и потрепал его по волосам, как настоящий взрослый.

– У нее довольно внушительная внешность, эхуани. Может быть, ты как-нибудь сходишь с нами на охоту? Чтобы ее прокормить, понадобится много мяса, она ведь еще растет.

– На охоту… – Дару напустил на себя равнодушное выражение, и у него во рту появился привкус лекарственной горечи.

– Да, на охоту. Думаю, ты уже достаточно взрослый. – Измай бросил на Дару оценивающий взгляд. – И сильный. Если ты сядешь на лошадь, то сможешь держаться рядом с нами.

– Я… я… я еще ни разу…

Измай пренебрежительно пожал плечами. Одного серебристого взгляда Рухайи хватило, чтобы он оставил детство позади, но Дару трудно было за ним угнаться.

– Ты никогда еще не сидел на лошади, знаю. Я тебя научу. Это совсем несложно, Дару, честно. Ты ведь зеераниец и должен уметь ездить верхом. Ты – зеераниец, – повторил мальчик, будто это были очень важные слова.

Гул толпы заставил их подойти к арке, открывавшей обзор на арену. Полностью обнаженный Таммас Джа’Сайани сидел верхом на Азуке, и они вместе исполняли танец кьядры. Едва ли не легендарный чалый жеребец синеватой масти двигался, как заговоренное серебро, как тень в бледном свете луны, а его шкура мерцала, словно серебряный колокол. Вашай Таммаса по кличке Дайруз, запрокинув голову, сидел у возвышения, и его грива цвета сажи с пеплом буквально поглощала солнечный свет. Глаза кота были полузакрыты, а рот приоткрыт. Вашай порыкивал, мурлыкал и подпевал мелодии.

Азук подпрыгнул высоко в воздух, вставая на дыбы. Таммас широко раскинул руки, принимая вызов, и Дайруз разразился таким рыком, что по ногам Дару пробежала дрожь. Толпа ответила вашаю визгами, топотом, аплодисментами, воем шофаротов. Люди исполняли песню Зееры.

Где-то на уровне костного мозга в Дару разгоралась тоска, и его рот наполнился горечью.

Ты – такой же зеераниец, – упрямо твердило его сердце, повторив: – Такой же. Его дух взывал к той жизни, в которой отказывало ему тело.

– А теперь представь, что Таммас – твой брат.

Дару подпрыгнул от неожиданности и обернулся к Измаю. Старший мальчик тряхнул головой, его губы искривились в невеселой усмешке.

– Представь, что древние сказания ожили, обернувшись в полотно с изображением великого героя, и это твой старший брат. – Он вздохнул. – Да ты просто счастливчик.

– Счастливчик? – Даже самому Дару собственный смех показался жутковатым. – Да уж, счастливчик. Мне так повезло под этим солнцем, что я сам себе завидую.

– Но ты и правда счастливчик, – настойчиво повторил Измай. – Ты – сильнейший за последнюю сотню лет подмастерье повелительницы снов. Тебе даровано право жить с ней… учиться у нее.

– Так уж и сильнейший? Кто это сказал?

– Да хотя бы моя мать, а ты прекрасно знаешь, что все ее слова претворяются в жизнь. Может быть, повелители снов и могут видеть будущее, но только матери способны его создавать. Говорят, что ты уже странствовал по дорогам снов. Каково это?

– Ты спрашиваешь о Шеханнаме?

Измай кивнул:

– Это похоже на грезы, которые приходят во сне?

Дару смотрел на арену, но его мысли витали среди покрытых густой зеленью троп Шеханнама. По дивным деревьям серебристого и золотого цвета, прямым, как речные водоросли, и теням… Это нисколько не походило на сон, ничего общего. В обычных сновидениях нельзя умереть. Или кого-нибудь убить. Дару вспомнил, как создавалась его флейта из черепа птицы, и содрогнулся.

– Мне очень жаль. – Казалось, Измаю стало стыдно. – Мне не следовало тебя об этом спрашивать.

Дару пожал плечами.

– Все в порядке. Просто дело в том, что… Шеханнам трудно описать словами. Повелительница снов не любит, когда я об этом говорю.

Измай кивнул.

– Хафса Азейна отбрасывает длинную тень. – Он указал подбородком в сторону Мадража. – Совсем как мой брат.

Только вот твой брат не убивает людей во сне, – подумал Дару.

Рухайя уставилась на него с таким выражением, как будто прочла его мысли.

Измай перевел взгляд на арену и замер как вкопанный.

– Ау-йе. Ай ях.

Дару проследил за его взглядом. На сцену Мадража вышла пара обнаженных бойцов. Дару ухмыльнулся.

– А Сулейма сегодня просто красотка, верно?

Но не такая,

ак Ханней, – прошептало его сердце. Однако Дару приказал ему замолчать.

Измай с шипением выпустил воздух сквозь зубы.

– Неужели это так очевидно?

– Может быть, я и мал, Измай, но уж точно не слеп.

Дару рад был сменить тему.

– Всем известно о твоем отношении к Сулейме. Даже мертвецы знают, как она тебе нравится.

При этих словах что-то ледяное зазвенело в ухе у Дару, а по спине пробежал неприятный холодок. Мальчик прикусил губу и в тысячный раз пожалел о том, что не научился держать язык за зубами.

Но Измай его не слушал. Его глаза не отрываясь следили за дочерью повелительницы снов.

– Она похожа на стихи, оживленные дыханием.

– Думаешь, она победит Ханней?

Дару прижался к низкому каменному перекрытию, жалея, что не обладает зоркостью ястреба. Обе джа’акари поклонились сначала зрителям, потом друг другу, а затем приняли боевую стойку. Они были лучшими воительницами из нового набора и собирались сражаться за титул чемпионки.

– Иначе и быть не может, – произнес Измай.

– Ну… полагаю, Сулейма и правда выйдет победительницей. Но они обе очень сильны.

Услышав это, Рухайя издала рычащий смешок.

– Сильны по человеческим стандартам, конечно, – ответил Измай.

– Шшш! Слушай!

Барабанщики встали на свои позиции и застучали по натянутым шкурам, и издаваемые кончиками их пальцев звуки – трюм-трум-бум-шушшш – эхом отражались в сердце Дару. Должно быть, такое же эхо звучит в сердце каждого зрителя на Мадраже, – подумал он.

Трум-трум-шушшш – раздалось снова, и девушки пришли в движение. Ханней зашевелилась первой. Она схватила пригоршню песка, а затем совершила полный переворот, кружась и вращаясь, – при этом косы отчаянно хлестали ее по лицу. Сулейма отклонилась назад, и ее ноги также пришли в движение, делая кульбит. Мускулистые, покрытые маслом и шрамами тела обеих девушек сияли воинственной красотой. Одна из них нападала, а другая отражала удары, снова и снова, напоминая огонь, играющий с тенью. Все это происходило под аккомпанемент своеобразной мелодии – раздавался боевой клич, за ним следовал хрип и хорошо сбалансированный удар, перестукивание барабанов и биение сердца.

Сулейма закричала и взмыла в воздух, перебирая ногами, точно следовала за порывом ветра. Ханней отпрыгнула в сторону, словно песчаный дух, и удар огненноволосой девушки угодил в пустоту. Вода и пламя, ветер и песок. С помощью движения своих сильных тел и горящего в сердцах огня девушки рассказывали историю Зееры.

А потом все закончилось.

Девушки завертелись, поворачиваясь друг к другу то лицом, то спиной, и обменялись ударами с такой скоростью, что все слилось в одном витке. Как только Ханней припала к земле, Сулейма нанесла ей косой удар. Ее нога угодила в грудь соперницы, раздался резкий хруст, и Ханней рухнула на землю.

В Мадраже повисло гробовое молчание. Оно не походило ни на тишину летней охоты, ни на безмятежность зимнего утра. Это было молчание, которым провожают в ночь больное дитя. Дару был хорошо знаком с ним. Не обращая внимания на Измая, который пытался ухватиться за его тунику, он спрыгнул с низкого балкона. Приземление оказалось неудачным: Дару упал, ударился, и обе его ноги пронзили искры боли; но затем мальчик поднялся и неловко побежал через всю арену.

Его опередила Хафса Азейна.

Сулейма склонилась у тела подруги. Ханней лежала без движения, ее глаза закатились, а кожа вокруг рта приобрела ужасный серовато-пурпурный оттенок. Ее губы были приоткрыты, и струйка ярко-алой крови скатилась на щеку, оставляя след на коже.

Это несправедливо, – лихорадочно думал Дару, – несправедливо, что она должна умереть раньше, чем солнце покроет ее кожу коричневым загаром, раньше, чем она успеет показать себя во всей красе. Эти горящие глаза никогда не выцветут от прожитых лет. Никогда…

Сулейма кричала, и ее вопль заставлял тени плясать от удовольствия.

Дару чуял нависающую опасность. Мадраж служил пристанищем для многих древних зловещих существ, тварей, которые не питали особой благосклонности к людям, к их вездесущей натуре. Это были темные духи, которые с удовольствием останавливали сердцебиение; тени, жадно искавшие дыхание маленького мальчика. Или девушки, которая вот-вот должна была стать женщиной. Дару, прихрамывая, подошел к девушкам и отключил дневное зрение, чтобы яснее увидеть картину, – он научился этому, когда был очень мал и болен и его запирали в каморке умирать. Мир потемнел, а затем вспыхнул успокоительным светом: открылось его сновидческое зрение.

Теперь Дару видел их. Фигуры, напоминавшие плохо слепленных младенцев – прозрачнее, чем дым, – раздирали рот Ханней своими длинными жадными пальцами, прижимались к ней, упиваясь ее дыханием. Одна из фигур заметила, что Дару за ними наблюдает, и обратила на него взгляд раскаленных докрасна глаз. Она издала длинный тонкий вопль ненависти и отчаянья, который доносился с самого края земли, и этот пронзительный звук так больно резанул слух мальчика, что ему показалось, будто он вот-вот намочит штаны – прямо на виду у всег

племени.

– Я вас знаю, – прошептал Дару теням. Дыхание отдавалось в горле хрипотой, и он с трудом втягивал воздух. – Я вас знаю, джа акари, я знаю вас, клянусь солнцем: вы злые духи.

Ему на плечо легла рука, и где-то рядом раздался голос Хафсы Азейны. Он звучал громко и неторопливо, и мальчик не мог разобрать слов, которые она произносила. Он стряхнул ее руку и посмотрел теням в лицо. Первый дух зашипел. Его зубы и язык сверкали, подобно темным языкам пламени в широкой пропасти рта. Другие зловещие сущности прервали свой пир и тоже зашипели. Этот звук напоминал кипение чайника и дрожание погребальных урн, но Дару его не слушал. Их песнью была смерть, а ее он уже наслушался вдоволь.

Не отрывая взгляда от существ, мальчик потянулся к левому рукаву своей туники и вытащил оттуда череп птицы, скроенный так же несуразно, как и зловещие духи. Он поднес череп ко рту, прикоснулся губами к небольшому, четко очерченному отверстию, которое просверлил в тонкой, как бумага, кости, и подул.

На этот раз тени поспешно отступили.

9

Мать сажает деревья, чтобы создать тень для своих детей.

Нурати мчалась к арене так быстро, как только могла, но ступени были крутыми, а она уже давно не видела собственных ног из-за полной луны своего живота. И так вышло, что к тому времени, когда она ступила на горячий песок арены, девушку Ханней уже поднимали на ноги.

Она будет жить, будет жить, ради Ату!

Племена едва ли могли позволить себе лишиться такой молодой и сильной воительницы, тем более что в ее жилах текла кровь самой Зула Дин. И пусть родство было весьма отдаленным, но этого было достаточно для того, чтобы девушку вписали в Книгу Крови, предоставив ей широкие возможности выбирать наилучших партнеров. Говоря о наилучших, Нурати рассчитывала на то, что эта молодая женщина будет вынашивать детей для ее собственного сына – для Таммаса.

Конечно, только если эта маленькая рыжеволосая дочь демоницы ничего им не испортит. Нурати была первой матерью, матерью всех племен, и не собиралась позволять наследной линии Зула Дин смешиваться с кровью чужаков.

Она остановилась, не доходя до места происшествия и тяжело опираясь на арочный проход. С этой точки Нурати могла наблюдать за тем, как обернется дело, за всеми ходами и контратаками на шахматной доске жизни.

Повелительница снов вместе с дочерью помогли Ханней Джа’Акари подняться на ноги. Здесь же стояла истаза Ани и болезненный подмастерье повелительницы снов. Эта маленькая ошибка природы играла на своей проклятой лунами флейте, и когда вокруг Ханней собралась небольшая толпа взволнованных наблюдателей, мальчик поднялся на ноги, покачиваясь, как сорняк на ветру. Его оттолкнули в сторону и перестали обращать внимание… однако от Нурати ничего не укрылось.

Она видела его взгляд: он следил за тем, что недоступно глазам обычных людей. Видела, как он прикоснулся губами к черепу птицы и снова спрятал его. Мальчишка пребывал в мире живых только наполовину – так всегда казалось Нурати. Следовало лишь легонько подтолкнуть его, и он свалится на другую сторону.

Он всего лишь детеныш. Отчего ты так его ненавидишь?

Он слабый. Слабый и странный с самого рождения, и становится все более странным с каждым днем, проведенным рядом с ведьмой.

Первая мать наблюдала за тем, как повелительница снов подушечками больших пальцев раскрыла Ханней глаза и заглянула в них. Нурати передернуло. Позволить этим золотым глазам таращиться в собственную душу – все равно что увидеть кошмарный сон.

Тебе следовало убить его еще тогда, когда была возможность…

Голос Параджи у нее в голове заливался смехом:

Он сильнее, чем кажется, китрен. Я подталкивала его к смерти. Но он выбрал жизнь.

Неужели твои клыки служат лишь украшением? Неужели твои когти затупились?

Нурати почувствовала присутствие Параджи. Большая кошка подошла и тихо села рядом с ней.

Будь осторожней со словами, человек…

Прости меня, королева, я говорю так только потому, что беспокоюсь о своем народе.

Ответа не последовало. Что ж, пусть себе дуется.

Благодаря невидимой связи с Параджей Нурати почувствовала еще одно приближение, прежде чем ей на плечо легла рука.

– Девочка будет жить.

– Разумеется. Она хорошей породы. – Нурати слегка повернула голову и кивнула Сарете, которая была и будет первой воительницей до скончания дней. – Выходит, что эта девчонка, Сулейма, теперь победительница?

– Сколько лет ты меня знаешь, а все никак поймешь законов джа’акари. – Сарета тряхнула головой, и легкая улыбка подчеркнула морщинки на ее лице. – Смотри.

Тотчас прямо у них на глазах Ханней Джа’Акари оттолкнула всех, кто пытался ей помочь, всех, кто ее поддерживал и пытался увести с поля битвы. Ее голос достиг самых отдаленных уголков Мадража.

– Нет, я не сдаюсь. Нет.

Несмотря на то что она не могла встать прямо и вообще с трудом держалась на ногах, а ее лицо покрылось жуткой бледностью, Ханней приняла стойку, весьма отдаленно напоминавшую боевую.

– Я не сдаюсь.

Не участвующие в б

ю помощники отступили, и девушки остались стоять лицом к лицу. Сулейма Джа’Акари не спешила принимать стойку. Нежелание драться выражал каждый изгиб ее тела, но она не отступала. Нурати удивилась: неужели ей так сильно хотелось завоевать трофей, что она готова была причинить еще больший вред собственной сестре по оружию? Девушки были очень близки, и все об этом знали.

Ханней покачнулась вперед и нанесла слабый, неуклюжий удар по предплечью Сулеймы. Рыжеволосая девушка упала на колени и вытянула обе руки ладонями вверх.

– Я сдаюсь! – крикнула она. – Сдаюсь!

Все вокруг смолкло – стало так тихо, что Нурати казалось, будто она могла услышать, как вздыхают золотые чешуйки Дракона Солнца Акари, пока тот нежно ласкает мягкую синеву неба.

Потом Сулейма поднялась на ноги, девушки обнялись и толпа одобрительно загудела.

– Неплохой ход, Джа’Акари. Весьма неплохой.

Сарета, самая непоколебимая женщина из всех, кого знала Нурати, наблюдала за происходящим со слезами на глазах.

– Вот увидишь, юная Сулейма сменит меня на посту первой воительницы. Она и Таммас – будущее племени.

Нурати перевела взгляд с нее на рыжеволосую дочь демоницы, а затем на толпу, чьи крики и улюлюканье терзали ее слух. Она увидела, как повелительница снов и ее подмастерье скрылись в тенях.

Дитя у нее в животе вздрогнуло, точно ощутило опасность вместе с матерью.

Чтобы эта рыжеволосая демоница стала первой воительницей? Чтобы дочь повелительницы снов стала парой для моего сына? Нет уж, пока я жива, такого не будет.

Умм Кальтеа, которая была первой матерью до Нурати, сказала:

Мать сажает деревья, чтобы создать тень для своих детей.

И если этим деревьям мешает какая-нибудь лоза, – подумала Нурати, – следует вырвать ее с корнем.

10

Луны переворачивались во сне. Звуки веселья отступали во вчерашний день, словно приливы Зееры, а новоиспеченные джа’акари собирали палатки и личные вещи в мешки из шкуры чурры, готовясь отправиться обратно в пустыню.

Ветер унес вдаль последние отблески песен и костров, и девушки, которые надеялись стать воительницами, сыпали песок в кухонные печи, совсем как они с Ханней годом ранее. Сулейма с тяжелым сердцем наблюдала за девушками из бывшего убежища Измая. Всю свою жизнь она ждала этого момента, проливала за него кровь и возлагала на него надежды. И теперь, пережив последние часы последних дней своего заточения, могла лишиться всего, о чем мечтала, из-за прошлого своей матери.

Однако воительнице не пристало жаловаться на жизненную несправедливость, поэтому Сулейма лишь сжимала зубы и молчала.

Она была одета в воинскую куртку и штаны, а на бедре у нее висел настоящий шамзи. Солнечный клинок стал подарком истазы Ани и был преподнесен вместе со множеством других вещей, подаренных девушке после того, как она отдала первенство Ханней. Если бы Сулейма продолжила борьбу с ослабленным противником, титул показался бы ей пустым и таким же бессмысленным, как дырявая фляга. Но после всего случившегося даже умм Нурати подошла к ней, чтобы выразить свое почтение.

После окончания поединка даже мать похлопала Сулейму по плечу. Это был мимолетный жест, без всяких слов, но она все же кивнула дочери и посмотрела на нее с одобрением, и это стоило больше, чем все воды Дибриса вместе взятые.

Сулейма ненавидела себя за это – оказывается, ее так легко купить. Одним взглядом.

Одним прикосновением. Жалкое зрелище.

– Сулейма Джа’Акари.

При звуке этого голоса девушка чуть не выпрыгнула из собственной шкуры. Она резко развернулась, так что шамзи ударил ее по бедру, и отвесила изящный поклон первой воительнице. Сарета рассмеялась и протянула ей один из пары рогов для вина.

– Так и думала, что найду тебя здесь. Я сама в молодости часто пряталась в этих тоннелях. Выпьешь со старой воительницей?

– Ты совсем не старая. – Сулейма с радостью приняла рог: разделить уску с первой воительницей – большая честь.

– Не спорь со мной, дитя. – Сарета высоко подняла чашу, салютуя. – Дорога так длинна!

– А жизнь так коротка! Выпьем же!

Они со стуком соединили чаши с уской, и в сердце Сулеймы разлилось теплое сияние, ослабившее оковы ее прежнего беспокойства.

Первая воительница ударила себя в грудь и ухмыльнулась.

– Вот уж что никогда не стареет, в отличие от воительниц вроде нас. Итак, дитя, ты уже решила, что будешь делать теперь?

Сулейма прочистила горло, борясь с подступающими слезами. Дешевая уска, которую могли позволить себе молодые воительницы, была далеко не так крепка, как этот напиток.

– Что я буду делать?

– Истаза Ани заверила меня в том, что ты не дурочка, так что можешь не притворяться. Останешься ли ты со своими подругами? – Воительница взмахнула опустевшей чашей. – Или отправишься в чужую страну, чтобы сидеть у ног драконьего короля?

Уска начинала жечь Сулейму изнутри.

– Он не мой король.

– Да, но он – твой отец.

– Если верить ее словам.

– Она – твоя мать. – В голосе первой воительницы появились строгие нотки. – Ей лучше знать. – Сарета

вздохнула и сделала шаг вперед. – Я понимаю, что все это непросто. Понимаю, каково тебе сейчас.

– Понимаешь?

– Разумеется. Ты попала в западню. – Старшая женщина покачала головой, и свет утреннего солнца коснулся ее посеребренных кос. – Ты желаешь встретиться с этим человеком, со своим отцом, но вместе с тем не хочешь быть чужестранкой среди собственного народа. Но, что самое главное, ты хочешь, чтобы тебя приняли, и боишься показаться предательницей.

– Я бы ни за что не предала наш народ!

– Знаю, дитя. Я видела, как ты боролась с чувством, с мыслью, что ты – не одна из нас.

Эхуани, – хотела сказать девушка, но слово застряло у нее в горле.

– Ты – одна из нас, Сулейма, ты – настоящая Джа’Акари до мозга костей. Да, волосы у тебя не такие, как у прочих воительниц. – С этими словами Сарета протянула руку и дернула девушку за огненную прядь. – И глаза другие. В твоей чашке с кофе слишком много сливок. Ты, точно чурра, покрыта веснушками.

Сулейма ощутила, как ее веснушчатая кожа краснеет от стыда.

– Но ты ничего не видишь, Джа’Акари. Не понимаешь, что борешься с собственной тенью. Остальные прекрасно осознают, что твое са горит светом истинного воина. Сулейма, я называю тебя Джа’Акари и рада видеть под этим солнцем. Воительница Шахадрима. Истинная дочь своего племени. – Карие глаза Сареты горели неумолимым огнем.

Сулейма склонила голову:

– Благодарю тебя, первая воительница.

– Ха, дитя! Нет, пока что благодарить меня не стоит. У меня есть к тебе поручение и подарок, и я сама не знаю, что хуже.

Девушка подняла взгляд, вытерла слезы тыльной стороной ладони и застыла в ожидании.

– Задание это тебе не понравится… Я хочу, чтобы ты отправилась в Атуалон вместе с этим огненногривым жеребцом, твоим братцем, и встретилась с отцом.

Сулейма не могла даже помыслить о подобном.

– Ничего не понимаю.

– Ты все верно расслышала. Встреться со своим отцом, Ка Ату, королем Атуалона, человеком, который управляет силами атулфаха. С человеком, который поет для Спящего Дракона. Пришла пора открыть свои слепые глаза и увидеть, что лежит у твоих ног, Сулейма. Повелительница снов утверждает, что ты – дочь этого человека, и я ей верю. Говорят, ты можешь подчинить себе священную силу… можешь стать его наследницей, Са Ату, Сердцем Атуалона.

– Не хочу я становиться Са Ату.

– Думаешь, мне не все равно, чего ты хочешь? – В словах Сареты сквозила насмешка. – Только подумай, дитя: ты будешь Са Ату… Но кем еще ты будешь? – Она потянулась и дернула за одну из многочисленных косичек.

Сулейма моргнула. В самом деле.

– Я буду Са Ату… но, кроме этого, останусь Джа’Акари.

– Вот именно. Да. – Первая воительница кивнула с довольным видом. – Ты сможешь научиться управлять атулфахом, самой могущественной магией, которая известна этому миру…

– Научиться управлять этой магией… и принести ее домой, своему народу.

– Щедрый подарок, ты так не считаешь? Подобный дар достоин великой воительницы. – Сарета почти шептала. – Великой воительницы, равной самой Зула Дин. А может, и еще более могущественной. Как думаешь, могла бы ты решиться на такой поступок?

Сулейму охватила новая, немыслимая мечта. Она желала этого так сильно, что едва дышала.

– Я знаю, что могла бы. Не забывай, что я внимательно за тобой следила. Я знаю тебя, Сулейма, знаю лучше, чем верховная наставница, лучше, чем твои подруги или этот мальчишка Таммас. И я знаю тебя намного лучше, чем твоя мать.

– Значит, в этом и заключается подарок? Или это задание? – У девушки кружилась голова. Что там было, в этой уске?

Первая воительница рассмеялась.

– Это – твое задание, Джа’Акари, и меня несказанно радует, что ты с готовностью его принимаешь. А что касается подарка, то он заключается вот в чем: я дам тебе три свободных дня и один совет. Ни одна воительница не может считать себя таковой, пока не станет зееравашани. Так что иди и подыщи себе китрен.

– Что значит «подыщи себе»? Это ведь вашаи выбирают воинов, а не наоборот.

Первая воительница подмигнула ей.

– По общепринятому убеждению, да. Но, подобно многим общепринятым убеждениям, это не является… полной… правдой. В это время года вашаи снуют по окрестностям Мадража, выискивая самых лучших, самых смелых воинов для своего молодняка. Ты уже находишься в наиболее выгодном месте в самое подходящее время… Теперь остается лишь доказать свою ценность.

– Победительницей стала Ханней. Разве не ее должны выбирать первой?

– Человеческие награды для вашаев ровным счетом ничего не значат.

– Не понимаю, чего ты от меня ждешь, первая воительница. Мы уедем с приходом лун, и если на вашаев не произвел впечатление наш поединок… – Она замолчала, увидев ленивую улыбку собеседницы. – Каких действий ты от меня ожидаешь?

– Ты должна отыскать Кости Эта.

Сулейма моргнула.

– Кости Эта?

– Умм Нурати говорила мне, что в Костях Эта завелась львиная змея. Еще очень зеленая, крошечная львиная змея. Стражники жаловались на то, что она представляет опасность для стад на востоке

что джа’акари все никак ее не прикончат. Они говорят, что для того, чтобы выполнить это задание, хватило бы небольшого отряда. Не более двух, в крайнем случае, трех воительниц. Или одной, если у нее достанет отчаяния и глупости. Но, само собой разумеется, я не стану отправлять туда кого-то в одиночку. Лишь особенная воительница может рассчитывать на то, чтобы самостоятельно прикончить львиную змею. Зато такая воительница, уж конечно, приглянулась бы вашаям.

– Говорят, что когда-то давно ты сама убила львиную змею – когда была еще совсем молода.

– Неужели так говорят? Не слушай сплетен. Они почти всегда лгут.

Первая воительница коснулась украшенного плюмажем головного убора над собственной бровью и ухмыльнулась, и Сулейма на мгновение увидела юную хулиганку, которой Сарета, вероятно, тоже когда-то была.

– Львиных змей там было две. И это – одна из причин, почему меня назвали первой воительницей.

Сулейме захотелось заплясать при мысли о представляющихся возможностях.

– Вот какой подарок я тебе делаю, Джа’Акари, в награду за честный поединок. Ты получишь три свободных дня, пока люди будут готовиться к возвращению в свои деревни. Твоя лошадь пасется на восточном пастбище, и там же ты найдешь оружие и все необходимое для небольшого путешествия. Можешь поскакать к Дибрису и отправиться на рыбалку – если находишь удовлетворение именно в этом, – а можешь направиться на юг и поохотиться на небольшого тарбока, если предпочтешь это занятие. Или поезжай к ближайшему оазису и хорошенько отдохни. Эти три дня – твои. Я не стану указывать тебе, как ими распорядиться… и, для разнообразия, не стану советовать не делать глупостей.

Первая воительница положила руки на плечи Сулеймы и поцеловала ее в обе щеки, как делали воины уже бессчетное количество лет.

– Да прибудет с тобой Акари, воительница.

– И с тобой, – ответила Сулейма.

Она не могла поверить свалившейся на нее удаче.

Сулейма знала Зееру не хуже собственного тела, все ее изгибы и просторы, перепады настроения и времена года, каждый ее шрам. Она понимала пустыню так, как никогда не могла понять ни одного человека. Несясь на своей кобыле по золотым пескам, девушка чувствовала такую гармонию, какой не ощущала, сидя с одногодками у огня, рассказывая истории и соревнуясь в остроумии или присматриваясь к свободным парням. Еще совсем малышкой Сулейма любила представлять, что Зеера – ее настоящая мать, Дракон Солнца Акари – отец, а она – их любимица.

Девушка уже много раз вместе с Ханней совершала путешествия до Костей Эта и обратно – когда они были поменьше, на спор, а став постарше – от скуки или из-за необходимости сбежать от истазы Ани и бесконечной домашней работы. Тропа казалась Сулейме такой знакомой, что, если бы не опасность, исходившая от крупных хищников, она нашла бы верный путь и в безлунную ночь.

Но сегодня она сама сделалась хищницей. Сегодня Сулейма оставила в прошлом детские игры и стала женщиной, что бы там ни говорила ее мать.

Внимание Сулеймы привлек истошный дикий вой. Она подняла голову, ладонью прикрывая глаза от полуденного солнца, но оказалось, что то была лишь птица, какой-нибудь большой ястреб, сквозь хвостовое оперение которого просвечивали солнечный лучи. А значит, она уже близко.

Сулейма издала радостный возглас, когда Атеми начала резво подниматься по затененному склону особенно крутой дюны, и задние ноги лошади заскользили по песку. Снова оказавшись на солнце, девушка заметила на некотором расстоянии ту самую темную и опасную рану этого мира, которая называлась Костьми Эта. Крошечные песчинки, которые так лениво вздымались над каменными колоннами, наверняка окажутся обычными стервятниками, но более крупное пятно вполне могло быть виверном. В таком случае лучше держать его на прицеле: если она заметила виверна, то он, конечно, уже какое-то время наблюдал за ней.

Зеера переливалась предвечерним зноем. Подъехав к Костям, Сулейма сумела разглядеть разломанные уродливые силуэты колонн, выступавших из земли, подобно лапам дохлого паука. Стервятников было много – должно быть, недавно здесь умер кто-то крупный – и да, большая тень действительно оказалась виверном. Небольшим, еще подростком, но уже достаточно смертоносным. Издав трубный крик на высокой и красивой ноте, которая и близко не походила на гремящий бас взрослого хищника, виверн взвился и исчез из виду.

Атеми напряглась от шеи до хвоста и в знак протеста встала на дыбы. Но присутствие такого количества стервятников было хорошим знаком. Оно говорило о том, что львиная змея недавно кого-то прикончила, а львиную змею, которая переваривает добычу, будет легче убить. Сулейма крепко сжала лук, стиснула зубы и направила лошадь вперед.

Ветер сменил направление, и воздух стал едким из-за исходившего от львиной змеи густого смрада. Атеми попятилась и остановилась, раздувая ноздри, – ее глаза закатились, а блестящие от пота бока тяжело поднимались и опускались. Сулейма скользнула на землю, высвобождаясь от страха дрожащей кобылы, и взяла в руки св

е оружие. Атеми негромко фыркнула сквозь ноздри, но стояла смирно, как ее и учили. Она не станет впадать в истерику.

Может быть.

Хотя, если подумать, Сулейму учили не охотиться на львиную змею в одиночку, но вот же она, здесь, приноравливает дрожащую стрелу к дрожащему луку, а на бедре у нее болтается не знавший крови меч. Мысль о том, чтобы прикончить львиную змею, или даже парочку, казалась Сулейме довольно неплохой, только когда ее живот был полон уски.

Но первой воительнице удалось это совершить, – напомнила она себе. – Причем дважды. Я должна это сделать, если хочу стать зееравашани. Я – воительница.

И сегодня не самый худший день, чтобы умереть.

Однако где-то на задворках подсознания витала другая предательская мысль: Лучше бы я отправилась удить рыбу.

Сулейма храбро шагнула вперед и поморщилась, жалея, что не надела ботинки вместо сандалий. Ее ступни были жесткими, как старая кожа, но песок, за фик, был в этих местах раскален добела. Она ушла в тень, надеясь, что здесь земля прохладнее. Но оказалось, что это не так, хоть Сулейму и пробрало порывом такого ледяного ветра, что руки покрылись мурашками, а кожа на затылке нервно натянулась. Проходя по полосатым черно-красным камням, девушка почувствовала, что воздух стал гуще и прохладнее. Смердело давнишней смертью, но и свежей тоже.

Поднялся ветер, закручивая мелких песчаных духов в издевательском маленьком танце у ее ног, как бы науськивая сделать еще один шаг навстречу смерти. Что-то странное витало в воздухе – ароматное дыхание или слабая нота мелодии, которая казалась Сулейме почти знакомой; а может быть, тень старой угрозы. Девушка прошла чуть дальше вглубь тени, отбрасываемой Костями, и запрокинула голову, как делает тарбок, чуя опасность. Имелось тут что-то пострашнее, чем исходившая от крупных хищников угроза. Что-то здесь не так.

Все это очень глупая затея. – На мгновение ее ум прояснился, и она вздрогнула. – Мне нужно убираться. Я должна немедленно уносить отсюда ноги.

Сулейма перенесла вес тела с одной ноги на другую, намереваясь развернуться и уйти, и забыть обо всех безумных причинах, побудивших ее забраться в такое место.

Где-то неподалеку раздался рев вашая:

Помоги мне!

Голос прозвучал у нее в голове, слабый и исполненный страха, – тот же голос, который она услышала на церемонии. Сулейма оставила размышления и побежала на звук. Воздух схлопнулся у нее за спиной, когда она промчалась мимо Костей и выскочила, моргая, на свет гаснущего солнца. Где-то там, в дальнем и самом темном углу поляны прижимался к земле молодой вашай черно-золотистого окраса, похожий на обожженную статую. Пробивающаяся щетинистая грива и светлые клыки свидетельствовали о том, что особь не достигла еще и половины истинного роста. Горло и грудь вашая, как, впрочем, и песок в округе, были забрызганы яркой кровью. Одна из передних лап вывернулась под неестественным углом. Вашай с вызовом рычал на кучу камней, старых костей и обломков.

Он посмотрел на Сулейму, заглянул ей в самое сердце, и его мысли напоминали последние сладкие ноты утраченной мелодии.

Помоги мне, воительница! Китрен… Ты – моя. Моя. Помоги мне…

Ох, она чувствовала, как его сердце прокачивает кровь по венам; оно было мощным и верным. Воин-поэт, истинный друг, поющий песнь клыков и когтей. Он был ее светом в темном царстве, а она – его, и вместе они…

Поостерегись, китрен. Опасайся львиной змеи!

Стоило этой мысли прозвучать в голове у Сулеймы, как куча обломков зашевелилась и широкая, покрытая оперением голова львиной змеи поднялась высоко в воздух, заслоняя солнце. Она широко открыла пасть, демонстрируя ряды обращенных внутрь зубов, которые переливались ядом, набухавшим на острых, как иглы, кончиках и стекавшим длинными шелковистыми струями. Тварь подобралась к выходу из логова – и ее когти, похожие на черные серпы, скребли по костям и камню, когда чудовище выбиралось на поляну на двух длинных мускулистых конечностях.

Сулейма ахнула от ужаса.

Это был не крошечный младенец, а красно-бурая проклятая старуха-змея. Потрепанный и выцветший гребень с перьями поднялся и задрожал, а мешочки с ядом, которые располагались вдоль челюсти, набухли. Змея с длинным шипящим звуком набрала воздух в рот и издала истошный вопль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить